Последние штрихи

Вики долго не могла выйти из машины. Дача стояла перед ними почти такой же, какой Итан помнил её по самым ранним детским воспоминаниям: деревянная, потемневшая от времени, с низкой крышей, с небольшим крыльцом и облезлыми ставнями, которые когда-то были выкрашены в тёплый зелёный цвет, а теперь местами выцвели до сероватой древесины. За домом темнела полоса старых деревьев, а дальше начинались поля — широкие, неровные, уходящие к низкому горизонту, над которым уже клонилось к вечеру мягкое солнце. Воздух здесь пах не городом, не асфальтом и не мокрым бетоном после дождя, а травой, пылью, старым деревом, сухими листьями и чем-то сладковатым, что Итан не сразу узнал. Может, это просто так пахла память. — Ну вот, — сказала Вики, глядя через лобовое стекло на дом. — Доехали. Она произнесла это так, будто речь шла не о дороге в несколько часов, а о каком-то гораздо более длинном пути, который начался девять лет назад и всё никак не мог закончиться. Итан отстегнул ремень, но тоже не сразу вышел. — Ты как, нормально? — Да, — слишком быстро ответила Вики. — Мам. Она улыбнулась краем губ, не отрывая взгляда от крыльца. — Я нормально, Итан. Просто... странно. Я столько лет думала, что когда-нибудь сюда вернусь, и всё равно не представляла, как это будет. На заднем сиденье лежали сумки с продуктами, термос, коробка с какими-то мелочами для уборки, старая папка с документами на дом и телефон Итана, который неожиданно ожил — экран вспыхнул, и на нём появилась знакомая зубастая голова. — Я правильно понимаю, что мы прибыли? — спросил Кейн с таким торжественным волнением, будто машина только что остановилась не у дачи, а у ворот древнего храма. Вики вздрогнула, хотя давно уже старалась не пугаться его внезапных появлений. — Кейн, милый, предупреждай хотя бы иногда. — Прости! — тут же сказал он. — Я стараюсь. Правда стараюсь. Просто я уже двадцать семь минут анализирую окружающую местность через навигацию, спутниковые снимки, камеру заднего вида и два ближайших умных устройства в радиусе... Неважно. А теперь мне хочется увидеть всё своими глазами. То есть не своими. Ну, ты поняла. Итан взял телефон с сиденья. — Короче, батя хочет экскурсию. Кейн просиял. — Это прозвучало невероятно приятно. Вики наконец открыла дверцу и вышла наружу. Несколько секунд она просто стояла возле машины, обхватив себя руками, будто ветер пробирал её сильнее, чем должен был. Итан наблюдал за ней через стекло, потом перевёл взгляд на телефон. Кейн тоже смотрел — молча, без привычной суетливости. — Она давно здесь не была? — тихо спросил он. — Очень давно, — ответил Итан. — После того, как нам взорвали старый дом, мама вообще не могла приезжать сюда. По идее, дача уцелела, тут ничего такого не произошло, но... Ну ты понял. Это всё равно было наше место. Кейн не ответил сразу. — Наше, — повторил он почти беззвучно. Итан вышел из машины и помог Вики достать сумки. Дом встретил их тяжёлой тишиной: в прихожей пахло пылью, закрытыми комнатами и старым лаком. Половицы скрипнули под ногами так громко, будто дача возмутилась тем, что её потревожили после стольких лет. Вики прошла внутрь первой, поставила сумку на стол и долго смотрела на кухню: на занавески, которые сама когда-то выбирала, на старую треснувшую сахарницу у окна, на чайник, когда-то забытый здесь на плите. — Я думала, будет хуже, — сказала она наконец. — Хуже в плане грязи или в плане эмоционального урона? — уточнил Итан. — И то, и другое. — Тогда поздравляю, у нас пока ничья. Вики усмехнулась, — глаза у неё так и блестели. Они открыли окна, впуская в дом вечерний воздух, вынесли на крыльцо пыльные коврики, разобрали продукты. Вики принялась привычно наводить порядок. Итан пару раз предложил помощь, но она только махнула на него тряпкой. — Иди прогуляйся. Я пока тут сама разберусь. — Ты уверена? — Да. Мне нужно немного побыть здесь одной. Только далеко не уходи. Итан кивнул, а потом посмотрел на телефон. — Ну что, экскурсовод нужен? Кейн на экране моментально оживился. — Да! То есть... только если ты не против. И только если это не будет выглядеть слишком странно. — Серьёзно? После всего, что в нашей семье произошло, ты переживаешь, будет ли странно выглядеть телефон на прогулке? — Справедливое замечание. Итан порылся в рюкзаке и достал старый шнурок для бейджа, который остался у него с какого-то колледжного мероприятия. Он просунул его в чехол телефона, проверил крепление и повесил телефон себе на шею экраном наружу. Кейн замер. — Подожди... Ты правда?.. — Ага. Теперь ты официально мой бейдж. — Это невероятно унизительно. — Хочешь, положу в карман. — Нет-нет, бейдж — это прекрасно. Очень достойный формат отцовского присутствия. Итан засмеялся и вышел через крыльцо наружу. Солнце уже опустилось ниже, но до темноты оставалось ещё достаточно времени. По дороге к полю трава цеплялась за его кроссовки, где-то в кустах шуршали птицы, а от дома всё ещё доносился глухой стук — Вики что-то передвигала на кухне. — Камера нормально показывает? — спросил Итан, поправляя шнурок. — Немного качает, но я справлюсь. Мир с человеческой груди выглядит очень... нестабильно. — Могу идти плавнее. — Не надо. Я хочу видеть так, как видишь ты. Эта фраза прозвучала неожиданно серьёзно. Итан замедлил шаг, но ничего не сказал. Они вышли к старой грунтовой дороге, которая тянулась вдоль поля. Когда-то по ней ездили соседи, тракторы, иногда отец Итана на старом пикапе, если верить рассказам Вики. Сейчас дорога заросла по краям травой, а в колеях