Нулевой пациент и последний человек.

      С каких пор я слышу этот голос? Кажется, я слышал его еще в детстве... Да, именно в детстве. Пока мы с родителями не переехали в Хоупвелл, да, точно, это было до переезда.       Воспоминания о том времени туманны, как утренний дым над рекой. Они состоят из обрывков: запаха маминых духов, скрипа старых половиц и горького, едкого запаха алкоголя, который приносил с собой отец. Мама и папа хотели развестись. Отец начал пить, и его смех, когда-то теплый и гулкий, стал злым и колючим. Он ругался, кричал то на меня, то на маму. Его слова были как камни, которые он швырял в хрупкое стекло нашего семейного уюта. Я помню, как сидел, забившись в угол, и плакал, закрывая уши ладонями. Мама подходила, обнимала меня, ее руки дрожали, и она шептала, что все будет хорошо. Но я не верил.       К счастью, когда мне было четыре, он перестал. Просто однажды пришел домой трезвый, с букетом полевых цветов для мамы и нелепой машинкой для меня. Он плакал, просил прощения. И мама его простила. Я не понимал, почему. Как можно простить того, кто заставлял ее плакать? Но мир в доме восстановился, и вскоре мы переехали в Хоупвелл, чтобы начать все с чистого листа. Но голос... голос появился еще там, в старом доме, в старой жизни.       Был обычный день в садике. Солнце заливало игровую площадку, полную детского смеха и визга. Я, как обычно, ни с кем не общался. Мне было интереснее ковырять палкой землю под старой ивой, представляя, что я строю подземные ходы для муравьев. И тут на меня переключился он. Местный задирала, мальчик по имени Радан, с вечно сбитыми коленками и злыми, насмешливыми глазами. Особенно его забавляли мои волосы, которые мама отказывалась стричь коротко.       — Лололошка или как там тебя? Рапунцель? — его голос был громким, неприятным. Вокруг захихикали другие дети.       Я промолчал, лишь сильнее сжав в руке свою палочку. Он подошел ближе, нагло ткнув меня пальцем в плечо.       — Че, немая, что ли? Девчонка!       И тогда я впервые его услышал. Это был не звук, донесшийся извне. Он родился где-то в самой глубине моего черепа, тихий, но отчетливый, как шепот в пустой комнате.       Он смеется над тобой. Он делает тебе больно. Так же, как отец делал больно маме. Таких нужно наказывать.       Я не помню, что было тогда конкретно, какие слова он еще говорил. Помню только, как внутри меня закипала холодная, темная ярость. Она была чужой, но в то же время такой знакомой. Я поднял на него глаза. Мир вокруг сузился до его ухмыляющегося лица.       Толкни его. Сильнее. Чтобы он упал. Чтобы ему стало больно.       И я толкнул. Я не думал, просто подчинился. Вложил в этот толчок всю свою детскую обиду, весь страх, который копился во мне вечерами, когда отец возвращался домой. Радан был крупнее, но не ожидал такого отпора. Он попятился, споткнулся о корень ивы и неуклюже рухнул на спину. Раздался глухой удар, а затем – пронзительный, испуганный плач.       Воспитательница подбежала мгновенно. Дети замерли. Я стоял и смотрел на плачущего Радана, на его испачканную одежду и ссадину на локте. Я не чувствовал ни вины, ни сожаления. Только странное, пустое удовлетворение.       Вот так. Теперь он знает свое место. Теперь он тебя боится.       В тот вечер меня отчитывали. Мама смотрела на меня с разочарованием, отец – с непонятной тревогой. Я молчал. Как я мог им объяснить? Как рассказать про шепот, который стал моим единственным союзником в мире, где сильные обижают слабых?       К сожалению я так и не смог им рассказать...       Я отвлекся от своих мыслей и посмотрел на профиль Дилана. Он как всегда вел пикап. Сосредоточенный, чуть нахмуренный, взгляд устремлен на разбитую дорогу, усеянную брошенными машинами и мусором. Он устал, это было видно по темным кругам под глазами и тому, как крепко он сжимал руль, словно боялся, что тот вырвется и машина потеряет управление. А тут еще и я со своими проблемами. Все-таки зомби-апокалипсис никому не полезен. Нервы сдают у всех.       Может, ему рассказать? Поделиться тем, что творится у меня в голове?       Нет. Не стоит.       Он и так на пределе. Тащит на себе не только груз ответственности за нас обоих, но и эту чертову машину по руинам цивилизации. Мои ментальные проблемы — это последнее, что ему сейчас нужно. Мы просто едем искать аптеку. Просто ищем успокоительное для меня. Надеюсь, они мне помогут, и я успокоюсь. И голос тоже.       — Лололошка? Что-то не так?       Я вздрогнул, как от удара. Голос Дилана, ровный и спокойный, вырвал меня из вязкого болота мыслей. Я что, все это время пялился на него? Судя по его вопросительному взгляду, именно так и было. Щеки предательски вспыхнули.       — Да, просто задумался, не обращай внимания, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно беззаботнее, и отвернулся к окну. — Скоро до ближайшей аптеки?       