Когда бандит влюбляется

      Дорога до дома матери прошла в липком тумане, в котором фонило радио «Аня» явно заинтересованная симпатичным спутником-охранником, хотя молодой человек то ли смущенный, то ли равнодушный без особого желания поддерживал эту волну.       Он проводил девушек до самого порога, дождался, пока им откроет статная женщина с пышной фигурой, даже внес сумки в коридор. Сообщил Кире, что остановится в гостинице, попросил номер телефона.       Квартира матери встретила запахом старых книг, лекарствами и тяжелыми духами. Здесь всё было на своих местах: кружевные салфетки на телевизоре, ноты на крышке пианино, фотографии в рамках. Мать встретила её с радостной суетой, но взгляд то и дело цеплялся за дорогую куртку дочери и её непривычно бледное, осунувшееся лицо.       Анька быстро взяла женщину под руку и утянула на кухню, готовить всё к чаепитию, давая Кире время вспомнить и по-новому освоиться в родительской квартире.       Первые несколько дней были похожи на возвращение в детство. Мать сияла. Они затеяли генеральную уборку чуть ли не ритуальную с вытряхиванием ковра и мытьем люстр. Кира, нацепив старый фартук, самозабвенно терла хрусталь, слушая мамины истории о соседях. Аня заливисто смеялась, слушая внимательно и давая свои «экспертные» комментарии. Подружка вообще относилась к маме Киры с особым восхищением. Говорит: «Это не женщина. Королева»       Они втроем пекли пироги, играли в карты и смотрели дурацкие программы по телевизору. Вечерами девушки гуляли по знакомым до боли улочкам или слушали старые песни в исполнении бывшей оперной дивы под аккомпанемент пианино.       В один из вечеров Кира и Аня зашли в местный Дом Культуры. В фойе пахло мастикой и пылью кулис. Они попали на какой-то незатейливый вечер отдыха: играл баян, пожилые пары чинно кружились в вальсе, а молодежь стайками жалась по углам. Кире тоже хотелось переступать с ноги на ногу под музыку в объятиях Гриши. Ей казалось, что если она очень захочет, то сможет привести в эту мирную среду своего мужчину и уговорить остаться здесь, раствориться в этой провинциальной тишине, где самая большая новость — это завоз импортных сапог в универмаг. Но правда была такова — она одна здесь, прячется от чего-то под маминой юбкой, а он где-то там ходит по лезвию ножа.       Следующим днем, Кира выгнала Аню немного погулять, чтобы остаться с мамой наедине и поговорить, получить поддержку в переживаемых переменах в её жизни. Мама сидела в гостиной, пила кофе и читала газету, а фоном шумел телевизор. Кира села рядом, выслушала о делах и тихо начала: — Хочу тебе кое-что рассказать… — Кира сжала пальцами чашку, глядя, как чаинки кружатся в водовороте. — Мам, я встретила мужчину. — Ого, и кто этот счастливец? — мать легко рассмеялась, расправляя салфетку на журнальном столике. — Где вы познакомились? — В ресторане… ну, ты же знаешь, Анька там работает, и я иногда заходила… — Да, да, — мать развернулась к ней, ставя чашку.       Она внимательно оглядела дочь, задерживаясь глазами на тонком золотом браслете, который Кира прятала под длинными рукавами кофт. Это был её оберег, подаренный Гришей во время ужина в уютном, забытом Богом, ресторанчике. — А кто он? Наверняка кто-нибудь влиятельный… банкир, политик? Из «новых»? — Нет, нет… — Кира замялась, понимая, что правда сейчас вырвется наружу, как черная вода. — У него… бизнес.       Мать медленно подняла очки на темечко. Голос ведущего программы из ящика стал звучать слишком громко. — Ты что, связалась с вором? — голос мгновенно стал стальным. — Почему сразу с вором… у него просто, — Кира осеклась.       