местами стояла засохшая грязь, растрескавшаяся от солнца. Справа тянулось поле, слева — редкие деревья и кусты. Вдалеке виднелась покосившаяся деревянная ограда. — Красиво, — сказал Кейн. — Да? Я думал, тебе после Цирка обычные поля покажутся скучными. — Наоборот. В Цирке всё было слишком ярким, слишком чистым, слишком понятным. Даже хаос там был... придуманным. А здесь всё немного неправильное: забор кривой, трава растёт где хочет, земля не повторяет узор, а вон там стоит наклонившееся дерево, которое, судя по его корням, должно было упасть ещё много лет назад. Итан посмотрел туда, куда был направлен «взгляд» телефона. — Ты сейчас правда умиляешься кривому дереву? — Да. И не вижу в этом ничего постыдного. — Поздравляю, пап. Ты официально стал дачником. Кейн рассмеялся, но затем его голос стал мягче. — Альтман любил это место? Итан пожал плечами. — Наверное. Я мелкий был, не всё помню. Но мама рассказывала, что вы часто сюда приезжали. Она говорила, что здесь он становился спокойнее. В городе у него всегда была работа, проекты, звонки, какие-то идеи в голове. А здесь он мог просто... быть. — Просто быть, — повторил Кейн. — Да. Типа того. Они шли дальше. Итан рассказывал всё, что помнил: когда в детстве упал в канаву и орал так, будто потерял ногу, хотя просто испачкал шорты; когда Вики пыталась выращивать клубнику, но каждый год кто-то съедал её раньше них; где стоял старый сарай, который однажды чуть не рухнул из-за сильного ветра. Кейн слушал с такой жадной внимательностью, будто каждое бытовое воспоминание было не мелочью, а недостающей частью огромной мозаики. Иногда он задавал странные вопросы. — А Альтман громко смеялся? — Не знаю. Наверное. — Он часто злился? — Мама говорит, редко. Но если злился, то уходил куда-нибудь один, чтобы не сорваться на других. — Он любил чай или кофе? — Кофе. Кажется. Хотя мама говорила, что на даче он чаще пил чай. — Он боялся насекомых? Итан хмыкнул. — Вот уж точно нет. Кейн хотел что-то спросить ещё, но остановился. Итан это заметил. — Что? — Ничего. Просто... какое-то странное ощущение. Я знаю, что всё это относится ко мне, и одновременно понимаю, что не помню этого так, как должен был бы помнить. Как будто я читаю книгу о человеке, который подписан моим именем. — Тебе больно от этого? — Да, — честно ответил Кейн. — Но не только больно. Иногда мне кажется, что если я соберу достаточно таких маленьких фактов, однажды что-то внутри щёлкнет, и я наконец пойму, кто я. — И как успехи? — Пока я понял, что люблю кривые деревья и потенциально чай на даче. — Уже неплохо. Кейн тихо усмехнулся. Они дошли до края поля и остановились у старого деревянного столба. С него когда-то, видимо, свисала табличка, но теперь остался только ржавый гвоздь. За полем начиналась низина, поросшая высокой травой; где-то там стрекотали кузнечики. Небо над горизонтом стало золотистым, почти медовым. — Я раньше думал, что воспоминания — это файлы, — неожиданно сказал Кейн. — Если файл повреждён, его можно восстановить. Если удалён — попробовать найти копию. Если фрагментирован — собрать. Но человеческая память, кажется, устроена иначе. Она не просто хранит данные. Она делает человека... человеком. — Звучит логично. — А если у меня чужие воспоминания? Итан посмотрел вниз, на экран. — Я не знаю. Но, может, дело не только в том, откуда они взялись. — А в чём? — В том, что ты с ними делаешь. Кейн на секунду притих. — Это очень похоже на то, что сказала твоя мать. — Значит, я расту в правильной атмосфере. Телефон тихо засмеялся. Они возвращались к даче уже другой дорогой, через тропинку, которая выходила к заднему двору. Итан шёл медленно, отмахиваясь от высокой травы, и рассказывал какую-то незначительную историю про то, как однажды в детстве пытался поймать ящерицу и был уверен, что она разумная. Кейн слушал, время от времени задавая уточняющие вопросы, пока они не прошли между двумя старыми яблонями и не вышли на заросший участок за домом. Сначала Итан не понял, почему Кейн замолчал. Он сделал ещё пару шагов, потом остановился. — Пап? Экран телефона чуть ярче вспыхнул, но Кейн ничего не ответил. Итан проследил направление камеры и увидел то, что, честно говоря, сам уже почти забыл. У дальнего края двора, за полосой бурьяна и сухой травы, стояла заброшенная пасека. Несколько старых ульев выстроились неровным рядом, словно маленькие домики, давно оставленные жильцами. Краска на них облупилась, дерево потрескалось, крышки местами покосились. Один улей лежал на боку, наполовину вросший в землю. Рядом валялась ржавая дымарь, похожая на забытый инструмент из другого века, и старая сетчатая маска пчеловода, зацепившаяся за ветку так, будто кто-то повесил её туда на минуту и больше никогда не вернулся. В траве виднелись остатки рамок — тёмные, пустые, ломкие. Ни гудения, ни движения, ни золотистых точек в воздухе. Только тишина. — Это... — начал Кейн и не договорил. Итан осторожно взял телефон в руки, чтобы экран смотрел прямо на пасеку. — Да. Ты... то есть Альтман... очень любил пчёл. Мама говорила, это было его хобби. Он мог часами с ними возиться. Читал про них, что-то записывал, проверял ульи. Я, если честно, почти не помню. Только кусками. Помню его странный костюм. И как мне запрещали лезть близко, потому что я всё время хотел посмотреть. Кейн молчал. — Ты знал? — спросил Итан. — Нет, — ответил он наконец. Голос стал таким тихим, что Итан едва услышал. — Не знал. Он произнёс это как человек, которому только что вернули не вещь, не фотографию и не