III история: Между строк

Нора Понедельник. Утро. Лекция по истории журналистики. Нора сидела на последнем ряду, у окна, где её никто не видел и не трогал. Преподаватель — пожилой мужчина с голосом как заснеженная дорога — что-то рассказывал про первых репортёров девятнадцатого века. Нора слушала вполуха. Не потому, что не интересно — время от времени она ловила себя на том, что знает эти факты из книг. А потому, что её руки чесались. Скетчбук лежал на коленях, открытый на чистом развороте. Нора взяла карандаш — мягкий, 4B, который оставлял жирные, бархатные линии — и начала водить по бумаге. Она не думала, что рисует. Рука двигалась сама. В голове крутились обрывки лекции, вчерашняя переписка с Ильёй, новая книга Алексеевой и то, что Кейт сказала про «ты ему нравишься». Мысли прыгали, как камешки по воде, ни на одной не задерживаясь дольше секунды. Карандаш рисовал линии. Сначала — брови. Чуть нахмуренные, с лёгкой складочкой между ними. Потом — глаза. Усталые, глубоко посаженные, с тёмными кругами под ними. Нора добавила тени под нижними веками — не как у вампира, а как у человека, который давно не высыпается. Потом — нос, прямой, с лёгкой горбинкой, которую она замечала только в профиль, когда он поворачивался к окну. Потом — губы, плотно сжатые, уголки чуть опущены. Не потому, что он злой, а потому, что устал. Потом — челюсть. Резкая. Скулы — высокие, острые. Нора отодвинула скетчбук, посмотрела на рисунок. Это был он. Илья с физмата. Парень с бутербродом с сыром. Человек, который пьёт чёрный горький чай и хромает, когда злится на себя. Нора смотрела на портрет и не понимала — когда она успела так хорошо запомнить его лицо? Они знакомы всего пару недель. Встречаются в столовой, иногда переписываются. Она никогда не смотрела на него дольше, чем требовалось для вежливого разговора. Или смотрела, но не замечала? Она перевернула страницу. И замерла. Там был ещё один рисунок. Илья, сидящий за столом. Облокотился, подперев голову рукой. Взгляд — в сторону, как будто он смотрит на неё, но она не видит. Тени под глазами — глубже, чётче. Губы чуть приоткрыты, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Нора не помнила, когда рисовала это. Может быть, во вторник, на семинаре по теории литературы. Или в среду, когда ждала начала пары. Или… Она перевернула ещё. Третий портрет. Илья в профиль. Острый нос, выступающий кадык, линия челюсти, которая могла бы резать хлеб. Волосы — немного длиннее, чем сейчас, падают на лоб. Нора добавила несколько штрихов — ветер? — они разлетались в стороны. Четвёртый. Илья читает. В руках — книга. Нора разглядела обложку — «Город без имён» Алексеевой. Того самого детектива, который она ему посоветовала. Он читал? Да, он сказал, что читает. Но она не видела его за чтением. Почему она нарисовала его читающим? Пятый. Илья улыбается. Чуть-чуть — уголками губ. Так, как умеет только он. Не развёрнуто, не открыто, а так, будто улыбаться разрешено, но осторожно. Под глазами — морщинки, едва заметные. Нора добавила их первыми — почему-то она запомнила именно это. Как он почти улыбается, и как эти морщинки появляются у уголков глаз. Нора смотрела на пять портретов. Свои рисунки. Которые она не помнила, когда рисовала. — Что это? — раздался голос над ухом. Нора вздрогнула. Кейт — веснушчатая, вечно жующая жвачку — нависла над ней, заглядывая в скетчбук. — Ничего, — быстро сказала Нора, закрывая страницу рукой. Но Кейт уже увидела. — Это же тот парень, — сказала Кейт, вытаскивая жвачку изо рта и приклеивая её к обёртке. — Илья. Ты его рисуешь. — Нет, — Нора покраснела. — Я просто… рука сама. Это не специально. — Не специально? — Кейт села рядом, выхватила скетчбук из-под Нориной руки, перелистнула страницы. — Один, два, три, четыре, пять портретов. И все — он. Ты хоть видела, что ты рисуешь? — Видела, — сказала Нора тихо. — Только что. — Ты не помнишь, когда рисовала? — Не помню, — честно ответила Нора. Кейт смотрела на неё долгим взглядом. — Нора, — сказала Кейт медленно. — Ты в порядке? — В порядке. — Нора забрала скетчбук, закрыла, прижала к груди. — Просто… я часто рисую неосознанно. Это СДВГ. Когда мысли бегут, руки делают что-то сами. — Но почему именно его? — спросила Кейт. — Почему не меня? Не Алексееву? Не твою маму? Не кошку соседскую? Нора молчала. Она не знала ответа. — Он тебе нравится, — сказала Кейт. — Даже твои руки это знают. — Неправда. — Правда. — Кейт понизила голос. — Ты просто не хочешь себе в этом признаваться. Потому что если признаешься — придётся что-то делать. А ты не умеешь делать что-то с такими вещами. — Умею, — слабо возразила Нора. — Не умеешь. Ты умеешь читать книги, вышивать цветы и пить чёрный чай, который ненавидишь. А с чувствами — нет. Ты их игнорируешь. Откладываешь на потом. Как серединки вышивки, которые скучно заканчивать. Нора хотела возразить. Хотела сказать, что Кейт ничего не понимает. Хотела сказать, что Илья — просто друг. Просто парень из столовой. Просто… Она открыла скетчбук на первой странице. Он смотрел на неё со своего портрета. Усталыми глазами. Чуть нахмуренными