Mind in Madness, Heart in Peace || Разум в Безумии, Сердце в Покое

На Небесах Хуа Чэн привык просыпаться в тишине. Его дворец находился в отдалении от резиденций остальных Воинственных Богов – как он сам не находил ничего приятного в их обществе, так и другие всегда относились к нему, как к Богу Смерти, с опаской. В Мире Людей же Хуа Чэн проснулся от щебетания птиц, далёкого кукареканья петухов и шелеста листьев. Издали он слышал, как крестьяне начинают свой день, слышал стук деревянных колёс по неровной мостовой. Хуа Чэн может и бессмертен, но даже в фальшивом облике молодого заклинателя, он наконец почувствовал, что мир реален. Словно он наконец ожил. Он сморгнул остатки сна и потёр слипшиеся глаза. Стоило пелене спасть, как он обнаружил, что лежит на кровати один. Один… Золотистые глаза радостно сощурились. Фан Синь хихикнул, уткнувшись лицом в свёрнутые одежды Хуа Чэна. — Тогда завтра. — Гэгэ? Он огляделся в надежде обнаружить доказательства реальности их вчерашней встречи с Бедствием, как вдруг, его взгляд остановился на алтаре. Там уже вовсю тлеют свежезажжённые благовония, в вазе стоят три пары цветов, а над ними свиток с каллиграфией. Глаза Хуа Чэна распахнулись, и он вскочил на ноги, стремясь разглядеть её поближе. Что насчёт каллиграфии? Хуа Чэн никогда особо не увлекался этим искусством, предпочитая живопись письму. (И не важно, что он умел изображать лишь один образ, а почерк его оставлял желать лучшего. Это всё не имеет значения.) Воинственный Бог Смерти Хуа Чэн. Каллиграфия Фан Синя была великолепна – в каждом штрихе сквозит изящное мастерство, нажим выверен до мелочей. Строки, написанные этим стилем, хотелось читать вечно. Впервые Хуа Чэн понял, что имели ввиду именитые писатели, говоря о красоте слова. Фан Синь написал титул Хуа Чэна так, словно он сам по себе был произведением искусства. У него перехватило дыхание. Что, если это он… Заприметив на соседнем столе кисть и тушечницу, Хуа Чэн бросился к ним, закатывая рукава. На свободном свитке он попытался написать имя Фан Синя, морщась от безобразного вида выходящих из-под его руки иероглифов, особенно после величественного письма Фан Синя на табличке над алтарём, но он должен знать наверняка, должен… Он сравнил имя Фан Синя с каракулями на своём предплечье и разочаровался, поняв, что они совершенно разные. Как бы то ни было, жест этот был невероятно трогательным. Он огляделся, стремясь обнаружить Бедствие. — Гэгэ? — Хуа Чэн выглянул наружу. Ну конечно… — Доброе утро, Сань Лан! Фан Синь сидел на пеньке, накинув на плечи верхние одежды Хуа Чэна, и полировал Эмин. Бог Смерти чувствовал довольный щебет своего духовного оружия где-то на задворках сознания. Бедствие ласково огладил место под глазом Эмина. — Гэгэ, это твоя каллиграфия? — Спросил Хуа Чэн, подойдя к ним. Эмин счастливо загудел, словно пытаясь рассказать обо всех прелестях пребывания в объятиях Фан Синя. Что странно. Ятаган обычно был, мягко говоря, вспыльчив, стремясь расправиться с любым, кто возжелал бы прикоснуться к его рукояти. Похоже, влияние Фан Синя распространялось на все стороны личности Хуа Чена, начиная с его бабочек, и заканчивая духовным оружием. — Что скажешь, Сань Лан? Достойнее любой картины? — Просто изумительно! Каллиграфия гэгэ несравненна! На сей раз, Фан Синь выглядел смущённым, словно не ожидал похвалы. Он снял с себя верхний халат Хуа Чэна и отдал вместе с Эмином. — Я уж было подумал, что гэгэ ушёл. — Признался Хуа Чэн, принимая свои вещи. Эмин печально щебетал, одежда ещё сохраняла тепло. Вместе с лёгкостью ткани, опустившейся на плечи, его окутала мягкая сладость аромата лилий. — Помнится, Сань Лан просил помочь с починкой храма. — Фан