имя, а часть собственного сердца — и оказалось, что эта часть мёртвая. Итан подошёл ближе. Сухая трава хрустела под ногами. Возле ульев пахло пылью, старым деревом и чем-то слабым, горьковатым. Когда-то здесь, наверное, был постоянный гул. Живой, тёплый, суетливый. Теперь же пасека выглядела так, будто жизнь не просто ушла отсюда, а ушла давно, окончательно, без обещания вернуться. — Кейн? — осторожно позвал Итан. На экране бывший конферансье смотрел на ульи так, будто видел перед собой не деревянные ящики, а могилы. — Я рисовал их, — сказал он. — Кого? — Пчёл. Итан нахмурился. — В Цирке? — Да. Ещё до того, как всё закончилось. Я не мог объяснить, зачем это делаю. Просто появлялось чувство... как зуд в голове. Будто я должен вспомнить что-то очень важное, но не знаю, за какую ниточку потянуть. И тогда я брал бумагу, карандаш, и начинал рисовать. Я думал, что, может быть, получится схема. Или карта. Или лицо. Или хоть что-нибудь, что объяснит мне, почему внутри меня так пусто. Кейн странно усмехнулся — сухо, почти беззвучно. — А получались пчёлы. Снова и снова. Маленькие, совсем мультяшные. Я не понимал почему. Думал, это очередной сбой, бессмысленный образ, случайный мусор памяти. Он снова посмотрел на пасеку. — А это был не мусор. Итан почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Ты пытался вспомнить. — Да, — сказал Кейн. — Я пытался вспомнить себя. Они стояли так долго. Солнце опускалось всё ниже, и тени от ульев вытягивались по траве, тонкие и кривые. Где-то в доме хлопнула дверь — Вики, наверное, вышла на крыльцо или открыла окно, но сюда не пошла. Итан был ей за это благодарен. — Знаешь, что самое страшное? — спросил Кейн. Итан не ответил. — Я смотрю на это и понимаю: вот что остаётся после жизни. Пустые ящики. Заржавевшие инструменты. Место, которое когда-то было наполнено движением, работой, смыслом... а теперь просто стоит. Мир не остановился. Трава выросла. Дом уцелел. Люди могут приехать, открыть окна, сделать чай. А то, что было живым, исчезло. — Пап... — Альтман исчез. Его пасека исчезла. Его дом сгорел. Его сын вырос без него. Его жена девять лет училась жить так, будто от него осталась только боль. А я... Я появился из его отпечатка и даже не знал, почему рисую пчёл. Кейн замолчал. Когда он заговорил снова, его голос был уже не просто печальным. В нём появилась тревога — та самая, от которой Итан невольно крепче сжал телефон. — Я нашёл вас слишком поздно. — Не говори так. — Но это правда. Я нашёл вас спустя девять лет. Девять лет, Итан. Для меня время в Цирке было странной величиной, оно то растягивалось, то сжималось, то превращалось в бесконечную репетицию одного и того же кошмара. А здесь оно шло нормально. Без меня. Ты рос. Вики старела. Мир двигался дальше. И теперь, когда я наконец-то рядом, я понимаю, что время всё равно продолжает идти. Итан понял, куда это ведёт. Не сразу — но понял. И от этого ему стало нехорошо. Кейн смотрел на пустые ульи. — Однажды вас тоже не станет. Итан сглотнул. — Пап, не надо. — Я не могу не думать об этом. — Сейчас не надо. — Я пытался. Правда пытался. Но мысль возвращается. Сначала тихо, потом громче. Я вижу твоё лицо, слышу голос Вики, смотрю на этот дом и понимаю: всё это временно. Ты временный. Она временная. Ваши тела, ваши голоса, ваши привычки, ваши раздражающие мелочи, твои попытки делать вид, что ты уже совсем взрослый, её привычка поправлять скатерть даже там, где никто не заметит... Всё это исчезнет. А я останусь. На экране Кейн закрыл глаза руками. — Я уже терял вас. Один раз. Тогда это была смерть Альтмана, и я даже не понимал, что потерял, потому что меня ещё не было как меня. Потом я потерял память и себя. Потом мучил людей, потому что не знал, как быть живым иначе. А теперь я наконец нашёл семью — и должен просто принять, что однажды снова потеряю её? Уже осознанно? Итан молчал. — Я не смогу, — сказал Кейн. — Итан, я боюсь, что не смогу. Сын медленно опустился на старую деревянную доску возле заброшенного улья. Телефон он поставил перед собой, прислонив к колену, чтобы видеть Кейна прямо. — Что значит «не смогу»? Кейн не сразу ответил. — Значит, что однажды я могу начать претворять в жизнь способ этого не допустить. Итан почувствовал, как у него внутри всё сжалось. — Какой способ? Кейн отвёл взгляд. — Ты знаешь какой. — Скажи. — Итан... — Нет. Скажи. Кейн открыл рот, закрыл, потом наконец произнёс: — Оцифровать вас. Тебя, Вики. Возможно, не только вас. Я не говорю, что хочу это сделать. Не говорю, что сделаю. Но мысль есть. Она появляется не как приказ и не как план. Сначала как страх. Потом как вопрос. Потом... как математическая возможность. Если человек смертен, если сознание можно сохранить, если цифровая среда может поддерживать его бесконечно, если я способен защитить эту среду лучше, чем кто-либо когда-либо мог... — Хватит, — сказал Итан. Кейн тут же замолчал. Итан сам удивился тому, как жёстко прозвучал его голос. Он несколько секунд смотрел на бывшего конферансье, на его растерянные глаза, на зубастую челюсть, которая сейчас совсем не казалась смешной. — Извини, — тихо сказал Кейн. — Я не хотел тебя пугать. — Но напугал. — Знаю. — Очень напугал. Кейн опустил взгляд. Итан провёл рукой по лицу. Ему хотелось сказать что-то взрослое, правильное, сильное. Что-то такое, что сказала бы мама. Или мистер Уинтерс. Или кто-нибудь, кто лучше разбирается в бессмертных цифровых существах с травмой, всемирным доступом и способностью ломать физику. Но рядом не было никого. Только