бровями. Сжатыми губами. «Почему я нарисовала тебя пять раз?» — подумала Нора. — «Почему я запомнила каждую чёрточку? Почему я знаю, как ты выглядишь в профиль, хотя ты никогда не сидишь ко мне в профиль? Почему я помню твои морщинки под глазами, которые появляются, когда ты почти улыбаешься?» — Он тебе нравится, — повторила Кейт. — И ты это знаешь. Ты просто прячешься за книгами. Как всегда. Нора закрыла скетчбук. Убрала в рюкзак. — Это ничего не меняет, — сказала она. — Даже если нравится. Что с того? — Как что? — Кейт вытаращила глаза. — Ты можешь ему сказать. — Зачем? — Затем, что он тоже смотрит на тебя. Я же говорила. — Ты говорила, — кивнула Нора. — Но это не значит, что я должна что-то делать. — Ты невыносима. — Знаю. Кейт раздражённо вздохнула, вытащила новую жвачку из кармана и сунула в рот. — Ладно, — сказала она. — Делай что хочешь. Но руки твои — умнее тебя. Они уже всё поняли. Кейт вернулась на своё место, оставив Нору сидеть с пустыми руками. Скетчбук лежал в рюкзаке. Нора чувствовала его тяжесть — не физическую, а какую-то другую. Тяжесть мыслей, которые она не хотела думать. Чувств, которые она не хотела называть. «Он тебе нравится», — сказала Кейт. «Неправда», — подумала Нора. Но перед глазами были пять портретов. Его брови. Его глаза. Его губы. Его усталое лицо, которое она нарисовала, сама не заметив как. «Неправда, — повторила она про себя. — Я просто… рисую. Просто тренируюсь. Просто…» Преподаватель по истории журналистики всё ещё рассказывал про репортёров девятнадцатого века. Нора не слушала. Она смотрела в окно и видела его лицо. --- Нора — перерыв После лекции она пошла в библиотеку. Села за дальний стол, у окна, чтобы никто не видел. Достала скетчбук. Пять портретов. Она перелистала их медленно, вглядываясь в каждую линию. Первый — его лицо, анфас. Она нарисовала его в тот день, когда он хромал? Похоже. Тени под глазами — очень тёмные. Он плохо спал из-за травмы. Второй — сидит за столом, подпёр голову рукой. Она поймала этот жест в столовой, когда он слушал её рассказ про Алексееву. Он так часто сидит — устало, будто голова тяжелее обычного. Третий — профиль. Когда она могла нарисовать его в профиль? Он никогда не поворачивался к ней боком. Кроме одного раза — когда они выходили из столовой, и он обернулся что-то сказать. На секунду. Но рука запомнила. Четвёртый — читает. Она нарисовала его читающим. Чего она не видела ни разу. Она просто представила — и нарисовала. Пятый — почти улыбается. Тот самый момент, когда он сказал «Спасибо, что не злишься». Краем губ. Уголком рта. С морщинками у глаз. Нора закрыла скетчбук. Открыла снова. Закрыла. «Он тебе нравится», — шепнула память голосом Кейт. Нора положила голову на стол и уставилась в столешницу. Рисунки не врали. Руки не врали. Она могла игнорировать чувства, могла откладывать их на потом, могла прятаться за книгами и чёрным чаем. Но руки — они делали то, что хотели. И они хотели рисовать его. «Почему?» — думала Нора. — «Почему именно он? Мы знакомы меньше месяца. Я ничего о нём не знаю. Он скрытный, иногда пропадает, не рассказывает о себе. Он раздражает меня своим чёрным чаем. Он…» Она не закончила. Потому что он — единственный, кто слушает её про книги. Кто не перебивает. Кто не говорит «тебе надо быть проще». Кто ждёт её в столовой, даже когда она опаздывает. Кто запомнил её цветы. Кто назвал её в телефоне «Вышивка с цветами». Потому что рядом с ним она забывает про СДВГ. Про скачущие мысли. Про то, что она не может заканчивать серединки. Рядом с ним — просто тихо. Просто легко. — Чёрт, — сказала Нора вслух. Старик-библиотекарь поднял голову, посмотрел на неё с укоризной. — Извините, — сказала Нора. — Просто… читаю грустную главу. Библиотекарь покачал головой и снова уткнулся в свою газету. Нора убрала скетчбук в рюкзак. «Пять портретов, — думала она. — Сегодня будет шестой. Если я не перестану». Она достала телефон. Новое сообщение от Ильи: «Ты сегодня в столовой? Как обычно?» Нора смотрела на экран. Палец завис над клавиатурой. «Да», — хотела написать она. — «Как обычно». Но ничего не было «как обычно». Потому что она только что поняла то, что пыталась не понимать две недели. Он ей нравился. Не как парень, с которым интересно болтать. А как-то по-другому. По-настоящему. Нора набрала: «Да. Приходи». И убрала телефон. Она не была готова. Ни к чему. Ни к тому, чтобы признаться себе. Ни к тому, чтобы что-то с этим делать. Ни к тому, чтобы смотреть ему в глаза сегодня, зная, что она нарисовала его пять раз. Но она пришла в столовую. Как всегда. Как обычно. И он пришёл. С чёрным чаем и бутербродом с сыром. С усталыми глазами. С той самой почти-улыбкой, которую она нарисовала на пятом портрете. — Привет, — сказал Илья. — Привет, — ответила Нора и отвела взгляд. Потому что если бы она посмотрела на него сейчас — он бы всё понял. По её глазам. По тому, как она сжимает кружку. По тому, что она не говорит про книги. А она не хотела, чтобы он понимал. Не сегодня. Сегодня она просто хотела сидеть напротив и пить чёрный чай, который ненавидит. Как обычно.