Синь указал на инструменты, разложенные деревянные доски и солому. — Я человек слова. Даже удивительно, сколь слаженно они работали, после столь непродолжительного знакомства (предположительно). Фан Синь, несмотря на то, что был ниже и без того невысокого в своём нынешнем облике Хуа Чэна, без труда таскал на своих плечах охапки дров, как если бы те ничегошеньки не весили. Вместе, они смастерили дверь, заделали дыры, подлатали пол и крышу. Все это время они болтали на тему разного вида оружия. Познания Хуа Чэна об их разновидностях и историях великих клинков были поистине обширны. Он уверен, что вся эта мудрость пришла к нему задолго до вознесения, хотя и не понимал, ради чего её накапливал. Фан Синь с завидным рвением поддержал все обсуждаемые темы и даже похвастался собственной коллекцией: — Быть может, однажды я смогу показать её Сань Лану! Хуа Чэн обнаружил меч Фан Синя, Умин, прислонённым к одной из стен и обтянутым алыми ножнами. Рядом лежала белая шёлковая Жое, которой не пристало валяться в грязи за починкой храма. — Уверен, ни одно оружие гэгэ не сравнится с теми двумя. — Хуа Чэн кивнул в их сторону. Жое качнулась из стороны в сторону, словно в приветственном жесте. — О, эти двое особенные. — Стоило Фан Синю вытянуть руку, и Жое тотчас нырнула в его рукав, а Умин подлетел, оказавшись пойманным ловким захватом руки, описавшей грациозным взмахом дугу. — Жое родилась из моего желания умереть. Умин родился из моего желания жить. Он вынул Умин из ножен, обнажив багровое лезвие. Хуа Чэн мог теперь рассмотреть неровную границу между чёрной и красной поверхностями. Казалось, будто тёмный меч пропитался алой кровью. Как это могло произойти? Как этот меч выглядел раньше? Обращение Фан Синя со своим оружием наполнило его и без того серьёзную речь ещё большей торжественностью. Фан Синь вложил меч обратно в ножны, сокрыв от посторонних глаз: — О! Похоже у нас гости. — Даочжан! — Раздался голос за дверями храма. — Даочжан! Я пришёл с семьёй! Хуа Чэн покраснел и бросился открывать дверь. За нею действительно оказался вчерашний старик в компании своей семьи и, по всей видимости, соседей. Каждый пришёл не с пустыми руками: свежие овощи, рис и цветы были преподнесены в качестве подношений. Хуа Чэн с Фан Синем наблюдали, как люди кланятся перед табличкой с каллиграфией, молясь о мире и благополучии деревни. Старик после вчерашней ночи особенно рьяно благодарил божество за “помощь благородных жрецов, ниспосланных ему во спасение от ужасной участи” и добавил, что “вечно благодарен за возможность вернуться к родным”. — Сань Лан заслуживает всяческих похвал. — Усмехнулся Фан Синь Хуа Чэну. — Немного шумно. — Смущённо ответил он, — Я к этому непривычен. Обычно мне молятся, призывая к смерти и разрушению. Фан Синь промычал себе под нос и повернулся к Хуа Чэну с широкой улыбкой: — Если хочешь знать моё мнение – и одного преданного верующего более чем достаточно. — Один верующий? — Склонил голову Хуа Чэн, — Звучит немного печально. — Я же не имею ввиду какого-то там верующего вроде Сюань Цзи. —Улыбка Фан Синя смягчилась, — Я имею ввиду того, кто предан по-настоящему. Того, чья вера останется непоколебимой, несмотря ни на что. Того, кто понимает и принимает тебя. Того, кто готов посвятить себя всего. Думаю… одного такого верующего более чем достаточно. Хуа Чэн мгновение наблюдал за Фан Синем — за тем, как его взгляд, устремлённый к алтарю, стал отрешённым, словно он видел нечто по ту сторону. Тело замерло так, что можно было подумать, будто он превратился в изваяние. Выражение лица совместило в себе нечто среднее между потехой и… — Спасибо вам, даочжан! — Прервал старик мысли Хуа Чэна с лёгким