III история: Между строк

Нора Пятница прошла как в тумане. Илья не пришёл в столовую. Нора прождала его полчаса. Сначала она думала — опоздал. У него иногда бывали пары, которые затягивались. Она сидела, пила чёрный чай (горький, противный, но почему-то сегодня она снова взяла чёрный), листала книгу и поглядывала на дверь. Через десять минут она перестала пить чай. Через двадцать — перестала листать. Через полчаса закрыла книгу и просто сидела, глядя на пустой стул напротив. Потом она собрала поднос, унесла его к стойке и пошла на пару, чувствуя странную пустоту где-то под рёбрами. Словно кто-то вынул оттуда что-то важное, а она не могла понять — что именно. Она написала ему два сообщения. Первое: «Ты сегодня в столовой?» — в 10:03, сразу после того, как поняла, что он не придёт. Второе: «Ты в порядке?» — в 12:47, в перерыве между парами, когда она уже не могла не написать. Ни одного ответа. На лекции по теории журналистики она не слушала преподавателя. Не слушала, хотя обычно любила этот предмет — про то, как слова влияют на реальность, как факты превращаются в истории. Сегодня слова не влияли ни на что. Сегодня она смотрела в телефон. Сообщения доставлены — но не прочитаны. Или прочитаны? В её мессенджере не было синих галочек, только серые. Она не умела разбираться в этих галочках. Никогда не умела. Раньше ей было всё равно. Раньше никто не писал ей сообщений, которые она ждала бы с такой… с чем? С надеждой? С тревогой? «Может, заболел, — думала она. — Или занят. Или забыл. Или…» Она не закончила. Потому что вариантов было слишком много, а её мозг, привыкший переключаться с одного на другое, не мог удержаться ни на одном. Мысли прыгали, как мячики: «Он не пришёл — может, я ему надоела — нет, он не такой — а какой? — я же его почти не знаю — но почему тогда мне так…» Нора тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Взяла ручку, попыталась законспектировать лекцию. Получилось что-то нечитаемое — слова съезжали, строчки кривились. Подруга с соседнего стула — Кейт, веснушчатая и вечно жующая жвачку — наклонилась к ней. — Ты чего сегодня кислая? — Ничего, — ответила Нора. — Из-за того Ильи? — С чего ты взяла? — Потому что ты на телефон смотришь каждые две минуты, — Кейт усмехнулась. — А обычно ты смотришь в книгу. Или в потолок. Или куда-то еще. Нора убрала телефон в карман. Достала книгу. Сделала вид, что читает. Но перед глазами была не строчка, а пустой стул в столовой. Белый пластиковый стул, на котором обычно сидел он — с чёрным чаем и бутербродом с сыром. Сейчас на этом стуле в её воображении было пусто. И это пустое место казалось огромным. --- Вторая пара — семинар по литературной критике. Обсуждали Бахтина. Нора обычно любила Бахтина — его идею о том, что любой текст — это диалог. Сегодня диалог не складывался. Она слышала голоса однокурсников, но не разбирала слов. Видела преподавателя, но не понимала, о чём он спрашивает. — Можете привести пример полифонического романа? — спросил преподаватель. Нора знала ответ. Знала назубок. Но вместо того чтобы поднять руку, она снова достала телефон. Ничего нового. Она убрала телефон. Подняла руку. Ответила. Преподаватель кивнул, поставил какой-то плюсик в ведомости. Нора не обрадовалась. «Что со мной?» — подумала она. — «Почему мне не всё равно?» Раньше ей было всё равно. Раньше, если человек не приходил на встречу, она просто переключалась на книгу. Или на вышивку. Или на новый детектив. Или на что угодно, что могло заполнить тишину. Но сейчас тишина была слишком громкой. Слишком плотной. Слишком… наполненной его отсутствием. --- Вечером она снова проверила телефон. Ничего. Она заварила чай — нормальный, зелёный, с жасмином. Сделала бутерброд — с ветчиной, а не с сыром. Села на диван, включила какой-то сериал, даже не посмотрела, какой. Просто чтобы фоном. Через десять минут она выключила сериал. Через двадцать — отставила чай. Через полчаса — положила бутерброд обратно на тарелку. Она не могла сосредоточиться. Ни на чём. Мысли метались внутри, как зверёк в клетке: то кидали её к телефону — проверь, вдруг ответил, то к книге — дочитай главу, то к вышивке — закончи наконец цветы. Но ни одно действие не задерживалось дольше минуты. Она открывала книгу — закрывала. Брала вышивку — откладывала. Смотрела на телефон — убирала. «Он не написал. Не пришёл. Не объяснил. Может, я ему надоела? Может, я слишком много говорила про книги? Или про вышивку? Или про Дарси?» Она перевернулась на другой бок на диване. «Или с ним что-то случилось. Он сказал, что у него бывает такое — когда не может. Просто не может. Как у меня с серединами. Но тогда почему он не написал хотя бы "я в порядке"?» Она перевернулась на спину, уставилась в потолок. На потолке была трещина. Нора смотрела на неё и думала, что эта трещина похожа на что-то. На карту? На реку? На морщину? Мысль убегала, не успев сформироваться. Она взяла телефон в сотый раз, открыла диалог с Ильёй. Посмотрела на свои сообщения: две серые строчки, без ответа. Без даты прочтения. Без ничего. «Может, он потерял телефон? Или сломал? Или забыл зарядить? Или…» Нора закрыла диалог. Открыла книгу — ту самую, «Гордость и предубеждение», перечитывала в тринадцатый раз. Дарси только что сделал Элизабет предложение, и она отказала. Нора знала этот момент наизусть — знала каждое слово, каждую запятую. «Я не хотела быть вашей женой, и я никогда не стану ею». Она прочитала эту фразу три раза подряд, но смысл не доходил. Буквы были на месте, но за ними ничего не стояло. Нора закрыла книгу. Погасила свет. Легла в постель и уставилась в темноту. Мысли продолжали прыгать. «Может, он просто не захотел приходить. Может, я ему надоела. Может, это было ошибкой — познакомиться. Может, он…» Она закрыла глаза. Открыла. Взяла телефон, положила обратно. В какой-то момент она провалилась в сон — тяжёлый, беспокойный, с обрывками диалогов и пустыми стульями. Снилось, что она сидит в столовой, а на месте Ильи — книга. Простая, в синей обложке, без названия. Нора открывает её — а там пустые страницы. Все до одной. И она перелистывает, перелистывает, перелистывает, а конца нет. --- Илья Пятница была адом. Он проснулся в пять утра — за час до будильника, как всегда. Тело ныло после вчерашней тренировки. Плечи, спина, колени — всё напоминало о том, что сезон в разгаре, а отдыхать некогда. Илья сделал зарядку — растяжку, разминку, проверил коньки. Всё как обычно. Потом сел в машину и поехал на каток. В 7 утра лёд был пустым. Илья любил это время — когда никого нет, только ледяная гладь, холодный воздух и тишина. Не надо улыбаться. Не надо быть «Малининым». Не надо ничего доказывать. Можно просто кататься. Тренер ждал его у бортика. — Начнём с квадов, — сказал он без приветствия. — Твой коронный. Четыре раза. Чисто. Илья кивнул. Вышел на лёд. Разогнался. Прыгнул. Приземлился. Чисто. Первый. — Хорошо, — сказал тренер. — Ещё. Второй — чисто. Третий — с помаркой. Илья почувствовал, как правая лодыжка неприятно натянулась. Не больно — так, предупреждающе. — Четвёртый, — крикнул тренер. Илья разогнался сильнее. Прыгнул. В воздухе всё было правильно — группировка, вращение, вылет. Но при приземлении он не удержал угол. Лёд ударил в спину. Боль в лодыжке — резкая, как удар ножом. Илья лежал, сжимая зубы, и слушал, как колотится сердце. Над ним навис