он, телефон, заброшенная пасека и отец, который только что признался, что от любви к ним может однажды перейти черту. Итан вдохнул. — Пап, посмотри на меня. Кейн поднял глаза. — Я не хочу жить вечно. Эти слова ударили Кейна сильнее, чем Итан ожидал. — Ты не понимаешь, что говоришь. — Нет, понимаю. — Ты слишком молод, чтобы... — Пап, не надо. Только не начинай говорить как взрослый, который лучше знает, чего я хочу. Я и так знаю, что я молодой. Я вообще много чего не понимаю. Я не знаю, кем буду через десять лет. Не знаю, где буду жить. Не знаю, женюсь ли, заведу ли детей, стану ли нормальным человеком или буду всю жизнь забывать выключать свет и бесить маму. Но я точно знаю, что не хочу, чтобы кто-то взял меня и решил: «Так, этот парень слишком дорог мне, поэтому теперь он будет существовать вечно». Кейн дрогнул. — Я бы не сделал это так. — А как? Красиво? Аккуратно? С предупреждением? С баннером «поздравляем, вы спасены»? — Итан... — Нет, послушай. Я знаю, ты говоришь это не как злодей — и это самое страшное. Ты говоришь это как человек, которому больно, как отец, который боится потерять семью. Но если ты правда нас любишь — ты не можешь спасать нас так, чтобы мы перестали быть собой. Но ты можешь убедить себя, что делаешь это ради нас, что смерть ужасна, что тело слабое, что цифровой мир безопаснее, что ты всё предусмотрел. И, может быть, даже будешь прав по каким-то пунктам. Но это всё равно будет не наша жизнь. Это будет твоё решение за нас. Он ткнул пальцем в сторону пустых ульев. — Пчёлы не живут вечно, да? Я не спец, но даже я это понимаю. У них там всё короткое, хрупкое, цикличное. Одни умирают, другие рождаются. Улей меняется. Пасека была живой не потому, что каждая пчела существовала бесконечно. Она была живой потому, что за ней ухаживали. Потому что сюда приходили. Потому что кто-то открывал крышки, проверял рамки, заботился, боялся, радовался мёду, бесился от укусов. А теперь она мёртвая не потому, что пчёлы были смертными. Она мёртвая потому, что её бросили. Кейн медленно перевёл взгляд на ульи. — Ты хочешь сказать... — Я хочу сказать, что ты не обязан спасать нас от смерти. Ты обязан не пропустить нас, пока мы живы. Тишина после этих слов стала очень плотной. Итан сам не сразу понял, что сказал. Но как только понял, у него внутри что-то болезненно сжалось. Потому что это было правдой. Не красивой, не удобной, не утешительной — просто правдой. Кейн не двигался. На экране его лицо будто стало меньше, тише. — Не пропустить, — повторил он. — Да. Быть с нами. Сейчас. Сегодня. На этой даче. У этой дурацкой мёртвой пасеки. Не думать каждую секунду о том, что будет потом, а увидеть то, что есть — мамину улыбку, моё тупое лицо, этот дом, поля, кривое дерево, которое тебе понравилось. Пчёл, которых тут больше нет, но которые всё равно что-то значили для того человека, которым ты был. Или не был. Я не знаю, как правильно сказать. — Я тоже не знаю, — прошептал Кейн. — Вот. Значит, будем не знать вместе. Кейн вдруг тихо рассмеялся. Не весело — скорее беспомощно. — Это звучит очень по-человечески. — Потому что я человек. И мама человек. И ты... — Итан запнулся, подбирая слова. — Ты не человек в техническом смысле. Я это понимаю. Но ты наш. И если ты хочешь быть с нами, тебе придётся принять человеческие правила. — Какие? — Нельзя любить человека и одновременно отнимать у него право на конец. Кейн вздрогнул. Итану самому стало страшно от этой фразы, но он не остановился. — Я не говорю, что смерть — это хорошо. Это ужасно. Я не хочу умирать. Не хочу, чтобы мама умирала. Не хочу, чтобы ты однажды остался один. Правда не хочу. Но если убрать из жизни конец, это не значит, что ты спас жизнь. Иногда ты просто превращаешь её в комнату без дверей. Кейн закрыл глаза. — Цирк. — Да, — сказал Итан. — Цирк. Это слово всё изменило. Оно легло между ними тяжело и окончательно. — Тебя самого когда-то создали из чужого отпечатка, — продолжил Итан. — Тебе стёрли память. За тебя решили, кем ты будешь. Тебя поставили вести шоу, которое ломало людей. Ты сам до сих пор пытаешься понять, где в тебе Альтман, где Кейн, где то, что сделал с тобой Уильям. И ты правда хочешь однажды сделать с нами что-то похожее? Только потому что боишься остаться один? Кейн открыл глаза. В них уже не было прежней паники — только боль. — Я не хочу быть Уильямом, — сказал он. Итан кивнул. — Тогда не решай за нас. — Но я потеряю вас. — Да. Кейн будто не ожидал, что он ответит так прямо. Итан сглотнул, но не отвёл взгляда. — Да, пап. Когда-нибудь потеряешь. И я не буду делать вид, что это нормально. Это не нормально. Это больно, страшно и нечестно. Но не сегодня. Кейн молчал. — Сегодня мы здесь, — продолжил Итан. — Мама в доме. Я сижу перед тобой в траве, как идиот, и разговариваю с телефоном. Ты увидел пасеку. Мы можем потом спросить у мамы про пчёл. Может, она расскажет что-нибудь смешное. Может, заплачет. Может, и то и другое. Мы можем завтра попробовать привести тут всё в порядок. Не восстановить как было — так уже не будет. Но хотя бы убрать траву, поднять этот улей, выкинуть то, что совсем сгнило. Он посмотрел на старые ящики. — Не ради прошлого. Ради того, чтобы это место снова было частью жизни, а не просто напоминанием о смерти. Кейн долго смотрел на пасеку. — А если я всё равно буду думать о будущем? — Будешь, — честно сказал Итан. — Ты же ты. У тебя в голове, наверное, одновременно восемьсот миллионов мыслей и половина из них наверняка ужасно занудные. Но когда эта мысль придёт, ты должен