поклоном. Тот, поблагодарив в ответ, проводил их к выходу. Обернувшись, он увидел, что Фан Синь подошёл к алтарю, зажёг благовония и взмахом руки наполнил вазу ещё одной парой паучьей лилии и белого цветка. На мгновение Хуа Чэну привиделась таинственная белая фигура, силуэт которой наложился на образ Бедствия, и также быстро исчезла. Хуа Чэн почувствовал, как тепло молитвы – без просьбы, без благодарности, наполненной лишь чистой верой и торжественностью – разливается в его груди. В отличие от других, преданность Фан Синя согревала, заполняла все его чувства без единого слова. Хуа Чэн не был уверен, что выдержал, если бы Фан Синь выразил всё это словами. И всё же, взгляд Бедствия оставался отрешённым, как если бы мыслями он находился далеко отсюда. Хуа Чэн подошёл к алтарю и взял оттуда яблоко. Затем повернулся, протянув его Фан Синю. — М? — Фан Синь моргнул, выходя из оцепенения, и скосил глаза на предложенный фрукт. — Это тебе. — Приподнял яблоко Хуа Чэн, побуждая Бедствие принять его. Фан Синь на мгновение растерялся, но затем уголки его губ поползли вверх: — Но оно твоё. Это твоё подношение. — Что ж, — Хуа Чэн пожал плечами — Раз моё, значит, я могу распорядиться предложить его тебе. Фан Синь ещё мгновение смотрел на Воинственного Бога, прежде чем расползтись в широкой улыбке и разразиться смехом, согнувшись пополам и схватившись за живот. — Что смешного? — Надулся Хуа Чэн — Гэгэ меня игнорирует. — Ничего-ничего. — Выговорил сквозь смех Фан Синь — Просто… У судьбы, похоже, есть чувство юмора. — Что гэгэ имеет в… Но мысль Хуа Чэна оборвалась, когда Фансинь взял его за руку, забрал яблоко и, перевернув ладонь, осыпал поцелуями костяшки пальцев. — Я польщён. — Гэгэ… — На лице Хуа Чэна разлился яркий румянец. — Здравствуйте? Хуа Чэн? Вы здесь? Хуа Чэн резко отшатнулся, выругавшись. — Гх, ну сколько можно. — Фан Синь нахмурился, поднявшись, и откусил яблоко, — Сань Лан слишком популярен!

___________________

Хуа Чэн не питал к небесным божествам особо сильных чувств. Его ближайшим другом был Мин И, чья компания была действительно приятной. Были более-менее сносные, типа Лин Вэнь, Цюань Ичжэня и Ши Цинсюаня (хоть его и подкалывал по этому поводу Мин И). Были те, кто вовсе не привлекал его внимания. Боги, чьи лица и имена растворялись в толпе и не имели значения. Разве что раздражали одним своим существованием. А ещё был клан Пэй. Эгоистичные, заносчивые выскочки, поднявшиеся по блату — эта характеристика подходила им идеально. Хуа Чэн их никогда не жаловал, и они платили ему взаимностью, ибо, при всём своём позёрстве, ни один из них ни разу так и не одержал над ним победу в схватке. На всех показательных спаррингах на Небесах, где воинственные божества демонстрируют своё мастерство, Хуа Чэн неизменно выходил победителем и притом совершенно невредимым. Поэтому он удивился, когда один из младших Пэев, Пэй Су, оказался на пороге его храма. Точнее его двойник. Упаси боже, чтобы кто-то из Пэев лично снизошёл в Мир Смертных. Надоедливый малолетка. Что, если бы рядом были люди? Смертные не должны знать, что бог живёт среди них. — Это храм Хуа Чэна. Вам что-то нужно? — Он приподнял бровь и многозначительно сверкнул глазом Эмина, подтверждая свою личность. Пэй Су был в какой-то мере замаскирован -- истинную его внешность знали немногие. Он из тех Пэев, которые неизбежно сливаются с фоном. Хуа Чэн чувствовал, что тому отчего-то стыдно. Однако сейчас Пэй Сю удивил его, отвесив поклон. — Ху-... Даочжан. — Начал тот. Эмин был готов покарать, если он сморозит глупость. — В Королевстве Полумесяца бушует энергия злобы. Мои руки связаны, и я не могу разобраться с этим, но уверен, что с вашим боевым мастерством не