тренер. — Вставай. — Встаю. Он поднялся. Опираясь на здоровую ногу, доехал до бортика. Снял конёк. Лодыжка опухла. Прямо на глазах. Из маленькой припухлости превратилась в тугой, горячий шар. — Покажи, — тренер наклонился, пощупал, поморщился. — Повреждение связок. Иди к врачу. — Я замотаю бинтом, — сказал Илья. — Всё нормально. — Я сказал — иди к врачу, — тренер не терпел возражений. — Не хочешь потерять сезон — слушайся. И без самодеятельности. Илья кивнул. Снял второй конёк. Пошёл в раздевалку, прихрамывая, стараясь не наступать на правую ногу. --- В раздевалке он сел на скамейку и закрыл лицо руками. Здесь никто его не видел. Здесь можно было не держать лицо. «Идиот, — думал он. — Идиот. Зачем ты полез на этот квад? Знал же, что нога уже не та. Знал. Но нет, надо было доказать. Кому? Себе? Тренеру? Всем, кто смотрит?» Злость поднималась изнутри — горячая, колючая, как ртуть. Она заполняла грудь, поднималась к горлу, сжимала челюсть. Он злился на себя. На свою глупость. На то, что теперь всё покатится к чертям. «Неделя, — думал он. — Минимум неделя без нормальных тренировок. Без прыжков. Без льда. А может, больше. А соревнования через две с половиной недели. А форма…» Он ударил кулаком по скамейке. Боль отдала в костяшки — и это было почти приятно. Хоть какое-то ощущение, которое он контролировал. Илья сидел так несколько минут. Может, пять. Может, пятнадцать. Он не следил за временем. Злость замедляла всё — мысли, движения, даже сердцебиение. Телефон лежал рядом. Илья взял его, посмотрел на экран. Время — 8:30. Три пропущенных уведомления. Два от Норы. Одно от мамы. Он открыл диалог с Норой. «Ты сегодня в столовой?» — первое сообщение. «Ты в порядке?» — второе. Илья смотрел на эти буквы и не знал, что ответить. Пальцы зависли над клавиатурой. «Я не могу прийти». «У меня травма». «Я фигурист, и я порвал связки на тренировке». Ни одно слово не подходило. Всё было ложью. Или правдой, которую он не мог сказать. Он представил, как напишет: «Я повредил ногу». А она спросит: «Как? Где? На физкультуре?» И пришлось бы врать. Или не врать — и тогда пришлось бы объяснять, почему он вообще ходит на лёд в восемь утра, когда у студентов физмата обычно пары начинаются в десять. Илья сжал телефон. Потом отбросил его на скамейку. Потом снова взял. Потом снова отбросил. «Забей, — сказал он себе. — Напишешь потом. Когда успокоишься. Когда перестанешь злиться. Она поймёт. Или не поймёт — не важно. Сейчас не до неё. Сейчас надо разобраться с ногой». Он не написал. Не потому, что не хотел. А потому, что внутри было слишком много шума. Злость на себя занимала всё пространство — не оставалось места ни для ответов, ни для объяснений, ни для неё. Он встал. Натянул кроссовку на здоровую ногу, на правую — еле натянул, распухшая лодыжка не помещалась. Завязал шнурки, не затягивая. И пошёл к врачу. --- Врач — пожилой мужчина с усталыми глазами и седыми волосами — посмотрел ногу, пощупал, покачал головой. — Растяжение голеностопа. Лёгкое, но неприятное. — Он помолчал, записывая что-то в карту. — Неделю никакого льда. Совсем. Холодные компрессы — да. Лёд — нет. И без нагрузок. — Неделю? — Илья сжал челюсть. — А если… — Неделю, — перебил врач, поднимая глаза. — Нарушишь — будет две. Потом три. Потом вообще забудешь, что такое прыгать. Выбирай. Илья выбрал. Кивнул, взял рецепт, даже не прочитал. Вышел из медпункта. В коридоре он остановился, прислонился к стене, закрыл глаза. «Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. И каждую из них я буду помнить, что сам во всём виноват». Он достал телефон. Снова открыл диалог с Норой. Её сообщения всё ещё висели без ответа. «Ты в