Она вдруг с ужасом осознала, что ничего толком о Грише, о его деятельности не знает. Для неё он просто был. Да и влезать в это тёмное болото она не хотела, отрицала его, считала, что так будет лучше, но сейчас. Что ей делать сейчас? Кира поняла, что не продумала этот разговор, который теперь опасно накаливался. — Кира, знаю я эти бизнесы! — мать сорвалась на крик. — Ты с ума сошла?! Ты хоть понимаешь своей башкой, что это за человек и какие там дела? Чем ты его там привлекла, а? Молодостью? Красивым личиком? — Понимаю… — едва слышно, робко ответила Кира, вжимая голову в плечи. — Ты одна из этих, что ли, которые по койкам прыгают?! Я тебя не так воспитывала, Кира! — лицо матери пошло красными пятнами. — Они со шлюхами водятся, с проститутками, безотказными девками, потому что не жалко таких! Им всё равно, кого в расход пускать, когда прижмет! — Он собирается жениться! — выкрикнула Кира, пытаясь защититься этой фразой, как щитом. — На ком?! На тебе, что ли?! — мать горько рассмеялась. — Нет, милая моя, он тебя прожует и выплюнет на обочину. А если не он, то его дружки или враги. И глазом не моргнут — задушат ремнем или кровавым галстуком. Ты не такая, Кира, ты же достойная девочка, а не прошмандовка… Хотя, раз у нас пошли такие разговоры, ты уже поди успела перед ним ноги раздвинуть. Замуж она собралась, ха! За убийцу и вора! — мать вскочила, заметалась по гостиной, держась за голову. — Представляешь, что с тобой будет рядом с таким? А если его убьют или посадят? Тебя же за соучастие потащат! Кто поверит, что ты «не знала»? Вот ты в куртке фирменной разгуливаешь и в сапогах французских! На чьи деньги это куплено, дура?! Какая эта жизнь! Ну уж нет, дорогая моя, не быть этому. Прекращаем любые встречи, всякое общение и занимаемся учебой. Слава Богу, ты ко мне приехала. Побудешь здесь, запремся на все замки. Пусть за это время его другая баба в койку затащит, оприходует, и он забудет о тебе, как о случайности!       Слова матери били наотмашь, лишая воздуха. Вся та нежность, все тихие вечера в загородном доме сейчас затаптывались в грязь этой жестокой, но правдивой логикой. Кира чувствовала, как внутри всё выгорает. Ей хотелось остановить этот поток яда, прекратить унижение любой ценой. — Я беременна, — выплюнула она, не успев подумать.       Воздух в комнате разрядился за секунду. Тишина стала вакуумной. Голова дёрнулась в сторону, кожу обожгло огнём. Мать замерла на полуслове, её глаза расширились, отражая смесь ужаса и брезгливости. Только что со всей силы, на которую была способна, женщина звонко хлестнула ладонью по щеке Киры словно жгутом. Девушка не вскрикнула лишь медленно повернула лицо обратно, глядя на мать сквозь пелену слез и осознала, что спалила дотла мосты. И теперь её ждет только один человек.       Женщина извинялась, плакала, утешала и говорила, что всё можно исправить, что можно убить ребенка, которого не существует ведь между ними ничего еще не было. Эти слова раздирали Киру, а внутренне она ощущала эту маленькую смерть по-настоящему. Девушка молча кивала, соглашаясь со страшными словами, которые говорила мать, переполненная переживаниями.       Когда шок спал, а слёзы высохли, оставив на щеках стягивающую плёнку, в соседней комнате за стеной слышалось сладкое сопение спящей матери, которая несколько часов назад предлагала смыть кровью несуществующий позор. Кира приняла решение.       Она двигалась бесшумно, как тень и даже не зажгла свет. В темноте нащупала свою сумку, наспех запихала туда вещи. Сама надела всё, что мать назвала метками беды и теперь являющиеся единственным, что связывало её с реальностью. Той реальностью, где кроме него никого нет.       Дверь квартиры тихо щелкнула. Кира вышла в холодный подъезд, борясь с желанием обернуться, но устремив свой взгляд вперед, смело шагнула на улицу. Гостиница «Заря» находилась в трех кварталах. Это было старое советское здание с тусклыми лампочками и сонным администратором. Кира проскочила мимо стойки, не глядя на женщину с растрепанной укладкой, и взлетела на второй этаж. Хорошо, что она знала номер, это существенно сократило время. Девушка несколько раз постучала кулаком. За дверью послышалась возня, короткий вскрик и глухой удар чего-то тяжелого об пол. Замок щелкнул, и дверь распахнулась. На пороге стоял молодой человек. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас выражало крайнюю степень замешательства. Он был босиком, в одних брюках, с ножом в руке. Она немедленно прошла в глубь небольшого номера. На измятой казенной кровати, в одном нижнем белье сидела Аня. Её волосы были спутаны, помада размазана, а в глазах застыл испуг, смешанный с вызовом.       И почему-то увиденная сцена раздражающе подтвердила оскорбительные слова матери. — Кира? Ты чего… — Аня попыталась прикрыться одеялом, но сделала это неловко, едва не свалившись на пол.       