составит труда развеять её. Хуа Чэн прищурился. Хоть в этом обличье рост ниже истинного, он по-прежнему возвышался над двойником Пэя. — Прошу принять мою просьбу. Мне больше не к кому обратиться. — Взмолился Пэй Су, — Я могу лишь послать двойника, если не хочу привлечь излишнее внимание. Хуа Чэн на миг задумался: не захлопнуть ли новенькую деревянную дверь прямо перед носом Пэй Су? Самое подходящее применение. — Возможно мы могли бы помочь, Сань Лан. Хуа Чэн замер. Взгляд Пэй Су мгновенно метнулся к Фан Синю, и молодой бог инстинктивно схватился за меч: — Кто ты? Фан Синь сменил облик. Волосы его стали смолянисто-чёрными, а глаза ярко-красными, точь-в-точь как у Эмина. Он сложил ладони и почтительно поклонился. — Прошу прощения, я всего-лишь верный жрец Воинственного Бога Смерти. Можете звать меня Хун-эр. Это имя обрушилось на голову Хуа Чэна тяжёлым молотом. Он едва не отшатнулся с глухим вдохом. Где он мог слышать его?… И откуда Фан Синь так хорошо осведомлён, если не его имя высечено у Хуа Чэна на руке? — Однажды меня спас Воинственный Бог Смерти Хуа Чэн. — Продолжил Фансинь, — И с тех пор я служу ему верным жрецом. Моя сила в его руках, он может распорядиться ей, как пожелает, и мой бог призвал меня, чтобы оказать помощь Сань Лану. Хуа Чэн облегчённо выдохнул – хоть кто-то его понял. Выдав себя за жреца и облечив свои намерения в эти слова, Фан Синь представлялся смертным заклинателем и последователем, внушая Пэй Су, что не имеет понятия о божественной сущности Хуа Чэна, тем самым скрывая собственную личину Бедствия и соблюдая договорённость Хуа Чэна с Лин Вэнь. А Небеса пусть думают, что он просто обратился к своему верующему, представившись правой рукой какого-нибудь верховного даоса. И Небеса решат, что он рехнулся. Фан Синь обернулся к Хуа Чэну: — Звучит любопытно, Сань Лан. Нам следует помогать людям, попавшим в беду. — Усмехнулся он. Хуа Чэн прищурился. Что задумал Фан Синь?.. — Раз такова воля гэгэ. — Хуа Чэн кивнул головой, — Заходи. Когда они впустили Пэй Су, Хуа Чэн заметил, что вазы с белыми цветами и паучьими лилиями на алтаре не было. Фансинь подмигнул, когда Хуа Чэн обернулся, чтобы проверить. — Я нарисую поле для сжатия тысячи ли. — Хуа Чэн взял со стола тушь и кисть, перевернув свиток с именем Фан Cиня, чтобы ни у кого не возникло желание попытаться его прочесть. Будучи Повелителем Земли, Мин И долгие годы работал над множеством различных способов перемещения. Хуа Чэн помогал ему с некоторыми из них, и, видимо, ещё до вознесения он много практиковался, потому как эта концепция давалась ему легко. Невозможно было не задаться вопросом, зачем он накапливал столь странные и специфичные знания. Впрочем, сейчас это не важно. Он принялся чертить печать на двери. — Итак, в Королевстве Полумесяца царит энергия злобы. — Бросил на Пэй Су короткий взгляд. — Что же там случилось? — Сто пятьдесят лет назад эти земли стали полем последней битвы в великой войне между жителями Центральных Равнин и Королевством Полумесяца. — Объяснял Пэй Су, наблюдая за созданием печати перемещения. — С тех пор территории Баньюэ превратились в проклятый город. — И всё? Должно же быть что-то ещё. — Поднял бровь Хуа Чэн, — При таких последствиях, можно сделать вывод, что без демонического вмешательства не обошлось. И разве это не та битва, в которой принимал участие Пэй Су? В конце концов, это событие вульгарно прославляют на Небесах. Пэй Су опустил взгляд: — Всё из-за Безумного Бедствия, Багрового Меча средь Смертоносных Цветов, Фан Синя. Хуа Чэн навострил уши, но сдержался от лишних движений. —- Вмешательство Багрового Меча предопределило исход последней битвы. Он основал третью фракцию и переманил на