порядке?» Нет, он не в порядке. Он злится. На себя. На весь мир. На эту дурацкую ногу, которая подвернулась в самый неподходящий момент. Он не хочет никого видеть. Даже её. Особенно её — потому что рядом с ней он забывает злиться, а сейчас ему нужно злиться. Это единственное, что помогает не развалиться на куски. Илья убрал телефон в карман. Пошёл к выходу. Он не ответил. Не написал. Не объяснил. Потому что внутри была такая большая, тяжёлая, липкая злость на самого себя, что для неё не оставалось места. Ни для ответов. Ни для объяснений. Ни для неё. --- Нора Она проснулась рано. В субботу обычно спала до десяти, но сегодня глаза открылись сами в половине восьмого. Первое, что она сделала — взяла телефон. Ничего. Диалог с Ильёй замер на её сообщениях. Ни ответа. Ни даже намёка на ответ. Просто серая тишина. Нора отбросила телефон, натянула одеяло до подбородка и уставилась в стену. «Что, если он больше не придёт?» — подумала она. — «Что, если вчера был последний раз? Что, если он просто… исчезнет?» Она знала это чувство. У неё так исчезали многие — старые друзья, одноклассники, знакомые, с которыми она общалась месяц-другой, а потом теряла интерес. Или они теряли интерес к ней. Она не знала, как это работает — её мозг всегда мешал поддерживать ровные, долгие отношения. Она то приближала людей слишком сильно, то отталкивала, сама не замечая как. С Ильёй было по-другому. Он не требовал от неё быть ровной. Не обижался, когда она зачитывалась и опаздывала. Не ждал, что она будет писать каждый день. Он просто… был. Сидел напротив. Пил чёрный чай. Слушал её рассказы про книги и вышивку. «А теперь его нет», — подумала Нора. — «И я даже не знаю почему». Она села на кровати — рывком, отбросив одеяло. Потом встала. Потом села обратно. «Надо идти в столовую, — сказала она себе. — Вдруг он придёт». «А вдруг нет? — ответил внутренний голос. — И ты будешь сидеть там, как дура, смотреть на дверь и ждать?» «Буду», — решила она. Нора оделась. Джинсы — те, что без дырок. Свитер — зелёный, который ей шёл. Волосы расчесала и оставила распущенными — не потому, что хотела выглядеть хорошо, а потому, что лень было собирать в хвост. Взяла книгу — «Гордость и предубеждение», конечно, что же ещё — и пошла. Путь до университета занял пятнадцать минут. Нора прошла их быстрее обычного — почти бегом, хотя не понимала, зачем торопится. Столовая откроется в десять. Она пришла в девять пятьдесят пять. Слишком рано. Она взяла поднос, налила чай — чёрный, снова чёрный, хотя ненавидела его — и села за их столик. Столовая была почти пустой. В субботу утром здесь обычно тусовалось несколько сонных первокурсников и пара преподавателей, которые забегали на кофе. Никто не мешал. Никто не смотрел. Можно было сидеть и ждать. Нора открыла книгу на случайной странице — мистер Дарси только что прибыл в Розингс, и Элизабет не знала, радоваться этому или злиться. Нора знала за них обоих: радоваться. Двести страниц до поцелуя — но каждая страница стоила того. Она попыталась читать. Не получилось. Она смотрела в строчки, но видела только пустой стул напротив. Белый пластиковый стул с коричневым пятном на сиденье (кто-то пролил кофе, и его плохо отмыли). На этом стуле обычно сидел он. Ставил свой чёрный чай. Клал бутерброд с сыром на салфетку. Смотрел на неё своими усталыми глазами. Сегодня стул был пуст. Нора прождала десять минут. Потом пятнадцать. Потом двадцать. Она пила чёрный чай — горький, противный — и чувствовала, как внутри растёт глухое раздражение. «Илья, — думала она. — Куда ты пропал? Почему не отвечаешь? Что с тобой случилось?» Она уже почти решила, что сегодня он тоже не придёт, когда дверь столовой