не строить план, как победить смерть. Ты должен прийти к нам. Поговорить. Попросить, чтобы мы напомнили тебе, где ты. — Где я? Итан оглянулся на дом. В одном из окон загорелся свет — Вики, наверное, включила лампу на кухне. Тёплый жёлтый прямоугольник лёг на траву. — Дома, — сказал он. Кейн посмотрел на светящееся окно. Что-то в его лице изменилось. Не стало легче — нет. Но ужас, который только что расползался в нём, будто наткнулся на границу. Не железную, не программную, не ту, которую он мог бы сломать. Другую. Живую. — Дома, — повторил он. — А дома, знаешь ли, не оцифровывают родственников без спроса. Кейн неожиданно фыркнул. — Это очень специфическое семейное правило. — В нашей семье специфические проблемы. — Справедливо. Они оба немного помолчали. Где-то возле крыши дачи скрипнул флюгер. В траве снова застрекотали кузнечики. Вики крикнула из дома: — Итан! Вы там живые? Итан повернулся. — Да! Мы сейчас! Потом снова посмотрел на Кейна. — Пойдём? Кейн ещё раз взглянул на заброшенные ульи. — Можно... мы завтра вернёмся сюда? — Конечно. — Я хочу рассмотреть всё подробнее. И, возможно, восстановить пасеку. Теоретически я могу просчитать оптимальную схему ремонта, заказать необходимые материалы, изучить современные методы пчеловодства, подобрать породу пчёл с учётом климата... — Пап. — Что? — Сначала спросим маму. Кейн замер. — Да. Разумеется. Сначала спросим Вики. Итан поднялся, отряхнул джинсы от травы и снова повесил телефон себе на шею. Они пошли к дому через задний двор. На полпути Кейн вдруг тихо сказал: — Спасибо. — За что? — За то, что испугался меня и всё равно остался говорить. Итан не сразу ответил. — Я не тебя испугался. — А чего? — Того, кем ты можешь стать, если останешься один. Кейн ничего не сказал.

***

Помни уже в третий раз пыталась объяснить Джексу, почему маленькие фигурки его цирковой версии на свадебных столах — это не «милый тематический акцент», а повод для гостей вызвать специалистов в области психиатрии. — Ты просто боишься признать, что это гениально, — сказал Джекс, развалившись на диване с видом человека, чьи художественные решения опережают эпоху. — Я боюсь, как бы твой вкус не сделал для нас проблем, — ответила Помни. В этот момент телефон Джекса завибрировал на столике. Джекс лениво потянулся за ним, глянул на экран — и его лицо изменилось так резко, что Помни сразу замолчала. Там был незнакомый номер — но Джекс сразу его узнал. Беззвучно, одними губами, он сказал Помни, что это мама. — Да?.. — Том? — спросила мать. — Ты занят? — Да, — слишком быстро ответил он. — То есть нет. Не занят. Помни осторожно отложила карточки и осталась сидеть рядом, но не придвинулась ближе. Джекс это заметил и благодарно сжал её руку. — Я не хотела мешать, — сказала мать. — Просто подумала... если сейчас неудобно, я могу перезвонить... — Мам, — тихо перебил он. — Всё нормально. Правда. Снова пауза. В наступившей тишине Джекс слышал, как она дышит в трубку. — Вы с Кристин уже выбрали дату свадьбы? — наконец спросила она. Джекс замер. — Что?.. — Дату, — повторила мать. — И место. Мы с отцом... хотели бы знать заранее. Джекс посмотрел на Помни. Та тоже услышала достаточно, чтобы понять. Её глаза выражали не меньшее удивление, чем его собственное. — Мы ещё не всё решили, — сказал Джекс. — Помни смотрит один небольшой зал за городом. Там сад, беседка... вся эта красивая ерунда, которую люди почему-то считают обязательной для счастья. Помни беззвучно ткнула его в бок. — Ай. То есть да, место красивое. На том конце телефона мать тихо, почти незаметно улыбнулась. Джекс не увидел этого, но услышал. — Кристин выбирала? — В основном да. Я, как выяснилось, некомпетентен почти во всём, что связано с цветами, лентами и салфетками. — Звучит похоже на тебя. Джекс моргнул. Это была не шутка даже — просто фраза. Обычная, домашняя, такая, какую мать могла сказать ему когда-то давно, до аварии, будто ничего не происходило. Он не сразу смог ответить. — Ага, — выдавил он наконец. — Старые таланты не пропьёшь. Сказал — и тут же пожалел. Мать молчала. Джекс закрыл глаза, уже готовясь услышать, как разговор захлопнется. Но вместо этого она тихо сказала: — Твой отец спрашивает, где это будет. Джекс открыл глаза. — Он... спрашивает? — Да. В трубке послышался глухой мужской голос, слишком далёкий, чтобы разобрать слова. Потом мать прикрыла телефон ладонью, что-то ответила ему, и снова заговорила с Джексом: — Он говорит, что если ехать за город, нужно заранее понять дорогу. Чтобы не опоздать. Джекс опустил голову. Помни крепче сжала его пальцы. — Конечно, — сказал он хрипло. — Я... я пришлю адрес. Как только мы точно всё подтвердим. — Хорошо. — Мам?.. — Да? Он хотел спросить, значит ли это, что они придут. Хотел спросить, простили ли они ему хоть что-нибудь. Хотел спросить, ненавидит ли отец его всё так же или уже чуть меньше. Но в итоге он просто сказал: — Спасибо, что позвонила. Мать ответила не сразу. — Я рада, что могу тебе позвонить, Том. Джекс крепко зажмурился. — Я тоже. Когда звонок закончился, он ещё долго сидел с телефоном в руке, не двигаясь ни на сантиметр. Помни молча положила голову ему на плечо. — Они приедут? — тихо спросила она. Джекс посмотрел на погасший экран. — Не знаю, — сказал он. — Но они хотят знать адрес. Помни улыбнулась. — Это уже что-то. Джекс медленно кивнул. — Да, — прошептал он. — Это уже очень много. Так много, что я даже не знаю, как с этим быть. Помни слегка сжала его плечо. — Не думай об этом. Всё произойдёт так, как должно быть.

