Нарушенная гармония

Репетиция закончилась ближе к девяти вечера. Звукорежиссёр, пожилой усталый мужчина, собрался быстро. Ему нужно было на другой конец города к больной матери. Он кивнул им на прощание и вышел, оставив Готье и Дарсериана вдвоём в пустой студии. Тишина после часов плотной работы всегда наваливалась внезапно. Кондиционер всё ещё гудел, но теперь казалось, что он делает это вполсилы. Лампы над пультом горели мягким жёлтым светом, погружая комнату в полумрак. Готье стоял у микрофонной стойки, перебирая в руках текст. Он уже убрал гитару, сложил свои ноты, но не уходил. Дарсериан заметил это. Он сам медлил, накинул куртку, взял сумку, но пальцы застыли на лямке. — У тебя есть планы? — спросил Готье, не поднимая головы. Голос прозвучал ровно, почти безразлично, но Дарсериан уже научился слышать в этой ровности напряжение. — Есть, — ответил Дарсериан. — Нужно кое-что доделать дома. Это было полуправдой. Дома действительно ждала куча дел: разобрать почту, ответить на несколько писем, проверить счета. Но ни одно из них не требовало немедленного внимания. — Понятно, — Готье наконец поднял голову. Их взгляды встретились на секунду. Потом он перевёл глаза на окно, за которым уже начали зажигаться первые фонари. — Я тоже домой. Только не хочется. Знаешь это чувство, когда возвращаться не хочется, а оставаться в студии уже бессмысленно? — Знаю, — тихо сказал Дарсериан. Готье кивнул, поправил лямку сумки, переложил её с одного плеча на другое. Сделал шаг к выходу, потом остановился. Дарсериан видел его спину, видел, как напряжены плечи, как он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к себе. — Дарсериан, — Готье обернулся. В его лице была неловкость, почти смущение. — Я, наверное, сморю глупость. Но есть одно место. Набережная, нижний ярус. Там всегда тихо и почти никого вечером. Иногда я хожу туда, когда голова слишком полная. Вот сейчас тоже полная. И как-то само вылетело. Ты не обязан, конечно. Он провёл рукой по волосам, отводя взгляд. Казалось, он уже жалел, что открыл рот. — Забудь. Поехали по домам. Он потянулся к двери, но Дарсериан не двинулся с места. Внутри что-то щёлкнуло. Он услышал себя: — Я не против. Готье замер. Повернулся. В серых глазах читалось удивление, почти неверие. — Что? — Говорю, не против, — повторил Дарсериан, чувствуя, как колотится сердце. — Если ты зовёшь… я пойду. Готье смотрел на него несколько секунд. Моргнул. Потом уголки его губ дрогнули в слабой, неуверенной улыбке. — Ладно, — сказал он. — Тогда пошли. В машине они почти не говорили. Готье вёл уверенно, молча, только иногда поворачивал голову, чтобы проверить зеркала. Дарсериан сидел на пассажирском сиденье, смотрел на проплывающие за окном огни и не знал, куда деть руки. Готье свернул к реке, спустился на нижний ярус набережной. Туда, где кончались дорогие рестораны и начиналась просто вода, асфальт, редкие фонари и тишина. Припарковался у обочины, выключил двигатель. — Здесь, — сказал он, выбираясь из машины. Воздух у воды был прохладным, пахло рекой, сыростью и чем-то далёким и свободным. Огни города отражались в тёмной глади, расплываясь жёлтыми и оранжевыми пятнами. Фонари стояли редко, так что участки асфальта чередовались с полосами темноты. Готье пошёл вперёд, держа руки в карманах лёгкой куртки. Дарсериан шел рядом, на полшага позже. Они молчали. Шаги отдавались эхом от бетонного парапета. Вода тихо плескалась о сваи. Где-то на другом берегу проехал поезд, и звук растаял так же быстро, как появился. — Здесь правда никого, — заметил Дарсериан. — Я же говорил, — ответил