III история: Между строк

Илья Он осознал это в среду, на третьей неделе их знакомства. Или нет — не осознал. Понял. Не головой — всем телом, как понимаешь, что упал с лестницы, когда уже лежишь внизу. Вот так же — вдруг, резко, без возможности отмотать назад. Они сидели в столовой. Нора, как всегда, что-то рассказывала — про новую книгу Алексеевой, про женщину, которая потеряла память, но помнила запах кофе. Она жестикулировала, чуть не сбила чашку, поправила съехавшую закладку в книге, отхлебнула свой чёрный чай (который ненавидела, но пила уже вторую неделю), поморщилась и продолжила рассказывать. Илья смотрел на неё и вдруг подумал: «Я хочу, чтобы так было всегда». Не «мне нравится с ней общаться». Не «она интересная». А именно — «я хочу, чтобы она сидела напротив меня и рассказывала про книги каждый день до конца жизни». Мысль была такая громкая, что Илья почти услышал её со стороны. Он замер с чашкой в руке, не донеся её до рта. — Ты чего? — спросила Нора. — Ничего, — ответил он. — Просто… слушаю. — Ты странный сегодня, — сказала она. Он отхлебнул чай — горький, обжигающий — и подумал: «Поздно. Я уже влюбился. И ничего не могу с этим сделать». С того дня он стал замечать то, чего не замечал раньше. Как она заправляет волосы за ухо, когда читает. Как морщит нос, когда пьёт чёрный чай. Как стучит пальцами по столу, когда её мозг переключает мысли с одного на другое. Как смотрит в окно, когда молчит, и лицо у неё становится спокойным — не уставшим, как у него, а просто… отсутствующим. Как будто она уже не здесь, а в какой-то другой истории. Он замечал и ловил себя на мысли, что это опасно. Чем больше деталей он собирал, тем сильнее привязывался. А привязываться к человеку, который не знает, кто ты на самом деле, — глупо. Опасно. Бессмысленно. Но он не мог остановиться. В четверг он поехал к родителям. Илья старался навещать их раз в неделю — мама волновалась, папа делал вид, что не волнуется, но всё равно звонил каждый день. Сегодня был как раз такой вечер: тренировка закончилась рано, нога больше не болела, можно было поехать спокойно. Татьяна Малинина встретила его на пороге. Высокая, стройная, с тёмными волосами, в которых уже пробивалась седина, но она красила их в каштановый и говорила, что «седина — это для старушек». — Илюша, — она обняла его крепче, чем обычно. — Ты какой-то бледный. Опять тренируешься до изнеможения? — Всё нормально, мам, — ответил Илья, заходя в прихожую. Отец сидел в гостиной, читал какую-то газету (хотя последние пять лет всё читал с планшета, но газеты покупал «для запаха», как говорил). — Привет, сын, — Роман поднял голову. — Нога прошла? — Прошла. Всё в порядке. — Ну и хорошо. Садись ужинать, мать уже наготовила. Илья прошёл на кухню. Стол был накрыт — суп, котлеты, картофельное пюре, салат из огурцов и помидоров. Мама не умела готовить мало — если она готовила, то на роту солдат. — Ты вчера книгу приносил, — сказала Татьяна Ивановна, ставя перед ним тарелку супа. — Алексееву. «Город без имён». Я уже дочитала. — И как? — спросил Илья, хотя сам ещё не дошёл до середины. — Хорошая. Медленная. Без лишней крови. Про отношения. — Она помолчала, подкладывая ему котлету. — Но ты же не читаешь детективы. Ты вообще не любишь читать. Откуда ты про неё узнал? Илья замер. — Посоветовали, — сказал он. — Кто? — Один человек, — Илья помешал суп ложкой, не поднимая глаз. — Из университета. Татьяна Ивановна села напротив, положила подбородок на сложенные руки. — Илья, — сказала она. — Ты в последнее время слишком часто приносишь мне книги. То