открылась. Илья вошёл. Нора почувствовала это раньше, чем увидела — какой-то сдвиг в воздухе, будто атмосфера стала плотнее. Она подняла голову от книги — и увидела его. Он шёл к ней. Медленнее обычного. И — хромал. Нора не сразу поняла, что именно не так. Его походка изменилась — правая нога двигалась осторожно, будто он боялся на неё наступать. Он нёс поднос, но шёл с какой-то неестественной плавностью, перекатывая вес тела с левой ноги на правую и обратно. Он был бледнее обычного. Под глазами — тени, глубже, чем всегда. Лицо — сжатое, напряжённое, будто он преодолевал боль, чтобы просто дойти до столика. Нора смотрела на него и не могла отвести взгляд. Он заметил её, кивнул — коротко, как всегда — и направился к ней. Подошёл. Поставил поднос на стол. На подносе была только чашка чая. Чёрного. Без сахара. Ни бутерброда, ни еды. — Привет, — сказал Илья, садясь напротив. — Привет, — ответила Нора. — Ты хромаешь. Илья посмотрел на неё. Помолчал. — Немного, — сказал он. — Что случилось? Он взял чашку, отхлебнул. Не торопился с ответом. — Ничего, — сказал наконец. — Просто ногу повредил. — Как? — Неудачно прыгнул. Нора ждала продолжения. Его не было. Илья смотрел в свою чашку, потом в окно, потом снова в чашку. Куда угодно, только не на неё. Она смотрела на его правую ногу. На то, как он держит её чуть в стороне, не под столом, чтобы не напрягать. На бинт, который виднелся из-под штанины — белый, эластичный, плотно замотанный. — Вчера, — сказала Нора тихо. — Ты поэтому не пришёл? Илья помолчал. Долго. Так долго, что Нора уже почти решила — не ответит. — Да, — сказал он наконец. — Извини. Я… забыл предупредить. — Забыл? — Злился на себя, — сказал он глухо. Сжал челюсть — Нора видела, как двинулись желваки. — Не до сообщений было. Нора хотела спросить: «На что злился?» Хотела спросить: «Что случилось?» Хотела спросить: «Почему ты не написал, когда успокоился?» Но она посмотрела на его лицо — закрытое, напряжённое, с морщинкой между бровей — и не спросила ничего. Потому что он сидел перед ней, но был где-то далеко. Потому что она видела, как он борется с чем-то внутри — с болью, со злостью, с чем-то ещё, чему она не знала названия. — Что сказал врач? — спросила она вместо этого. Просто чтобы спросить хоть что-то. — Неделю без нагрузок, — ответил Илья. Помолчал. — Неделю не смогу… ну, не смогу заниматься. «Заниматься», — сказал он. Нора заметила паузу перед этим словом. Как будто он хотел сказать что-то другое. — И долго ты будешь хромать? — Не знаю. День, два. — Он наконец поднял на неё глаза. Серые, усталые, с каким-то новым выражением — виноватым? Нет, не виноватым. Обиженным? На себя. — Ты обиделась? Этот вопрос застал Нору врасплох. — Нет, — сказала она быстро. Слишком быстро. — С чего ты взял? — Потому что я пропустил. И не ответил. Нора хотела сказать «обиделась». Хотела сказать «конечно, обиделась, потому что ты мог написать хотя бы "я в порядке"». Хотела сказать «я ждала тебя полчаса, а ты даже не соизволил объяснить». Но она смотрела на его ногу. На бинт. На опухшую лодыжку. На то, как он сидит и не пьёт свой чёрный чай, а просто держит чашку в руках, греет ладони. И передумала. — Не обиделась, — повторила она. — Но ты мог бы написать. — Мог бы, — согласился Илья. — Не написал. — Почему? Он долго молчал. Нора слышала, как за соседним столиком кто-то смеётся. Как на кухне гремит посудой повариха. Как стучат часы на стене — тик-так, тик-так. — Потому что, когда злишься на себя, — сказал Илья тихо, — не хочется ни с кем говорить. Даже с тем, с кем хочется. Нора смотрела на него. На его руки — спокойные, неподвижные, лежащие на столе. На его профиль — резкий, почти острый, какой бывает у людей, которые привыкли всё носить в себе. — Ладно, — сказала она. — Но в следующий раз пиши. Хотя бы «жив». Договорились? Илья кивнул. — Договорились. Они замолчали. Впервые за всё время им было неловко молчать. Нора взяла книгу, полистала, не читая. Закрыла. Открыла снова. Положила на стол. — Ты читал дальше? — спросила она. — Алексееву? — Немного, — ответил Илья. В его голосе проскользнуло что-то тёплое. Совсем чуть-чуть, но Нора услышала. — И как? — Пока никто не умер. — Я же говорила — она медленная. — Я помню. Илья почти улыбнулся. Почти. Краем губ, уголком рта — так, как умел только он. Не развёрнуто, не открыто, а так, будто улыбаться разрешено, но осторожно. — Нора, — сказал он. — М? — Спасибо. Что не злишься. — Я злюсь, — сказала она. — Просто не сейчас. Сейчас у тебя нога болит — неудобно злиться. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Серые глаза — усталые, но сейчас в них появилось что-то ещё. Что-то, что Нора не умела называть. Потом он взял свою чашку, допил чай залпом, как делают, когда не чувствуют вкуса. И встал. Поморщился — поставил правую ногу на пол, и боль, видимо, отозвалась где-то в лодыжке. Нора видела, как он перенёс вес на здоровую ногу, как напряглись мышцы на лице — на секунду, прежде чем он взял себя в руки. — Пойду, — сказал он. — Мне… нужно отдохнуть. — Иди, — кивнула Нора. — И, Илья? Он обернулся. — В следующий раз будешь пропадать — напиши. Даже одно слово. Илья кивнул. Повернулся и побрёл к выходу — прихрамывая, опираясь на здоровую ногу, держа правую чуть в стороне. Нора смотрела ему вслед, пока дверь за ним не закрылась. Она осталась сидеть одна. Чай остыл. Бутерброд — она так и не взяла его — лежал на тарелке нетронутый. Книга была раскрыта на середине главы, но Нора не помнила ни одного слова с того момента, как Илья сел напротив. Она допила холодный чай — горький, отвратительный — и поморщилась. Собрала поднос. Пошла к стойке. И только когда выходила из столовой, заметила. Две девушки за соседним столиком смотрели на неё. Не так, как смотрят просто так, случайно. А внимательно. Выжидающе. Как будто она была частью какой-то истории, которую они знали, а она — нет. Нора отвела взгляд. Пошла к выходу. В коридоре — снова взгляды. Парень, которого она видела на физмате — высокий, с рюкзаком в виде черепа — посмотрел на неё и быстро отвернулся, будто его застали за чем-то неловким. Две первокурсницы у окна перешёптывались, косились в её сторону, и одна из них показала пальцем — Нора не поняла, на неё или на что-то за её спиной. «Что происходит?» — подумала Нора. Она ускорила шаг. Завернула за угол. Остановилась у окна, сделала вид, что смотрит в телефон — на самом деле просто смотрела на отражение. Обычное отражение. Серые глаза (как у него — она не хотела этого замечать, но замечала), растрёпанные волосы, нелепый зелёный свитер. Ничего особенного. Ничего, на что стоило бы оборачиваться. Но люди оборачивались. Кейт нашлась в библиотеке. Сидела за дальним столом, в углу, жевала жвачку и переписывала конспект — Кейт всегда переписывала конспекты, потому что у неё был идеальный почерк, и она любила на него смотреть. Нора подошла, села рядом. — Кейт, — сказала она. — Со мной сегодня что-то не так? Кейт оторвалась от конспекта. — В смысле? — Люди на меня смотрят. В столовой. В коридоре. — Нора понизила голос. — Как будто я… не знаю… Что-то не так? Кейт посмотрела на неё странно. Сначала на лицо, потом на свитер, потом снова на лицо. — Ты серьёзно? — спросила она. — Что — серьёзно? — Ты не знаешь? Нора почувствовала, как внутри закипает раздражение. — Что я не знаю, Кейт? Говори