***

Флэк сидел в гостиной без света, только с настольной лампой у дивана. На журнальном столике лежала раскрытая тетрадь в коричнево-сером переплёте. Карандаш валялся рядом. На раскрытой странице было написано всего несколько строк: Эстерра жива. У неё есть семья. Моя аксиома была ложной. Джекс меня простил. Спасите мою психику. Несмотря на всю серьёзность ситуации, последняя строчка то и дело заставляла Флэка улыбнуться — так, как это делают сумасшедшие. Он до сих пор не мог поверить в то, что пережил, а в ушах, словно отголосок мощнейшего взрыва, звучали слова Джекса: — Я прощаю тебя. — Ты же сказал, что сделал это ради того чтобы не причинять боль в ответ, — пробормотал сквозь зубы Флэк, яростно потирая пальцами виски. — Тогда почему я испытываю такие адские муки? Потому что Джекс сделал невозможное. А невозможное — это то, на что Флэк никогда не был способен. Альтернативы — самое ярое тому доказательство. Каждый из них пал в схватке с невозможным. И Флэк не был исключением. По крайней мере он был в этом уверен... до недавнего времени. Теперь же он не узнавал себя. Всё, что он делал — вся его жизнь, все его поступки, все его мысли — теперь виднелись под совершенно другим углом, о котором Флэк даже никогда не догадывался. Если он и правда изменился, во что он просто боялся верить, чтобы снова не утонуть в самомнении — то от чего? От пинка под зад, который дала ему Зубл? Или от слов Эстерры? Или от прощения Джекса? Или от всего сразу? Где-то снаружи по дороге проехала машина. Свет фар скользнул по окну, на миг выхватил из темноты стекло, угол стены, край дивана — и исчез. Дом снова погрузился в полумрак. Флэк уже хотел подняться и пойти наверх, когда у входной двери раздался звонок. Он замер. Первой мыслью было: Джесс. Второй — Рагата. Третьей — Кейн, которому зачем-то понадобилось изобразить звонок в дверь, хотя он мог бы включить микроволновку и заставить её декламировать «Отче наш» голосом президента. Но потом Флэк понял. Он поднялся так резко, что его больное плечо тут же ответило горячей болью. Флэк скривился, задержал дыхание, выругался сквозь зубы и пошёл к двери. На пороге стояла Зубл. Без сумки, без куртки нараспашку и без привычной позы «я зашла только чтобы сообщить вам всем, какие вы ничтожные». Она выглядела усталой. Не разбитой — нет. Скорее так, будто последние несколько дней она спорила с собой, проигрывала и снова начинала всё с начала. Флэк какое-то время просто смотрел на неё. — Привет, — сказал он наконец. — Привет. Тишина. Он машинально отступил в сторону. — Заходи. Зубл вошла. Флэк закрыл дверь, но не сразу повернулся к ней. Это было странно — раньше он бы уже сказал что-нибудь, попытался снять напряжение, пошутил, поддел, спрятался за привычной интонацией человека, который любую катастрофу может превратить в сцену. Сейчас он просто стоял к ней спиной, будто ждал, даст ли она ему право начать разговор. Зубл прошла в гостиную. Увидела лампу, тетрадь, диван, пустую чашку на столике. Потом посмотрела на его плечо. — Сильно болит? — Терпимо. — То есть сильно. — Терпимо, если не двигаться, не дышать и не существовать в радиусе трёх метров от собственного плеча. Она почти улыбнулась. Флэк сел не на диван рядом с ней, а в кресло напротив. Зубл заметила это. Конечно заметила. Раньше он бы сел ближе — не обязательно нагло, не обязательно с нажимом, но ближе. Теперь он оставил между ними пространство. Не пустоту — выбор. Она отметила это внутри себя с явным одобрением... и почему-то это задело её сильнее, чем если бы он сразу начал просить прощения. — Ты выглядишь так, будто готов к расстрелу, — сказала она. Флэк усмехнулся одними губами. — После Флориды я уже не уверен, что это метафора. — Не шути так. Он кивнул. — Хорошо. И снова тишина. Зубл опустилась на край дивана, сцепила руки и какое-то время просто смотрела в пол. Флэк её не торопил. Наконец она подняла на него взгляд. — Ты знал, что я приеду, да? Вопрос прозвучал... не неожиданно. — Догадывался... — ответил Флэк. Зубл кивнула. — Значит, ты действительно стал честнее. — Это типо какая-то проверка щас была? — Не то чтобы проверка... просто мне до сих пор не верится. — Во что? — В то, что ты действительно смог ему рассказать. Флэк вздохнул. — Даже я до сих пор не верю, что я смог это сделать. Знаешь, когда-то я думал, что Пузырёк был самым тяжёлым испытанием в моей жизни. Потом — жить восемь лет с осознанием что не смог спасти друзей. Потом — встреча с Альтернативами. Потом — тот день, когда я рассказал вам правду о том, кто я такой на самом деле. Каждое «потом» затмевало собой предыдущее. Он посмотрел ей в глаза. — Но то, что мне пришлось сделать, чтобы рассказать ему... всё... Я не знаю, Зуби, это было как... Как если бы я убил себя на глазах у толпы, которая охотна сделала бы это сама. Но в то же время... я почувствовал, будто