эту, то ту. И все — детективы русских авторов. Причём такие, которые я не знаю, а я, между прочим, в этом жанре всё знаю. — Она помолчала, вглядываясь в его лицо. — И ты не читаешь книги. Никогда не читал. А тут — читаешь. Я видела «Город без имён» на твоём столе. С закладкой на семьдесят третьей странице. Илья молчал. — Илюша, — голос мамы стал мягче. — Что происходит? — Ничего, — ответил он. Слишком быстро. — Просто… один человек посоветовал. Я решил попробовать. — Тот самый человек, который посоветовал тебе Алексееву? — Да. — Девушка? Илья поднял глаза. Мама смотрела на него с той хитринкой, которая появлялась у неё, когда она уже всё поняла, но хотела услышать подтверждение. — Мам… — Я же тебя знаю, — сказала Татьяна Ивановна. — Ты не берёшь книги для себя. Ты берёшь их для меня. А тут вдруг сам начал читать. — Она улыбнулась. — Рассказывай. Илья отложил ложку. — Её зовут Нора, — сказал он. — Элеонора. Она с журфака, литературная критика. Мы познакомились в книжном магазине. Она… — он запнулся, подбирая слова, — она не знает, кто я. Думает, что я просто студент физмата. И я ей не говорю. Татьяна Ивановна подняла брови. — Не говоришь? Почему? — Потому что, — Илья вздохнул, — потому что рядом с ней я могу быть обычным. Не фигуристом Малининым. Не серебряным призёром. Не лицом федерации. А просто Ильёй, который пьёт чёрный чай и слушает про книги. Она не смотрит на меня с восторгом или благоговением. Она… — он замолчал на секунду, — она смотрит на меня так, будто я нормальный. И это то, чего я не чувствовал очень давно. Татьяна Ивановна молчала. Смотрела на сына долгим взглядом — тем особенным взглядом, который имеет право только мать. — Ты влюбился, — сказала она тихо. Илья не ответил. Опустил глаза в тарелку. — Илья, — мама накрыла его руку своей. — Это же замечательно. — Что замечательного? — Он поднял голову. — Она не знает правды. А когда узнает — всё может измениться. Все думают, что меня знают. Но они знают только картинку. А картинка эта… — он горько усмехнулся, — не совсем я. — А ты её показывал? Настоящего себя? — Я не знаю, как это делается, — честно сказал Илья. — Я столько лет был тем, кого от меня ждут. Я забыл, кто я без медалей. Татьяна Ивановна встала, обошла стол, села рядом. Обняла его за плечи — как в детстве, когда он упал с велосипеда и разбил коленку. — Илюша, — сказала она. — Ты всегда был больше, чем медали. Ты забыл, но я помню. Мальчик, который в пять лет сказал, что будет кататься, потому что «лёд красиво сверкает». Не потому, что хочет побеждать. А потому, что красиво. — Она помолчала. — Вот этого мальчика и покажи ей. Не чемпиона. Не победителя. А того, кто любит лёд. Илья молчал. Смотрел в окно. За окном было темно. — А если она уйдёт? — спросил он тихо. — Когда узнает? — А если не уйдёт? — ответила мама. Они помолчали. — Та девушка, которая посоветовала тебе Алексееву, — сказала Татьяна Ивановна. — Она умная, я так понимаю? — Очень. Она прочитала больше книг, чем я видел за жизнь. И она… странная. Бросает всё на середине, живёт в своих мыслях и может не слышать, когда к ней обращаются. Но при этом она самая настоящая из всех, кого я встречал. — Ты её любишь? — прямо спросила мама. Илья подумал секунду. Потом кивнул. — Кажется, да. — Тогда не бойся, — сказала Татьяна Ивановна. — Если она такая, как ты говоришь, она увидит не медали. Она увидит тебя. А если нет — значит, не твой человек. Илья обнял мать. Крепко. Как в детстве. — Спасибо, — сказал он. — За что? — Что не говоришь «ты должен рассказать». Что не давишь. — Ты уже взрослый, — ответила