свою сторону наших солдат, а после проклял тех, кто не присоединился к его армии. Он даже завербовал могущественного даоса! Хуа Чэн врезал бы ему, если бы Фан Синь не приблизился, схватив за рукав одежд, словно напоминая не делать лишних движений. — О? И что же самому Фан Синю потребовалось от этого королевства? — Бедствие нежно погладил руку Хуа Чэна. — Он, должно быть, прознал о конфликте и решил им воспользоваться. Величие Багрового Меча рождается в резне и смерти! Он возвышается на телах павших! Ему плевать на человеческие жизни! — настаивал Пэй Су. Челюсть Хуа Чэна свело от ярости, на миг его взор застлала красная пелена. Лишь твёрдая рука Фан Синя на его одежде не позволяла как следует вдарить младшему божеству. Однако краем глаза Хуа Чэн заметил, как плечи Фан Синя ходят ходуном от смеха. — Над чем вы смеётесь? — Обратился Пэй Су ко “жрецу”. — Ох, просто это так забавно. — Фан Синь спрятал руки за спину. Незнакомые красные глаза принялись оценивающе разглядывать Пэй Су — Откуда даочжану известно, о чём думал Багровый Меч? — Потому что он одержимый властью безумец! — парировал Пэй Су. — Если он “одержимый властью безумец”, — Продолжил Фан Синь — То лишь такой же “одержимый властью безумец” мог понять его мысли, разве нет? Что это говорит о вас? Пэй Су ощетинился и обнажил меч, явно намереваясь пригрозить Фансиню, но Хуа Чэн оказался быстрее. В мгновение ока он голыми руками обезоружил Пэй Су, выхватил клинок и приставил к его горлу. — Не смей поднимать на него оружие — Хуа Чэн сверкнул взглядом, а в складках одежды завибрировал от ярости Эмин. Лишь невероятным усилием воли он удерживал саблю от самовольной атаки — Помни, ты просишь моей помощи, на моей территории. Тебе не позволено ему угрожать. Хуа Чэн смутно осознавал, что эта собственническая защита ненормальна. Так же как и то, что при любой угрозе в адрес Фан Синя его взгляд застилает красная пелена. Но сейчас он был спокоен, словно всё было под контролем. Фан Синь невинно вскинул руки: — Это просто вопрос, даочжан. И столь бурная реакция! Наводит на мысль, что вы что-то скрываете~. Пэй Су сглотнул и отступил. Хуа Чэн брезгливо отбросил его меч на пол. Фан Синь потянул его за рукав, успокаивая. — Сань Лан… — Фансинь приподнял бровь, но в этом жесте Хуа Чэн прочёл подтекст его расспросов: в этом деле кроется нечто большее чем то, о чём говорил Пэй Су — Ты закончил печать перемещения? Хуа Чэн обернулся на дверь. Поле готово, осталось лишь наполнить его магическими силами. Бог опустил свою ладонь на ручку дверцы. Пэй Су использовал двойника, а у того сил меньше, значит придётся Хуа Чэну сделать всё самому. Если он эффективно распределит силы, до Королевства Полумесяца можно будет добраться в два захода… — Нам с Сань Ланом стоит объединить усилия — Фан Синь подскочил к Хуа Чэну и накрыл его ладонь своей. Их сплетённые руки заискрились всполохами энергии. — Думаю вместе мы вольём достаточно духовных сил, чтобы сразу же добраться до Королевства Полумесяца. Да ещё и на задание останется. Пэй Су побледнел: — Эмм… вы уверены? Это очень далеко и… — В чём дело? — Фан Синь невинно склонил голову набок. — Если это действительно дело рук Безумного Бедствия Фан Синя, то нам следует поторопиться! На кон поставлены жизни! Это безбожное количество тёмной энергии необходимо погасить как можно скорее! Хуа Чэн прищурился, заметив, как взгляд Пэй Су мечется между ними и дверью, а отчаянная мольба о помощи в выражении его лица сменяется чем-то, похожим на страх. В самом деле, хотя и утверждается, что за этим стоит Фан Синь, подозрительнее всех себя ведёт именно Пэй. —...Мин И, ты слышал? — Хм… интересно. Держи меня в курсе. — Ну так что, даочжан?