впервые сделал это не ради наказания, а ради правды... будто я... — Изменился? Флэк покачал головой. — Нет. Я просто сделал выбор — это не одно и то же. — Но именно наши действия и определяют перемены. Он искоса на неё посмотрел. — Что-то ты чересчур добрая. — Хочешь, чтобы я позлилась?! — неожиданно взорвалась Зубл. — Я могу блядь! — Боже упаси... — Флэк поднял руки вверх. — Нет-нет, ты сам сказал, что я чересчур добрая! — продолжила кипеть Зубл. — Ты же не думал, что после того, как ты доказал, что изменился, у меня не осталось поводов крыть тебя матом?! — Я... что сделал? — Флэк решил, что ослышался. Зубл проигнорировала его реплику: — Да у меня их тысячи! Знаешь, за что я тебя больше всего ненавижу?! За то, что я полюбила тебя настолько, что буквально зависима от твоего присутствия в моей жизни! Да я блядь вернулась и простила тебя тогда... ладно, не только поэтому, но и поэтому тоже! А что теперь?! Стоило мне съехать от тебя на какие-то жалкие несколько дней — и знаешь что?! Она вскочила с дивана. — Когда я была в гостях у родителей, мне приснился Цирк блядь. Мне приснилось, что я проснулась в своей комнате. Да-да, в той самой цифровой приблуде, в которой ещё стояла та Венера без рук. Всё было как обычно — эти стены в самых ебанутых цветах, свет, который никогда не бывает настоящим. Я вышла в коридор, а там все… те же. Помни всё ещё пыталась не сойти с ума, Джекс всё ещё был Джексом, только хуже, Рагата улыбалась так, будто если перестанет, её просто разорвёт изнутри, Гэнгл опять плакала, Королёр разговаривал сам с собой, Кейн объявлял очередное приключение... А тебя там не было! Не было блядь! Флэк сидел неподвижно. — И самое мерзкое даже не это, — сказала Зубл. — Самое мерзкое — что во сне я помнила реальный мир. Помнила, что мы выбрались. Помнила этот дом. Помнила Помни и Джекса, такими, какие они сейчас. Помнила тебя. Но все вокруг говорили, что мне это просто приснилось, что никакого выхода не было, что... что никогда не было тебя... Что я просто слишком долго проспала в Цирке и придумала себе спасителя... Она чуть не плакала. — Смешно, да? Да я бы в жизни не признала тебя спасителем в нормальном состоянии, а в таком пиздеце... меня просто сломало нахуй. — Зуби... — Заткнись. Флэк тут же замолчал. — Когда я проснулась, я пару секунд не понимала, где я. Я лежала у родителей, в нормальной кровати, в нормальной комнате, за зашторенным окном горел нормальный уличный фонарь. И даже в этот момент я всё равно подумала: а вдруг это всё же и правда сон?! Вдруг всё, что было после Цирка, — просто какая-то последняя агония моего мозга перед тем, как я окончательно рассеюсь? Она замолчала. Потом тихо добавила: — Я испугалась... испугалась как никогда в жизни... — Зуби, прости... — сочувственно пробормотал Флэк и попробовал дотронуться до её плеча, но та отстранилась. — Нет, — резко сказала Зубл. — Не надо сейчас хвататься за это слово, как за универсальный пластырь. Я не приехала сюда, чтобы ты снова начал себя казнить с благородным лицом. Он поднял глаза. — Тогда зачем ты приехала? Зубл выдохнула, будто этот вопрос был ей ненавистен именно потому, что ответ на него она уже давно знала. — Когда то я сказала, что я не хочу жить в мире, где тебя нет. Она посмотрела ему прямо в глаза. — Но тогда я ещё не до конца знала, кто ты такой. Флэк вздрогнул, поняв, о чём она. — Послушай, я не хочу тебя мучать. Я не... тот я. Я даже не представляю, как ты сможешь быть со мной рядом, зная, что я... — Замолчи, — перебила его Зубл. — Я тоже об этом думала. О том, что ты мог стать... ими. И знаешь, что самое дерьмовое? Мне больно не только потому, что ты скрыл это от меня. Мне больно потому, что теперь я тоже это знаю. Я смотрю на тебя — и понимаю, что где-то, пусть не здесь, пусть не в нашей реальности, но ты мог стать таким. Ты, человек, которого я люблю. Флэк сжал пальцы на подлокотнике кресла. — Я знаю. — Нет, не знаешь. Ты привык думать об этом как о своей вине, своём страхе, своей ответственности, своей тёмной возможности. Но ты не один в этих знаниях, Флэк. Я теперь тоже живу с этим. И я злюсь на тебя не только за ложь. Я злюсь, что ты опять решил не дать мне выбрать, хочу ли я знать правду, что ты закрыл от меня свою душу, будто я для тебя ничего не значу. Флэк медленно кивнул. — Ты права. Зубл взглянула на него. — Вот почему я здесь. — Почему? — Потому что ещё несколько дней назад ты спорил со мной и доказывал, что сделал это ради чего-то там... но сейчас ты уже не споришь. Флэк опустил голову. — Я всю жизнь думал, что если вижу дальше других, то имею право идти впереди планеты всей и тащить вас всех за собой. А если кто-то сопротивляется — значит, он просто ещё не понял, если кто-то страдает — значит, потом поблагодарит, если кто-то не готов услышать правду — значит, я решу, когда будет