мама. — Сам решишь. Я только рядом. Отец заглянул на кухню. — Вы там как? — спросил он. — Суп остывает. — Идём, — сказала Татьяна Ивановна, отпуская Илью. — Садись. Расскажешь нам про свою Нору. Не всё, конечно — но что-то. — Мам… — Что? Я хочу знать, кто заставил моего сына читать детективы. Это подвиг. Илья улыбнулся — впервые за вечер. По-настоящему. --- Илья — дорога домой Он ехал в машине и думал. Мама права. Скрывать вечно не получится. Рано или поздно Нора узнает. И лучше, если она узнает от него. Не от Кейт. Не от случайной афиши. Не от новостей в телефоне. «Но как сказать? — думал Илья. — Как подойти к ней в столовой и сказать: "Слушай, я фигурист. Илья Малинин, который берёт золото на чемпионатах. Тот самый, которого показывают по телевизору. Я не простой студент физмата, я…"» Илья остановился на красный свет. Уставился на пешеходов, переходящих дорогу. «А просто студент физмата — это плохо? — подумал он. — Почему я не могу быть просто студентом? Почему я должен кому-то что-то доказывать?» Свет загорелся зелёным. Илья нажал на газ. Нора прислала сообщение: «Завтра в столовой будешь? У меня новая книга. Там труп на первой странице. Это рекорд Алексеевой». Илья улыбнулся. Набрал: «Буду. Только чёрный чай без сахара». «А я с сахаром. И с бутербродом. И с книгой. И вообще у меня прекрасное настроение сегодня». «Оно у тебя оно всегда такое». «Ты меня с кем-то путаешь». «Нет. Не путаю». Она не ответила. Илья не расстроился. Он знал, что она сейчас, наверное, залипла в книгу или переключилась на что-то другое. Это было в её стиле. Он убрал телефон. Доехал до дома. Зашёл в квартиру — пустую, тихую, чужую. Включил свет. Поставил чайник. «Как сказать ей? — вернулся он к этой мысли. — Как объяснить, что я врал не со зла, а от страха? Что боялся потерять то единственное, где меня не узнают?» Чайник закипел. Илья заварил чёрный чай — горький, без сахара. Сделал глоток. «А может, не надо говорить? — подумал он. — Может, она никогда не узнает? Может, так и будет — столовая, книги, чёрный чай, её рассказы про Алексееву…» Он допил чай, помыл кружку. Лёг на диван, уставился в потолок. «Не получится. Рано или поздно кто-то скажет. Лучше, если это буду я». Он взял телефон. Открыл диалог с Норой. Её последнее сообщение: «Ты меня с кем-то путаешь». «Нет, — написал он. — Не путаю. И никогда не путал». Нора не ответила. Илья не ждал. Он выключил свет и закрыл глаза. Перед сном он подумал: «Завтра скажу. Не всё. Но что-то. Начну с малого. Спрошу, знает ли она, кто я. А там — по обстоятельствам». Утром он проснулся с этой мыслью. Приехал в университет. Зашёл в столовую. Нора сидела за их столиком. С книгой, чаем и бутербродом. Увидела его, улыбнулась — коротко, уголками губ. — Привет, — сказала она. — Привет, — ответил Илья. Он сел напротив. Хотел сказать: «Нора, я должен тебе кое-что объяснить». Но она уже начала рассказывать про книгу — про труп на первой странице, про то, что это не убийство, а несчастный случай, но полиция думает иначе. Говорила быстро, жестикулировала, запиналась на полусловах, перескакивала с одного на другое. Илья слушал. Улыбался. Кивал. «Не сегодня», — подумал он. — «Сегодня я просто послушаю про книгу». Отложить было легко. Сказать — страшно. Илья отхлебнул чёрный чай, горький, как его мысли, и подумал: «Завтра. Завтра скажу точно». Но завтра он снова не сказал. Потому что каждый раз, когда он открывал рот, Нора начинала говорить про книги. Или он смотрел в её глаза и забывал все слова. Скрывать становилось всё тяжелее. Но говорить — страшнее.