уже. Кейт оглянулась по сторонам — как будто проверяла, не подслушивает ли кто. Библиотека была почти пустой. Только старик-библиотекарь дремал за кафедрой и две девушки в углу что-то листали в ноутбуках. — Ладно, — сказала Кейт тихо. — Ты правда не знаешь? Про того парня? — Какого парня? — Ну, того, с которым ты сидишь в столовой. — Кейт понизила голос почти до шёпота. — Илья. Это же Илья Малинин. — И что? — Нора не поняла. — Ты хочешь сказать, у него есть фамилия? У всех есть фамилии. — Нора, — Кейт вытаращила глаза. — Ты что, не знаешь, кто это? — Мой однокурсник. С физмата. — Нора пожала плечами. — Мы учимся в одном университете. Что тут знать? Кейт смотрела на неё так, будто Нора только что сказала, что Земля плоская или что книги не пахнут. Смесь ужаса, недоумения и какого-то восторга. — Нора, — медленно, по слогам сказала Кейт. — Илья Малинин — это… — Что? Кейт замолчала. Замерла с открытым ртом. Посмотрела на Нору долгим взглядом — изучающим, оценивающим, как будто решала, стоит ли продолжать. Потом закрыла рот. Откинулась на спинку стула. — Забей, — сказала она наконец. — Ничего. Просто… он популярный. В некоторых кругах. — В каких кругах? — Не важно. Нора смотрела на подругу. На её веснушки, на жвачку, на идеальный конспект, который она так и не дописала. — Кейт, — сказала Нора. — Ты не договорила. Кейт вздохнула. Отложила ручку. Посмотрела на Нору — серьёзно, без обычной своей усмешки. — Нора, — сказала она. — Я не знаю, можно ли мне это говорить, если он тебе не рассказал. Сам расскажет, если захочет. — Что значит — если захочет? — То и значит. — Кейт снова взяла ручку. — Не все любят болтать о себе. А некоторые — особенно. Она снова склонилась над конспектом. Давая понять, что разговор закончен. Нора хотела настаивать. Хотела спросить: «Что ты имеешь в виду?», «Почему все на меня смотрят?», «Кто такой Илья Малинин на самом деле?» Но в этот момент зазвонил её телефон. Уведомление о новой книге любимого автора — Алексеевой, той самой, про которую она рассказывала Илье. «Тени прошлого» — вышла только что. Бесплатно первые три дня. Нора посмотрела на экран. Забыла о Кейт. Забыла о взглядах. Забыла о странном разговоре. «Надо скачать, пока бесплатно», — подумала она. Она открыла магазин приложений, нашла книгу, нажала «скачать». Процесс пошёл — 5%, 12%, 24%. Кейт смотрела на неё. С улыбкой. Не насмешливой — скорее грустной. — Ты уже забыла, о чём мы говорили? — спросила она. — Нет, — сказала Нора, глядя на экран. 37%, 45%, 58%. — Просто… потом. Сначала скачаю. А то снова подорожает. — Нора, ты неисправима. — Знаю. 68%, 79%, 93%. Нора убрала телефон. Взяла книгу — «Гордость и предубеждение», хотя теперь ей хотелось читать Алексееву. Открыла на закладке. Попыталась сосредоточиться. Не получилось. Она думала о нём. О его хромоте. О его словах: «Когда злишься на себя, не хочется ни с кем говорить». О его лице — сжатом, напряжённом, таком, будто внутри него была война, которую он не мог остановить. Потом она подняла голову. — Кейт, — сказала она. — Что? — А он правда кто-то важный? Илья? Кейт посмотрела на неё. Долго. — Важный, — сказала она. — Очень. Но ты об этом узнаешь, когда будешь готова. — А если я не захочу узнавать? — Тогда он тебе сам не скажет, — Кейт пожала плечами. Нора хотела спросить ещё. Хотела спросить «откуда ты знаешь?», «почему ты не скажешь прямо?». Но в этот момент телефон пиликнул — книга скачалась. Алексеева, «Тени прошлого». Первая страница начиналась с описания дождливого утра и женщины, которая стояла у окна и не могла вспомнить, как её зовут. Нора ушла в книгу. А вопросы остались висеть в воздухе. Неотвеченные. Отложенные.