Готье. — Местные обычно не доходят до этого места. Мне нравится, что здесь можно ходить и не прятаться от вечной папарацци. Я люблю здесь сидеть и просто думать о своём. Он остановился у парапета, опёрся локтями, глядя на воду. Дарсериан встал рядом, оставив между ними пространство . Дарсериан промолчал. Он не знал, что на это ответить. Но глядя на Готье тот понял, что ответ ему не нужен. Он уже погрузился в свои мысли и находился, по всей видимости, не здесь. — О чём думаешь? — спросил Дарсериан, сам не ожидая от себя такого вопроса. Готье не ответил сразу. Смотрел на воду, на отражения, на тёмное небо. Потом вздохнул. — О семье, — сказал он коротко. — У нас скоро ужин, это своего рода традиция. Но каждый раз я не хочу туда идти. А должен. — Почему должен? — Дарсериан повернулся к нему. — Потому что мама этого хотела. Она это все придумала. Мы не хотим прекращать это, особенно после ее смерти. И потому что там моя младшая сестра. Она ещё маленькая. И если я не приду, она расстроится. — А остальные? — спросил Дарсериан осторожно. — Твои… родители? Брат? — Родитель, — поправил Готье. — Отец и брат. — Он запнулся, подбирая слова. — Мы не очень… ладим. Они хотели, чтобы я пошёл по их стопам, но я выбрал музыку. И они не поняли и не приняли. Дарсериан кивнул. Он не стал лезть с расспросами, видел, как тяжело Готье давались даже эти общие фразы. — Твоя сестра тебя поддерживает? — спросил он. Готье впервые за этот разговор улыбнулся. — Габриэлла. Да. Она одна, кто… Она ещё маленькая, двенадцать лет. Но она меня понимает. Пишет часто. Мечтает о балете и говорит, что когда вырастет, будет выступать на большой сцене, и я должен быть в первом ряду. Он замолчал, глядя на воду. Ветер чуть шевелил его светлые волосы. — Скучаешь по ней? — тихо спросил Дарсериан. — Каждый день, — ответил Готье. — Но я ушёл из дома. Сделал свой выбор. И назад дороги нет. Он сказал это так спокойно, будто давно смирился. Но Дарсериан услышал в этой спокойной фразе столько боли, что ему стало неловко за свои расспросы. — Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил Дарсериан. — Мы же не друзья. Мы коллеги по контракту. Готье медленно повернулся к нему. В свете фонарей его лицо было бледным. — Я сам не знаю, — ответил он. — Я давно перестал относиться к тебе, как к просто коллеге. Мне нравится твоя компания. Дарсериан не нашёлся, что ответить. Внутри разливалось что-то тёплое. — Пошли дальше, — сказал он, чтобы прервать затянувшуюся паузу. — Ты говорил, там скамейка есть. — Да, — Готье кивнул. — Недалеко. Скамейка стояла в тени большого платана. Днём здесь, наверное, было людно, но сейчас здесь нет ни души. Редкие фонари отбрасывали жёлтые круги на асфальт, и тени от листьев дрожали на спинке скамьи. Они сели почти вплотную. Дарсериан чувствовал тепло, исходящее от тела Готье. Слышал его дыхание. Молчали. — Дарсериан, — вдруг сказал Готье, не глядя на него. — М? — Ты когда-нибудь чувствовал, что у тебя нет дома? Дарсериан задумался. Спросил бы кто другой, то он бы ответил резко, отрезал. Но Готье хотелось ответить честно. — Да, — сказал он. — Долгое время. Потом я перестал об этом думать. Просто… есть квартира. Есть работа. Есть друзья. А дом это что-то другое. Я не уверен, что знаю, что это такое. Готье кивнул. — Я тоже не знаю, — сказал он. — Наверное, поэтому я прихожу сюда. Чтобы хотя бы на час забыть, что дома нет. Он замолчал, и тишина снова опустилась между ними. Но не напряжённая, как обычно, а теплая и уютная. — Готье, — через несколько минут сказал Дарсериан. — М? — Спасибо, что позвал. Готье повернул голову