Кира была в замешательстве, но выжженное поле внутри быстро вернуло ей решительность и ярость, с которой она изначально влетела в гостиницу. — Собирайся, — голос Киры прозвучал холодно и сухо. — Быстро. Одевайся, Аня. — Что случилось? — Парниша мгновенно «включился», отпихнув ногой пустую бутылку вина.       Он вгляделся в лицо Киры, его взгляд потяжелел. — Нападение? — Хуже, — бросила Кира, ходя по комнате, собирая одежду всё еще полуголой подруги. — Мы уезжаем. Сейчас же. — Кир, ну ты чего, ночь на дворе! — пискнула Аня, натягивая колготки. — Мы же завтра хотели…       Кира резко развернулась к ней. Молча и со злобой, но на глубине зрачков с мольбой, посмотрела на подругу. Аня впервые наблюдала родного человека в таком состоянии. — Я сказала: одевайся! Жду внизу.       Охранник кивнул, не задавая лишних вопросов. Через десять минут такси гнало на вокзал. Аня сидела на заднем сиденье, нахохлившись и избегая смотреть на Киру. Напряжение в машине висело страшное. Кира прижалась лбом к стеклу, как и в ту ночь после ресторана. Городские фонари мелькали мимо, превращаясь в длинные огненные полосы.       Билеты были куплены на ближайший поезд, места были разбросаны по всему составу и девушка была бесконечно рада, что сможет побыть одна и вновь сделать вид, что её жизнь не разрушилась в очередной раз.       На вокзале их встретили, молодой человек сел за руль и вырулил с привокзальной площади. — Куда едем? — спросил молодой человек, переключая передачу. — В общежитие? — Ко мне, — вмешалась Аня и осторожно взяла Киру за руку.       Кира закрыла глаза. Перед ней возник образ загородного дома, запах ели и горячие ладони Гриши на её талии. Она глубоко выдохнула. — Нет. Вези меня к нему. Домой.

***

      Несколько дней в пустом загородном доме тянулись для Киры как одна долгая ночь. Девушка выходил из спальни только после долгих уговоров домработницы, которая терпеливо и почти как мама заботилась о ней всё это время. Она раз за разом прокручивала в голове всё случившееся с момента первого взгляда Гриши до всхлипа в тамбуре по пути обратно. И её щемило постыдное чувство бессилия.       Когда в коридоре наконец раздались тяжелые, уверенные шаги, она даже не шелохнулась, но сердце её болезненно сжалось. Гриша вошел в спальню стремительно, едва не сорвав дверь с петель. От него пахло холодной погодой и табаком. Увидев её, стоящую у окна, он замер, и его лицо на секунду осветилось непривычным, почти мальчишеским облегчением. От его отражения в стекле панорамного окна, девушку ударило в дрожь. — Не дотерпела, вернулась раньше, — тихо посмеялся он. Голос его звучал хрипло, но мягко.       Он медленно подошел к ней и осторожно обнял со спины. Мужчина собирался поцеловать её хрупкое плечо, но она отдернулась. Плавно развернулась и уперлась ладонями в жёсткую ткань его пальто. Каждая мысль, этот мягкий, но решительный толчок беспощадно жалили её. Гриша замер. Улыбка мгновенно сошла с его лица, а взгляд, ставший острым, зацепился за красный след на её лице. — Что произошло? — набравшись воздуха, спросил он. — Что с щекой? — С мамой поругалась, — Кира отвернулась, не желая видеть его жалость или гнев. — За что? — он шагнул еще ближе, заставляя её чувствовать жар своего тела, но девушка отступила. — Неважно.       Кира набравшись смелости, начала самый тяжёлый разговор в её жизни. Выплеснула все эмоции и чувства, все свои переживания, страхи, сомнения. Настолько откровенно, что это было похоже на исповедь перед смертью. Кира рассказала всё, что произошло в родном доме, объяснила причину своего досрочного возвращения. Единственное, о чем она умолчала, это об эпизоде в гостинице. Кира не хотела сейчас говорить об Ане и охраннике — это казалось слишком мелким на фоне того пепелища, что осталось у неё в душе. Гриша слушал молча, не перебивая, не задавая вопросов. Девушка видела, как желваки ходят на его скулах. — Она права, — сказала Кира, согласившись с мамой, когда слова закончились. Она подняла на него взгляд, в котором не осталось ничего, кроме усталости. — Мы обречены и ничего у нас не будет. Всё кончено. — Нет, не кончено, — отрезал он. Голос прозвучал как удар хлыста. — Я ухожу. — Нет. — Я оставляю тебя и ты оставь меня в покое. — Нет, не оставлю. — Перестань. Хватит. Это конец, — Кира почти шептала, пытаясь достучаться до него. — Я сказал «нет». Я не разрешаю. Я не отпускаю. — стоял на своём. — Да почему?! — сорвалась она на крик, ударив кулаками по его груди. — Да потому что ты жена моя! — рявкнул он в ответ, перехватывая её руки и намертво прижимая к себе.       