Нарушенная гармония

Следующие три недели превратились в бесконечную череду репетиций, споров и молчаливых поездок в лифте. Два раза в неделю, а иногда и три, Готье приезжал в студию ровно к двум. Дарсериан неизменно появлялся вовремя, с неизменным выражением лёгкого раздражения на лице. Они здоровались коротко, почти не глядя друг на друга, и сразу шли в зал. Музыка стала их единственным общим языком. Именно в музыке, к собственному удивлению Готье, они понимали друг друга почти без слов. Дарсериан с полуслова улавливал, когда нужно сбавить темп. Готье безошибочно чувствовал, где Дарсериан хочет сделать форшлаг. Их голоса, такие разные, сплетались в нечто большее, чем просто сумма двух партий. Это пугало Готье тем, что он не мог это объяснить. Просто иногда после удачного дубля у него перехватывало дыхание, и он делал вид, что поправляет наушники. А Дарсериан вне музыки становился только холоднее. Он перестал даже делать вид, что замечает присутствие Готье в общей зоне. Не смотрел в его сторону, не комментировал его предложения, не спрашивал, как прошёл день. Если Готье задавал прямой вопрос, то Дарсериан отвечал односложно и тут же отворачивался. Готье старался не принимать это на свой счёт. Но внутри росло смутное, тянущее чувство, которое он предпочитал не замечать. Самым трудным оказался не сам процесс записи, а моменты между. Перерывы. Тогда они оставались вдвоём в пустой студии, и тишина становилась почти осязаемой. Готье пил воду и смотрел в окно. Дарсериан стоял у противоположной стены, листая что-то в телефоне, или выходил в коридор, чтобы ответить на звонки. Однажды звукорежиссёр задержался, и Готье с Дарсерианом пришлось спускаться на лифте вдвоём. Маленькая кабина, зеркальные стены, тусклый свет. Готье нажал кнопку первого этажа и отошёл в угол. Дарсериан встал напротив, скрестив руки на груди. Лифт поехал медленно. Готье смотрел в пол, потом поднял глаза и поймал взгляд Дарсериана. Тот смотрел прямо на него с каким-то странным, изучающим выражением. Готье почувствовал, как по спине пробежал холодок, и не понял, отчего. — Что? — спросил он тише, чем собирался. Дарсериан моргнул, будто очнулся. — Ничего, — ответил глухо и отвернулся к дверям. Остаток спуска они провели в полном молчании. Когда двери открылись, Дарсериан вышел первым, даже не взглянув на Готье. Он быстро зашагал к выходу, оставив недоумевающего Готье стоять в холле. Вечерами Дарсериан срывался на своих. Сегодня, после очередной репетиции, он заехал в привычный паб, где его уже ждали. Клив сидел в углу с неизменным виски, хмурый оглядев вошедшего. Винсент Романо, напротив, широко улыбнулся, когда Дарсериан опустился на стул. Лилит Лестьенн поправила длинные волосы и сцепила пальцы на столе, глядя на него с привычным выражением, ждала, когда тот начнет рассказывать. — Ты выглядишь как выжатый лимон, — заметил Винсент. — Хитклиф опять довёл? — Он бесит, — отрезал Дарсериан. Официант принёс виски, он сделал большой глоток. — Я постоянно делаю ему замечания, а он в ответ смотрит спокойно и поправляет уже меня. Как будто мы на равных. — А вы разве не на равных? — спросила Лилит. Дарсериан бросил на неё быстрый взгляд и снова уставился в стол. — Дело не в этом. Он… — Дарсериан замялся, подбирая слова. — Он не отступает. Но при этом не повышает голос. Не хамит. Просто стоит на своём, и иногда оказывается прав. Это выводит из себя. — О, боже, — вздохнул Клив. — Он тебе нравится. — Что?! — Ты повторяешь эту историю уже третью встречу, — спокойно заметил Клив. — Если бы он был тебе безразличен, ты бы просто делал свою работу и не парился. А ты паришься. Значит, он тебя зацепил. Дарсериан сжал челюсть так, что заиграли желваки. — Он меня не зацепил. Он меня раздражает. Это разные вещи. — М-м-м, — промычал Винсент с хитрой улыбкой. — Конечно, разные. — Заткнись, Романо. Лилит, наблюдавшая за этой перепалкой с лёгкой усмешкой, наконец вмешалась. — Дарси, — сказала она, используя его домашнее прозвище, которое он позволял только ей. — Ты жалуешься на Хитклифа каждый день. Каждый. День. Это уже не жалобы, это одержимость. — Я не… — Дай закончить. — Лилит подняла ладонь. — Вместо того чтобы беситься, попробуй признать, что он просто хороший музыкант. И, возможно, неплохой человек. Тебе от этого легче станет. Дарсериан хотел возразить, но Лилит посмотрела на него с таким выражением, что он промолчал. — Лучше подумай, — добавила она более мягко, — чем ты на самом деле так