и посмотрел на него. — Я не собирался, — ответил он. — Это вылетело. — Знаю. Но я всё равно рад. Готье смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Дарсериана внутри всё переворачивалось. Они ещё посидели немного. Потом Готье посмотрел на часы. Время перевалило за одиннадцать. — Поздно, — сказал он. — Завтра репетиция с утра. — Завтра репетиция с самого утра, — эхом повторил Дарсериан. Они встали почти одновременно. Пошли обратно к машине. Дарсериан заметил, что Готье идёт медленнее, чем обычно, будто продлевает вечер. У машины Готье открыл дверь, но не сел. Обернулся к Дарсериану. — Я отвезу тебя, — сказал он. — Ты живёшь в другой стороне, — возразил Дарсериан. — Я возьму такси. — Не нужно. Садись. Голос Готье был ровным, но в нём слышалось что-то, что не терпело возражений. Дарсериан сел. Они ехали молча. Город за окнами плыл огнями, бесконечные витрины, вывески, фары других машин. Готье иногда бросал на Дарсериана быстрые взгляды, но ничего не говорил. Когда они подъехали к его дому, Дарсериан взялся за ручку двери. — Дарсериан, — окликнул его Готье. Дарсериан обернулся. — Спасибо за вечер, — Готье неловко отвел взгляд. — Спокойной ночи. Дарсериан замер, но когда понял, что слишком много молчит, кивнул и тихо выдал: — Спокойной ночи. Дарсериан вышел из машины, поднялся в квартиру, бросил куртку на диван и долго стоял у окна. Мегаполис за стеклом жил своей ночной жизнью. Бесконечные огни, редкие фары машин, где-то далеко мигала реклама. Надо было позвонить Лилит. Он знал, что надо. Но не мог собрать мысли. Он набрал её номер, когда понял, что заснуть не получится. — Дарси, — ответила она сонным голосом. — Ты знаешь, сколько времени? — Половина двенадцатого. — Для нормальных людей это поздно, — она вздохнула в трубку, но помедлив добавила. — Рассказывай Он провёл рукой по лицу. — Мы гуляли с ним. На набережной. — Вы гуляете? — Лилит проснулась моментально. — Вы? С ним? Добровольно? — Он пригласил, — Дарсериан опустился на диван. — Я хотел, но не смог отказаться. — И как? — в её голосе было любопытство. — Было на удивление хорошо. Мы ни разу не поцапались. Даже поговорили на личные темы. Лилит молчала несколько секунд. — Ты понял, что он тебе доверяет? — спросила она. — Наверное, — сказал Дарсериан. — Или просто нужен был кто-то, кто послушает. — А что ты чувствовал? — Что я… — он запнулся. — Чёрт, Лилит, я без понятия. Лилит тихо выдохнула. — Дарси, это уже не просто симпатия. Ты переживаешь за него. Ты хочешь быть рядом. Это любовь. — Я знаю. — И что ты собираешься делать? — Ждать концерта, — сказал он. — А потом… посмотрим. — Ты сможешь продержаться? — Не знаю, — честно ответил Дарсериан. — Но попробую. Лилит пожелала ему спокойной ночи и отключилась. Дарсериан сидел в темноте, смотрел на огни города и думал о Готье. Он не знал, правильно ли то, что он делает. Не знал, чем это закончится. Но он знал, что не сможет остановиться. Готье не поехал домой сразу. После того как он высадил Дарсериана, он ещё несколько минут сидел в машине у его подъезда, глядя на тёмные окна. Потом завёл двигатель и поехал. Его собственная квартира находилась на другом конце города, в районе, который когда-то был промышленным, а теперь превратился в модное место для молодых музыкантов и художников. Старое здание, высокие потолки, большие окна. Ему нравилось здесь. Он поднялся на лифте, открыл дверь, шагнул в темноту. Где-то на кухне тихо гудел холодильник. В комнате пахло пылью и тишиной. Готье не включал свет. Скинул кроссовки, прошёл на кухню, налил воды. Сделал глоток, вода была тёплой и