Кира замерла, глядя в его потемневшие глаза. Затем горько рассмеялась — этот смех был криком безнадежности. Гриша невольно вздрогнул. — Я тебе не жена, — выдохнула она, качая головой. — Мы не женаты. Забудь обо мне. Прощай.       Кира толкнула его так сильно, что невольно напугалась. Не оборачиваясь, девушка бросилась бегом из дома, чтобы не передумать, чтобы не вернуться к нему, не зарыться в его сильные, полные заботы объятия. Конечно, он побежал за ней. Кира вылетела на крыльцо, едва не поскользнувшись на влажных от ночного тумана ступенях. Южная ночь была чёрной и промозглой, с моря тянуло резким, соленым холодом, который пробивал даже плотную куртку. Гравийная аллея, ведущая к воротам, блестела от недавнего дождя. Ей казалось, что если она сейчас добежит до дороги, если выскочит за пределы этой территории, то всё закончится. Забудется и кошмарная ссора с мамой и эти отношения.       Она не слышала шагов из-за громко бьющегося сердца, но почувствовала его присутствие спиной — как приближающуюся грозу. — Кира! — низкий голос разрезал воздух.       Она не обернулась, только прибавила ходу, переходя на бег. Через секунду пространство за спиной схлопнулось. Сильная рука настигла её, перехватив за талию и буквально вырывая из этой липкой темноты. — Отпусти меня! Гриша! — Кира забилась в его руках, извиваясь и пытаясь отбиться.       Ляхов не проронил ни слова, просто перехватил её поудобнее и одним резким, отточенным движением закинул себе на плечо. Весь мир перевернулся и теперь перед глазами была только его широкая спина в черном пальто и влажные камни аллеи под его тяжелыми шагами. — С ума сошел! Поставь меня! Гриша! Опусти на землю или я возненавижу тебя! — она колотила его по пояснице, чувствуя под кулаками непоколебимую мощь.       Ляхов внес её обратно в дом, невозмутимо, даже не запыхался, несмотря на её сопротивление. Гриша поднялся на второй этаж, вошел в спальню и только там, у самой кровати, осторожно сгрузил её на пол. Он не выпустил её сразу, прижал к себе, крепко держа за плечи, заставляя смотреть в свои глаза, в которых сейчас плескалось что-то пугающе темное. — Набегалась? — негромко спросил он.       В его голосе не было ярости, только пугающая уверенность человека, который вернул сво — Слушай меня. Ты можешь бить посуду, можешь кричать, можешь ненавидеть меня хоть до самого утра. Но из этого дома ты выйдешь только со мной. Поняла?       Кира стояла перед ним, тяжело дыша, со спутанными волосами и горящими от обиды глазами. Весь план рухнул, не успев реализоваться. — Кира, ты поняла меня? — леденящим спокойствием переспросил он. — Я не хочу быть с тобой! Я не твоя собственность! Ненавижу тебя! — рявкнула она ему в лицо. — Тогда не смотри на меня так, — ухмыльнулся Гриша. — Не смотри на меня глазами полными любви! — Ты не можешь держать меня здесь! Или что, запрешь меня? — протестовала Кира. — Надо будет — запру!              Девушка начала его бить, он подставился. Пусть, если это поможет ей успокоиться. Когда она устала, то Гриша обнял её, покрыл поцелуями щёки. По его рубашке расплылось алое пятно. — Вот об этом я и говорю, — пробубнила Кира и стянула с мужчины пальто, расстегнула пару пуговиц рубашки и увидела, как на ране под ключицей разошлись швы.       Девичьи глаза снова наполнились слезами. — Кира, просто доверяй мне. Всё решу, если надо будет всё брошу и мы уедем. Ни одна слеза не упадет с твоих ресниц. — То, что ты просишь у меня — это сверх моих сил. Я так не могу. — Почему ты всё время думаешь, что одна? С чего ты решила, что мне не тяжело? Что для меня это легко и просто? Почему ты бежишь от трудностей, оставляя меня одного? Почему ты выставляешь меня трусом и слабаком, который не может защитить свою женщину? Защитить то, что ему дорого? Это оскорбляет и унижает меня. Мне тоже больно, Кира, но мы нужны друг другу. Мы должны быть вместе против всех обстоятельств.       