You're the only place that I wanna be

Юнги долго не решался зайти. Оказаться в театре значило для него намного больше, чем это может показаться на первый взгляд. Одно дело каждый день ждать его снаружи, а затем вместе идти гулять, другое — заглянуть в его душу, в самое глубокое место — в место его уязвимости. Он понимал, что не сможет просто сидеть на скамейке и ждать, когда репетиция закончится. Ему захочется увидеть Чимина в зале, в моменте, где танцор будет думать, что он один. Где будет самым честным, которым не был даже с Юнги. Невозможно показать другим себя всецело. Всегда останется что-то личное, спрятанное глубоко, что только для одного человека — себя самого. Но Юнги очень хочет знать, каков синеволосый юноша наедине с собой. Он хочет забраться ему под кожу, чтобы между ними не было ничего скрыто. И этот порыв пугает его очень сильно. Ведь откровение требует откровения. Ему придётся пустить Чимина столь же глубоко в себя. Он никогда не был близок ни с кем, как он близок с Чимином, даже наполовину. Даже на треть. Танцор кажется ему совершенством во всех отношениях, в каждом из качеств, которые лишь могут быть у человека. И он уверен, уверен настолько, что даже не допускает ни единого крохотного сомнения в том, что Чимин никогда не сделает ему больно. И потому ему хочется рассказывать самое сокровенное, его хочется брать за руку и о нём хочется писать музыку. Юноша на самом деле не верит ни в какую судьбу, но, смотря на танцора, ему и впрямь кажется, будто тот был послан ему свыше. С каждым прожитым днём, с каждой прогулкой, мягким касанием рук и сердцем, что нежностью бьётся в его груди, он убеждается в этом. Ему сложно ждать. Ему хочется узнать его так же, как он знает себя за игрой на фортепиано. К тому же, юноша пригласил его зайти, а потому в этот раз Юнги не ждёт снаружи у здания, он заходит внутрь. Чимин сказал правду: в старом театре было много стульев, а ещё здесь есть деревянные скамейки. Коридоры казались бесконечными, а от витиеватых лестниц кружилась голова. Он не знал наверняка, где танцор обычно занимается, поэтому сел на стул недалеко от входа. Дыша с нетерпением, ощущая покалывание в кончиках пальцев и тянущую боль в груди от разлуки со своей музыкой, он уговаривает себя подождать и не бросаться в это с головой. Не идти к Чимину, не искать его. Но правда в том, что столь тревожно ему было лишь в моменты, когда он не мог сесть за фортепиано. Когда его приёмные родители увозили его далеко-далеко на лечение, где он долго оставался один, и у него не было возможности прикоснуться к музыке. Чимин подходит ему столь идеально, что в это очень сложно поверить. Будто жизнь наградила его за все годы, что доставляла боль. И теперь он, эфемерный, покрывает его раны заживляющим пластырем. И те на самом деле заживают. Синеволосый посвятил его в свою жизнь о том, как обычно проходят его занятия. Три раза в неделю: в понедельник, среду и пятницу он репетирует с труппой. К ним приходит преподаватель, он ставит им номера и контролирует весь процесс. Обычно они занимаются по три часа, но потом Чимин остаётся один в зале, чтобы ещё порепетировать. А во вторник и четверг, когда занятий нет, иногда на выходные, он сам сюда приходит. Весь зал в его распоряжении. И он танцует до позднего вечера, ведь никто не появляется в стенах старого театра. Здесь всё меньше секций и кружков, многие коллективы успели съехать, ведь здание аварийное. Детей сюда почти не водят. Только к ним на балет приходят юные ученики, и то их осталось мало. Дело не в том, что к началу двадцать первого века не осталось людей, кому интересно искусство. Да и вряд ли всеми виной появление компьютеров и всё более сильного интереса к ним у молодёжи. Просто их преподаватель вырос в этих стенах. Ни одно новое здание не заменит воспоминаний, которые он прожил и которыми он делится с учениками. Чимин сказал слово, о котором Юнги раньше не знал. Точнее стал, но не в контексте лексической единицы, а чувства. Эстетика. Синеволосый повторял о том, что некоторые вещи должны быть именно такими, какие они есть, ведь иначе теряют свою магию. Юнги любил играть в любое время, но ночью это ощущалось как-то иначе. Он знал, что в его комнатке стены имеют хорошую звукоизоляцию, и никогда не сдерживал себя. Ночью они, его музыка и сам он, дышали особенно глубоко. И чувство это казалось очень сильным. Мин никогда не гулял ночами, но родители всё равно проверяли, на месте ли он в позднее время. Иногда ему было любопытно, что сраружи происходит по ночам, и он распахивал окно. Воздух лился свежий и волнующий, Юнги и его музыка превращали это в ноты, сохранив на листке бумаги. Это была эстетика. Ровно так же, как когда они гуляли с Чимином и Юнги впервые мог дышать им. Ровно так же, как синеволосый танцор