недоволен. Им или собой. Дарсериан откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Клив и Винсент переглянулись, но продолжили пить молча. Той же ночью Дарсериан не спал. Он сидел в своей квартире, в полной темноте, с новым бокалом виски. За окнами горел город, но он не смотрел на него. Он прокручивал в голове сцену за сценой. Как Готье поправил микрофон перед записью, его длинные пальцы, аккуратные движения. Как похвалил его своим слишком мягким голосом. И это не было лестью, это была правда. Как сегодня в лифте смотрел на него своими серыми глазами, и на секунду Дарсериан забыл, что хотел сказать. Он идиот. Полный идиот. Он прекрасно понимал, что происходит. Понимал уже несколько дней. Возможно, даже с той первой репетиции, когда Готье осмелился спорить с ним. Когда не отвёл взгляд. Когда спел так, что мурашки побежали по спине. Дарсериан не хотел этого. Он отрицал это всеми силами. Он был грубее, холоднее, резче, только чтобы оттолкнуть Готье, чтобы заставить его уйти, чтобы не чувствовать этого проклятого тепла каждый раз, когда их голоса встречались. Но Готье не уходил. Он стоял на своём, спокойно и твёрдо, и это бесило Дарсериана больше всего. Потому что это… это ему нравилось. — Чёрт, — выдохнул Дарсериан в пустоту. Он знал, что завтра снова увидит Готье. И снова будет холодным и надменным. И снова будет смотреть на него, не в силах отвести взгляд дольше, чем на несколько секунд. Он злился на себя за эту слабость. За то, что не может просто выкинуть его из головы. Он всего лишь коллега, — твердил себе Дарсериан. — Рабочий проект. Временное явление. Но где-то глубоко внутри, в той части, которую он никогда никому не показывал, он знал, что это ложь. На следующей репетиции Дарсериан был ещё холоднее обычного. Он вошёл быстро, не поздоровался, даже не кивнул. Просто прошёл к микрофону и встал, глядя в текст. Готье невольно нахмурился. Что-то изменилось. Дарсериан избегал его взгляда, но не так, как раньше. Он не лучился презрением, а с чем-то похожим на… смущение? Нет, не может быть. Скорее усталость. — Добрый день, — всё равно сказал Готье, как всегда мягко. — Угу, — ответил Дарсериан, не оборачиваясь. Они начали работать. Но в этот раз Дарсериан почти не спорил. Он соглашался с предложениями Готье, вяло кивал, не вступал в полемику. Готье сначала обрадовался, но быстро понял осознал, что Дарсериан не уступчивый. Это скорее отстранённость. Он был здесь физически, но не мысленно. После второго куплета Готье не выдержал. — Котийяр, — позвал он. — Стоп. Что с вами? Дарсериан поднял голову. В его глазах мелькнула тень, но тут же исчезла. — Ничего. Продолжайте. — Нет, — сказал Готье. Он подошёл ближе. Дарсериан инстинктивно выпрямился, но не отступил. — Вы сегодня не в себе. Мы не сможем нормально работать, если вы будете просто отбывать номер. Дарсериан сжал челюсть. — Оставьте меня в покое, Хитклиф. — Не оставлю. Мы же партнёры. Даже если вы меня презираете, мы должны делать одно дело. Так давайте делать его хорошо. Дарсериан смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах было что-то, чего Готье не мог прочитать. — Вы… — начал Дарсериан и замолчал. — Что? — тихо спросил Готье. Дарсериан медленно выдохнул. Его пальцы, лежавшие на микрофонной стойке, чуть заметно дрожали. — Ничего. Вы правы. Давайте работать. Он вернулся в позицию и закрыл глаза на секунду, прежде чем зазвучал минус. Они продолжили, но Готье вдруг стало не по себе. Не от страха. Отчего-то другого, что он не мог объяснить. Просто внутри всё сжалось, когда их взгляды встретились, и он первым отвернулся к пульту. Почему он так смотрит? И почему у меня от этого сердце пропускает удар? Готье отогнал эту нелепую мысль куда подальше. После репетиции они собрались молча. Дарсериан оделся и уже взялся за дверь, когда Готье тихо позвал его. — Котийяр. Тот замер, не оборачиваясь. — Спасибо, — сказал Готье. — За сегодня. Дарсериан стоял неподвижно несколько секунд. Затем медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах горело что-то живое. — До среды, — только и ответил он и вышел. Готье остался один. Он опустился на диван и уставился в одну точку. В голове было пусто и шумно одновременно. Он прижал ладонь к груди, сердце колотилось как бешеное. И он не понимал, отчего это. Устал, убеждал он себя. Просто устал. И он действует мне на нервы. Вот и всё. Но где-то глубоко внутри Готье знал, что это неправда. Он просто пока не готов был это признавать.