__________________

Находясь между Бедствием и Богом Войны Хуа Чэн едва ли ощутил, как затронулись его духовные источники – И вот они уже шагнули из святилища Водяных Каштанов прямиком в Королевство Полумесяца. Город выглядел изрядно потрёпанным. Заброшенный, тёмных, под завесой тёмной ци, застилающей небо. — Куда же подевался этот божок? — Подскочил возле Хуа Чэна Фан Синь — Похоже, он исчез. Хуа Чэн обернулся к двери – та была пуста, а массив за их спиной растворился. Пэй Су не вошёл следом. Избегает Королевства Полумесяца? Или сказалось некое ограничение его двойника? Хуа Чэн окинул взглядом окрестности. Место заброшено и уныло, но одно здание выглядело ухоженным – дворец на вершине холма. Если они и смогут найти здесь что-либо, то только там. Полагая, что Фан Синь пойдёт следом, он направился ко дворцу, отложив мысли о Пэй Су на потом. — Ну, рано или поздно он объявится. Пэи всегда дают о себе знать, когда ты меньше всего этого хочешь — Фан Синь обнял Хуа Чэна за локоть, и тот, хоть и сохранял бдительность, поправил своё положение так, чтобы ему было комфортнее. — Зато теперь я могу побыть наедине со своим Сань Ланом! — Здесь что-то не так, я прав? Нечто большее чем то, о чём говорил Пэй Су. — Хуа Чэн повёл Фан Синя в направлении дворца. — Сань Лан, пожалуйста, я пытаюсь с тобой флиртовать! — Надулся Фан Синь — Перестань говорить о других хоть на минуту. Хуа Чэн чуть не споткнулся на ровном месте. — Гэгэ, пожалуйста. Фан Синь хихикнул: — Сань Лан просто очарователен. — И, спустя мгновение, добавил — Не подозреваешь меня? — Хм? — Ты слышал Пэй Су. — Ухмыльнулось Бедствие. Его алые глаза засияли — “Злой и могущественный Фан Синь переманил солдат на свою сторону и натравил против собственного народа. Проклял всех, кто не присоединился к его…” — Я не верю, что его слова – правда. — Отрезал Хуа Чэн — Почему ты так в этом уверен? Что… Почему он в этом уверен? Как бы много Фан Синь не знал о Хуа Чэне, сам он встретился с Бедствием лишь пару дней назад. Не было ни единой причины доверять ему, но… — Я просто уверен, что ты бы так не поступил. Фан Синь выглядел благодарным. Он ещё больше облокотился на руку Хуа Чэна, прижавшись к нему. — Вера Сань Лана в меня поразительна — Прошептал он голосом, в котором проскользнуло благоговение. Остаток пути до дворца прошёл в тишине. На дворцовом дворе простирался просторный сад, ухоженный, без следа запустения, что резко контрастировало с остальным королевством. А ещё здесь слышался шум. Людские голоса. Хуа Чэн и Фан Синь держались в тени, осматриваясь. Они разглядели несколько фигур, бродящих по саду. Похоже, те что-то искали. — Давай посмотрим поближе, гэгэ… — Хуа Чэна прервало прикосновение маленькой руки, ухватившей его за лодыжку. Он уже занёс ногу, чтобы отшвырнуть её прочь, но заметил, что рука принадлежит маленькому мальчику. Тот с визгом отпрянул и бросился прочь. Остальные фигуры, как оказалось, молодые люди, приблизились, держа в руках горящие факелы. — Гражданские? — пробормотал Фан Синь, прищурившись. — В-в-выходите! — выкрикнул кто-то из людей, размахивая факелом. Хуа Чэн шагнул вперёд — К-кто вы? — Мы не