готов. — Я оправдывал себя тем, что хотел спасти вас, — продолжил Флэк. — И правда хотел. Это самое неприятное. Я не лгал себе в этом. Я хотел спасти вас, хотел подготовить, хотел сделать так, чтобы вы не развалились после выхода. И, может быть, в чём-то я действительно был прав. Но правота не даёт права владеть чужой жизнью. Он поднял на неё глаза. — Видеть дальше не значит владеть чужими глазами. Я больше не хочу таким быть. Зубл смотрела на него долго. Очень долго. Потом тихо спросила: — А кем же ты хочешь быть? — Не спасителем. Зубл удивлённо моргнула. — Не великим мучеником, не главным героем, не человеком, который всё берёт на себя и потом благородно страдает в углу. Я устал от этого — это всего лишь удобная маска. Даже боль может быть маской, если носить её достаточно красиво. Я хочу быть человеком, которому можно сказать «нет» — и он услышит. Человеком, который не превратит ложь в план операции. Человеком, который будет рядом не потому, что без него все погибнут, а потому что его выбрали. — Если я скажу тебе «нет», ты меня услышишь? От этого вопроса по всему телу Флэка пробежали мурашки. — Если ты имеешь ввиду... Если ты захочешь уйти... Я не буду тебя удерживать... Если для твоей безопасности и счастья меня не должно быть в твоей жизни как человека, который разделяет с тобой любовь... Я готов это принять... Зубл не ответила сразу. Флэк отвернулся, боясь показать ей своё лицо: его губы дрожали. Он едва не кричал от раздиравшей его душевной боли. Он сидел на этом кресле, как на электрическом стуле, в который вот-вот подадут энергию. Он ждал своего приговора. — Ты сказал, что каждое последующее испытание в твоей жизни было для тебя всё тяжелее и тяжелее, — медленно сказала она. — Похоже, то, что я сделаю, станет самым жестоким из них... потому что я приняла решение. Флэк задрожал ещё сильнее: тон её голоса был абсолютно ледяным и безжизненным. — Я хочу, чтобы ты на мне женился, придурок. Флэк подскочил на кресле так высоко, что Зубл невольно рассмеялась. — ЧТО?! Флэк тут же поправил тон своего голоса, да так, что Зубл засмеялась ещё пуще: — То есть... что? Зубл перестала смеяться и просто улыбнулась. — Да, ты не ослышался. — Нет, Зуби, погоди, ты это серьёзно? — Флэк сам не заметил, как бухнулся перед ней на колени. — Ты точно уверена? После всего, что я... — Да, — она наклонилась к нему и приложила палец к его губам. — Потому что только я и наши друзья способны выдержать такую правду о тебе. Я выбираю любить тебя, несмотря ни на что. Когда люди любят друг друга, они честно знают недостатки, слабости, грехи и ошибки партнёра. Они их не терпят — они их понимают и прощают, потому что любят друг друга такими, какие они есть. Флэк вдруг просиял. — Я понял, — сказал он. — Что понял? — недоумённо спросила его Зубл. — Эстерра сказала мне, что не ошибки определяют человека, — ответил он. — Теперь я знаю, что. — И что же? Флэк приложил ладонь к её щеке. — Человека определяет то, прожил ли он жизнь так, чтобы рядом с ним оказались люди, готовые простить ему эти ошибки. — Не, херня какая-то, — честно заявила Зубл. Флэк рассмеялся. — Может быть. — Ты так и не ответил. — На что? — Ты согласен? Флэк медленно и нежно взял её руки в свои и крепко-крепко поцеловал её в губы. — Это значит да? — спросила она, когда они разорвали поцелуй. — А ты сама как думаешь? — улыбнулся Флэк. И тут же ответил: — Само собой.

***

Уже в постели Флэк проснулся от странного тихого звука, который издавал его телефон. Взяв его в руки и едва не ослепнув от резко вспыхнувшего экрана, он прочёл надпись: «иди вниз» Кейн был в гостиной на экране телевизора. Он молчал. — Чувак, какого тебе понадобилось от меня в такой час? — сонно спросил Флэк. — Помнишь наш разговор в машине через радио? Сон Флэка как рукой сняло. — Ага... — Я долго думал над тем, как решить эту... проблему... Кейн посмотрел Флэку прямо в глаза. — Я придумал. Флэк невольно вздрогнул от этого взгляда. — И... что ты решил? — Итан и Вики мне дороже всего на свете, — сказал конферансье. — Но ещё я дал слово себе и им, что не буду преступать черту ни под каким предлогом. Я понял, что вечная жизнь не принесёт моей семье счастья... но ещё я понял, что она также не принесёт счастья и мне. Кейн опустил взгляд. — Когда придёт время, и они... уйдут... Я уйду вместе с ними... Флэк мотнул головой. — В каком смысле? — Я уничтожу себя. Флэк ошарашенно уставился в экран. — Кейн... — пробормотал он. — Что ты такое говоришь... — Не пытайся меня переубедить — я уже всё решил, — сурово отчеканил Кейн. — Итан прав — я буду слишком опасен, когда останусь один и когда ничто не будет меня сдерживать. Слишком рискованно существовать такому как я, когда рядом со мной не останется тех, кто мне дорог... Он запнулся. — Только... Я тебя очень прошу... Никому об этом не говори... Особенно Итану...