Смотря на то, как алое пятно пропитывает белую ткань, Кира вдруг почувствовала резкий укол стыда. Она так усердно жалела себя, так самозабвенно строила из себя жертву, что ни разу не подумала — а каково было ему? Она бросила его в самый тяжелый момент, прикрываясь заботой, а на самом деле просто бежала от ответственности. Она заставила его проходить все испытания в одиночку, вставляя палки в колёса своими истериками. Осознание, насколько эгоистичным было её решение бросить его одного на этом пепелище, прикрываясь высокими мотивами, пришлось обухом. — Прости… — едва слышно выдохнула она, и её пальцы, еще минуту назад сжимавшиеся в кулаки, теперь дрожащими, но нежными движениями коснулись его кожи.       Кира потянула его на край кровати, заставляя сесть, и начала осторожно, сантиметр за сантиметром, освобождать его от мокрой одежды. Она действовала сосредоточенно и бережно, стараясь искупить каждое свое жестокое слово этой тихой заботой. — Что делать? Гриша, пожалуйста, скажи, что надо сделать? — На кухне в ящике есть аптечка и скажи охране, чтобы позвонили куда надо.       Кира вылетела из комнаты. Спустя минуту снизу донеслось суетливое хлопанье шкафчиков и ящиков. Она принесла аптечку и, закусив губу от подступающих слез, принялась обрабатывать рану, бережно вытирая кровь пропитанными водкой марлевыми бинтами. Девушка пыталась залечить не столько эту рану, сколько невидимую, которую сама же нанесла ему своими словами и действиями.       Спустя час, когда дом наполнился гулким эхом шагов и негромкими голосами охраны, приехал врач — немногословный мужчина с тяжелым взглядом. В комнате сразу запахло спиртом и лекарствами. Доктор вколол лидокаин, но то ли доза была мала, то ли организм Гриши, разогнанный адреналином и бессонной ночью, отказывался сдаваться химии. Он всё равно чувствовал каждое движение иглы. Кира не отходила ни на шаг, вцепившись пальцами в спинку стула так, что побелели костяшки. Она смотрела, как игла протыкает кожу, как стягиваются края. Ляхов сидел неподвижно, вцепившись здоровой рукой в край матраса, и лишь изредка, когда врач затягивал узлы прямо на живой, воспаленной ткани, он срывался на глухое, утробное рычание. Этот звук каждый раз заставлял Киру вздрагивать, будто шили её саму. Она видела, как на его лбу выступает крупный пот, а жилы на шее вздуваются от напряжения. Врач, закончив работу, сухо наказал девушке менять повязки трижды в день, следить за температурой и не давать Ляхову вставать. Гриша на наставления лишь криво ухмыльнулся, но спорить не стал — слишком много сил отнял этот бесконечный день. Когда за толпой закрылась дверь и в доме наконец воцарилась тишина, Кира расправила постель, помогла Грише удобно улечься и погасив свет, легла рядом. Девушка же долго лежала рядом, боясь пошевелиться, прислушиваясь к его ровному дыханию, запаху лекарств, присматривалась к дрожащим ресницам закрытых глаз. — Отдыхай, — едва слышно прошептала она. — Я буду рядом.       Прижавшись губами к его плечу, выдохнула: «я люблю тебя». Гриша уснул тяжелым, глубоким сном человека.       Утром Кира подорвалась ни свет, ни заря. Первым делом, она на подносе отнесла стакан воды и две таблетки обезболивающего, затем она сварила кашу, кофе и сделала бутерброды. Отварила яйца, почистила их, разрезала. Когда всё было готов, она тихонько поднялась в спальню и подошла к кровати. Размеренное дыхание её успокоило. Девушка невесомо поцеловала его в щеку и вышла из комнаты.       Кира крутилась возле него, как медсестра над тяжелобольным. Приносила чай, поправляла подушки и с какой-то фанатичной сосредоточенностью меняла бинты, бережно промывая рану. — Кир, я не инвалид, еще могут шевелить руками, — с легкой улыбкой сообщил он. — Хорошо, ешь сам, но не спеши, пожалуйста, — очнулась девушка, передавая тарелку супа ему в руки.       Гриша, обычно не терпящий слабости и чрезмерной опеки, на удивление покорно принимал её заботу, молча наблюдая за аккуратными, точными движениями. Каждый раз, когда она касалась его кожи, он замирал, и в этом было больше нежности, чем в любых словах. Казалось, за стенами этого дома перестал существовать весь остальной мир. Существовала только эта комната, белые бинты и их общее, выстраданное спокойствие.