причиним вам вреда. Можете звать меня Се Юй — Хуа Чэн спокойно поднял ладони — А это мой спутник Хун-эр. Мы заклинатели, посланные разведать происходящее в Королевстве Полумесяца. Рядом послышался лёгкий выдох облегчения. Хуа Чэн обернулся к Фан Синю. Тот смотрел на него широко распахнутыми глазами. Хуа Чэн заёрзал. — Что? — Шепнул он. — Ничего — Фан Синь заговорил тихо, широко улыбаясь, хотя глаза всё ещё оставались большими и сияющими. — Мне понравилось имя, которое ты выбрал. Се Юй. — Он хихикнул. — Хотя, думаю, мне больше по душе “Сань Лан”. Бедствие вышел вперёд: — Об этом королевстве ходит множество нелицеприятных слухов. Что же, в таком случае, вы все здесь делаете? Ранее напуганный юнец оживился: — Мы торговцы! Когда мы укрывались в пещере от бури, моего дедушку укусила змея! Она была страшной, ещё и с хвостом как у скорпиона! Фан Синь повернулся к мальчику, окинув его пронзительным взглядом. — Скорпионовые змеи? Они чрезвычайно ядовиты. Единственное противоядие-... — Он прервался, а затем расплылся в широкой улыбке. — Что такое? — Хуа Чэн подтолкнул Бедствие. — Юноша, вы, должно быть, очень умны! — Громко похвалил Фан Синь — Будьте любезны, скажите, как вы узнали, что единственное противоядие от укусов скорпионовых змей растёт прямо здесь? Хм. Хуа Чэн повернулся в сторону группы торговцев. И впрямь подозрительно. — А-ах, это не я! Мы знали, что пустыня очень опасна, поэтому с нами был проводник. Он сказал нам… сюда, сюда… — Мальчишка вбежал в толпу взрослых и вытащил к ним мужчину в накидке и тюрбане. — Это А-Чжао, наш проводник! Краем глаза Хуа Чэн заметил, что Фансинь снова начал смеяться, едва скрывая дрожащие плечи за спиной Хуа Чэна. А-Чжао слегка склонил голову, выглядя застенчиво. — Приятно познакомиться, достопочтенные заклинатели. Фан Синь засмеялся лишь громче. Хуа Чэн не понимал, что его так развеселило. — СЮДА! — Послышался пронзительный вопль, и эхо зловеще разнеслось по саду. — СЮДА! ОНИ ЗДЕСЬ! Взгляды Хуа Чэна и Фан Синя метнулись к внутреннему саду, откуда очередной перепуганный торговец бросился наутёк. — ТАМ МОНСТР! МОНСТР! Оба ринулись в глубь сада, где купцы в панике разбегались от лица, зарытого в землю. Оно истошно вопило, кого-то подзывая, и они поняли, что бежать уже поздно, когда несколько громадных призрачных воинов спрыгнули во внутренний сад, окружив их. — Ловушка…? — Хуа Чэн отступил, оценивая обстановку, пока демоны обговаривали, что возьмут их в заложники. Мальчишка пытался молить о пощаде, но его схватили. Хуа Чэн сверкнул взглядом на главаря, который держал ребёнка за шкирку, и его рука сама потянулась к Эмину. Призраки что-то говорили о яме, о том, что принесут их в жертву. — Отступи, Сань Лан. — Прошептал Фан Синь, удерживая его руку от опрометчивых действий — Пусть уведут нас. — Зачем? — Хуа Чэн не сводил глаз с мальчика, готовый вступить в бой, если тому начнёт угрожать опасность. — Мы можем расправиться с ними прямо сейчас. Глаза Фан Синя сверкнули, его улыбка так и не сошла с лица после приступа безудержного смеха. — Можем — Усмехнулся он — Но мне интересно посмотреть, в чём именно меня обвинил этот маленький Пэй.