безвкусной. Он поставил стакан на стол и остался стоять у окна. Внизу простирался город. Огни, дороги, бесконечное движение. А здесь, наверху, было тихо. Слишком тихо. Он думал о сегодняшнем вечере. О том, как пригласил Дарсериана. Слова вылетели раньше, чем мозг успел их остановить. И он испугался в тот момент. Потому что Дарсериан мог отказаться. Или усмехнуться. Или посмотреть с тем холодным презрением, которое Готье видел в их первую встречу. Но Дарсериан согласился. И это было странно. Готье закрыл глаза, и перед ним снова возникло лицо Дарсериана при свете фонарей, на набережной. Светлые волосы, чуть растрёпанные. Глаза, которые смотрели внимательно, без привычной колкости. Он вспомнил свой рассказ о семье. Он сказал больше, чем планировал. Намного больше. Но почему-то не жалел. Дарсериан слушал молча, не перебивая и не задавая лишних вопросов. Готье открыл глаза, посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Усталое лицо, светлые волосы, падающие на лоб. Он вспомнил о предстоящем семейном ужине. Завтра. Или послезавтра, он уже сбился со счёта. Гедеон позвонил на прошлой неделе и коротко, сухо назвал время и сказал не опаздывать. Не спросил, хочет ли он. Не спросил, как дела. Готье ненавидел эти ужины. Ненавидел напряжённые лица, холодные взгляды, попытки делать вид, что всё хорошо. Ненавидел, как Гедеон каждый раз смотрит на него с высока. Ненавидел, как отец переводит разговор на него, так, будто ничего и не происходило. И только Габриэлла обнимала его при встрече. Только она шептала на ухо: "Я скучала, Готье. Приходи почаще". Но он не мог приходить чаще. Не мог. Потому что каждый раз, переступая порог родительского дома, он чувствовал, как внутри что-то ломается. Как он снова становится тем семнадцатилетним мальчишкой, который ушёл под крики "ты нас позоришь". Готье провёл рукой по лицу, отгоняя воспоминания. Не сейчас. Он вспомнил о Габриэлле. Она прислала ему сообщение днём. Фотографию в балетном классе, в пачке, с растяжкой у станка. "Готи, посмотри, какой идеальный шпагат! Ты придёшь на мой концерт в следующем месяце? Обещал!" Готье улыбнулся. Написал: "Обязательно приду. Ты лучшая". Он убрал телефон, снова посмотрел в окно. Мысли вернулись к Дарсериану. Странно. Они были врагами. Дарсериан презирал его при первой встрече. Готье помнил тот холодный взгляд на бизнес ланче у продюсера. Помнил, как внутри всё сжалось от неприязни. А теперь они сидели на скамейке на набережной, и Дарсериан слушал его рассказ о семье. Он снял куртку, повесил на спинку стула. Прошёл в ванную, умылся холодной водой и пошел в душ. Позже он лёг в постель, но долго не мог уснуть. Ворочался, смотрел в потолок, считал удары сердца. Перед глазами набережная, фонари, Дарсериан рядом. Его профиль при свете. Готье закрыл глаза и провалился в сон уже под утро. Он проснулся от звонка. Будильник. Начало девятого. Репетиция в десять. Сел на кровати, потёр лицо. Голова гудела, но внутри было странное спокойствие. Он взял телефон. Одно сообщение. К его удивлению, оно было от Дарсериана. Коротко: "Пришел?" Готье улыбнулся. Написал: "Сплю ещё. Буду". Ответ пришёл через минуту: "Не опаздывай". Готье рассмеялся. Он встал, пошёл в душ. Он стоял под струями, закрыв глаза, и думал о том, как странно устроена жизнь. Как из вражды рождается что-то другое. Он вышел из дома, сел в машину. Город уже проснулся, спешащие люди, ревущие моторы, бесконечный шум. Готье включил радио и поехал в студию. Ему не терпелось увидеть Дарсериана. Внутри пульсировало что-то горячее и огромное, чему он наконец перестал сопротивляться.