дышит танцем. Как его проживает. Старый театр — их точка отсчёта, где впервые Мин обещал прийти вновь. И сегодня это здание снова настолько же важное. Пианист ждёт своего танцора, Юнги считает это эстетикой. Здесь очень тихо. Сегодня Чимин занимается один. Он словно единственный в этом здании. Юнги может себе представить маленького и хрупкого лебедя, плывущего по огромному бесконечному озеру. Театр намного больше, чем кажется, а когда здесь нет ни души, кроме танцора, складывается странное и пугающее ощущение. Он словно совсем беззащитен. Если погрузится в танец, не сможет заметить опасности. Однако, сегодня Мин здесь. Чимин уже не один, а театр стал в два раза меньше. Теперь здесь не так одиноко, особенно ночью. Юнги мирно ждёт его, смотря вдаль тёмного, плохо освещённого коридора, мысленно защищая хрупкого танцора. Он как-то сказал Чимину, что найдёт пианино, чтобы ему стало легче ждать, но вся правда в том, что тот и есть его музыка, а значит ему нужно найти его. Сначала звук кажется отдалённым и едва уловимым. Вступление, ноты которого с каждым новым звучанием вырисовываются у Юнги перед глазами всё больше. Он встаёт и понимает, что слышит красивую игру на пианино впереди по коридору. Идёт за звуком, прислушиваясь и осторожно крутя головой. Он всё громче. Но ровно настолько, насколько способно уловить эту разницу его чувствительное ухо. Пианиссимо превращается в пиано, но не потому, что физически юноша стал к нему ближе. Так задумано в композиции. Он знает её, ведь играл одной из бессонных ночей. Деревянный пол поскрипывает, словно дополняя мелодию новым аккордом. Юнги поворачивает голову направо и видит разветвление коридора по ту сторону. Шагает туда. Вот-вот он найдёт звук пианино, а значит и свою музыку. Симфония всё громче, таково и сердце юноши. Ритм синхронизирован до секунды. Юнги гулко сглатывает, видя нужную дверь перед собой. Она большая и тяжёлая, не как обычные двери. Сразу понятно, что перед ним репетиционный зал. Он слышит музыку так отчётливо: лёгкие удары по паркету, тяжёлое дыхание. Если бы проигрыватель отключили от питания и пластинка бы перестала играть, он уверен, ничего бы не изменилось. Это всё ещё было бы настоящей музыкой. Самой прекрасной и самой волнующей. Юнги зажмуривется и осторожно тянет дверь на себя, до этого схватившись за ручку. Оставляет лишь небольшую щель, не хочет отвлекать младшего, зная, насколько важны для него репетиции. Юноша одет во всё чёрное, словно он чёрный лебедь. На его талии завязан роскошный корсет, на ногах пуанты, чёрные леггинсы облегают стройные сильные ноги, а рубашка открывает вид на утончённые ключицы. Его фарфоровое личико освещено слегка потусклевшей лампой, а щёки покрыты румянцем. Движение плавные, похожи на то, как Юнги переставляет руки, когда играет эту мелодию. Он выполняет элементы танца с такой лёгкостью, словно его тело подчиняется ему полностью. А глаза закрыты. Красивый. Юнги не может перестать на него смотреть, на его чувственность, уязвимость, болезненую нежность. Он хрупок и силён одновременно, а его движения замирают в воздухе на несколько секунд, словно он умеет подчинять себе время. Мин делает тяжелый вдох, а после так же прикрывает глаза. Ему кажется, он мог испытывать подобное в одну из весенних ночей, когда прохлада с улицы заставляла кожу на спине и плечах покрываться мурашками. Однако, это чувство было не столь сильным, как сейчас. Юнги дрожит каждой клеточкой своего тела, мурашки покрыли его кожу целиком. Он открывает глаза и взглядом в зеркале случайно встречается с другими глазами. — Ты нашёл пианино? — выдыхает Чимин вместо приветствия, смотря через зеркало. — Нашёл. — Сыграл что-нибудь? — Сыграл. — Что сыграл, Юнги? Покажешь? Мин шагает в зал, а после подходит к танцору сзади, телом повторяя форму его тела и прижимаясь к нему до упора. Он обхватывает его тонкую талию руками, ладонями ведёт по животу и горячо выдыхает прямо на ухо. — Я скучал, — Юнги нежно целует в плечо, закрытое тонким слоем хлопковой ткани, прикрывает глаза. Чимин закрывает глаза, кладёт ладони поверх миновых и поглаживает его пальцы. — Увидел достаточно? — шепчет танцор. — Тебя достаточно мне становится всё меньше и меньше. Я хочу всегда быть с тобой, понимаешь? — Понимаю. Юнги, это твоя лучшая мелодия. — Твоё сердце бьётся как симфония на виниловой пластинке. — Люблю танцевать до той поры, пока моё сердце не бьётся в том же ритме, что музыка из проигрывателя. Это слияние я называю совершенством и тренируюсь, пока его не почувствую. — Ты любишь музыку, Чимини? — мягко шепчет Юнги. — Конечно. — И я очень люблю. Значит ли, что ты любишь меня? Синеволосый юноша разворачивается к нему лицом, наклоняет голову в сторону, а после произносит: — Знаешь, я никогда ещё так не любил музыку, как сейчас.