Мимо проплывали остовы зданий, выбитые окна которых напоминали пустые глазницы. Мир за стеклом был серым и мертвым.       — Полчаса где-то, если не наткнемся на завал.       Тут Дилан, не сводя глаз с дороги, потянулся рукой к бардачку у моих ног. Щелкнул замок, и он наощупь достал оттуда какую-то смятую тетрадь в клетку и старую шариковую ручку. Он протянул их мне, кладя прямо в руки.       — Можешь использовать ее как, даже не знаю... Дневник? Не переживай, Ло, я читать не буду.       Я удивленно посмотрел сначала на него, потом на тетрадь в своих руках. Обложка была потертой, уголки загнулись. Обычная школьная тетрадь из прошлой жизни. Я взял ее. Пальцы ощутили шероховатость картона.       — Зачем? — тихо спросил я.       — Вижу же, что тебя что-то гложет, — Дилан пожал плечами, объезжая очередной ржавый остов легковушки. — Ты постоянно витаешь в облаках, смотришь в одну точку. Иногда бормочешь что-то. Может, если выплеснешь это на бумагу, станет легче. Лучше, чем держать в себе.       Его тон был будничным, словно он говорил о погоде или запасах бензина. Но в этой простоте крылась забота, которую Дилан редко показывал так открыто. Он заметил. Заметил больше, чем я думал.       Я кивнул, не в силах ничего сказать. Открыл тетрадь на первой чистой странице. Белый лист казался оглушительно пустым на фоне разрухи за окном. Я щелкнул ручкой.       Что писать? «Дорогой дневник, кажется, я схожу с ума»? Или «Сегодня голос в моей голове сказал, что за тем поворотом нас ждет засада»? Звучало бредово.       Но рука сама потянулась к листу. Неровными, спешными буквами я вывел первое слово:       «Он снова говорил со мной».       Я писал быстро, сбивчиво, не заботясь о почерке или знаках препинания. Слова лились сами собой, выплескивая весь тот страх и напряжение, что копились внутри днями. Я писал о шепоте, который комментировал каждое мое действие. О том, как он иногда замолкает, и эта тишина пугает еще больше. О том, как я боюсь уснуть, потому что во сне он становится громче.       Машина мерно покачивалась. Скрип ручки о бумагу смешивался с урчанием двигателя. Дилан молчал, давая мне это пространство. Он не задавал вопросов, не смотрел в мою сторону. Он просто вел машину, охраняя наш маленький хрупкий мир на колесах.       Когда я закончил, исписав несколько страниц, я почувствовал странное опустошение. Не облегчение, нет, но тяжелый камень, давивший на грудь, будто стал немного легче. Я закрыл тетрадь и посмотрел на Дилана.       Он бросил на меня короткий взгляд и едва заметно улыбнулся уголком губ.       — Полегчало?       — Немного, — честно признался я.       — Вот и хорошо.       Он снова сосредоточился на дороге. А я смотрел на тетрадь, лежащую у меня на коленях. Это была не просто бумага. Это был якорь. Маленький, хрупкий якорь в бушующем океане моего сознания. И бросил мне его тот, кто, несмотря на свою усталость и вечную угрюмость, все еще находил в себе силы замечать, когда его другу нужна помощь.       Возможно, успокоительное и не понадобится.       Аптека оказалась на удивление целой. Зеленый крест на вывеске почти не выцвел, лишь покрылся слоем пыли и грязи. Дилан припарковал пикап в переулке, заглушил мотор. Несколько секунд мы сидели в тишине, прислушиваясь. Ни стонов, ни шарканья. Чисто.       — Я иду первым, ты прикрываешь, — коротко бросил Дилан, доставая из-под сиденья монтировку. Я кивнул, сжимая в руках свой нож.       Дверь поддалась со скрипом, который показался оглушительным в мертвой тишине улицы. Внутри пахло пылью и лекарствами — странная, почти забытая смесь из прошлой жизни. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь грязные витрины, выхватывали из полумрака опрокинутые стеллажи и рассыпанные по полу упаковки.       Мы двигались быстро и слаженно, как сотни раз до этого. Дилан проверял подсобку, я — торговый зал. На полках за кассой, куда мародеры, видимо, не добрались, стояли целые ряды баночек и коробок. Я нашел то, за чем мы приехали — несколько упаковок сильного успокоительного. Но рядом с ними стояли и другие препараты: антибиотики, обезболивающие, бинты. Мы сгребли в рюкзак все, что могло пригодиться.       Мы вернулись в пикап. Я бросил рюкзак на заднее сиденье и сел рядом с Диланом. Он уже заводил двигатель, его взгляд был прикован к зеркалу заднего вида, высматривая любую угрозу.       — Дилан, — начал я, когда мы тронулись, и знакомый гул мотора немного разрядил напряжение. — Ты сказал, что это пикап твоего отца, а что с ним случилось? Ты говорил, что он дал тебе ключи, когда все это началось. Насколько я знаю, он же работал завхозом в колледже, где мы учились.       Дилан молчал. Его пальцы крепче сжали руль, костяшки побелели. Он смотрел прямо перед собой, на разбитую дорогу, усеянную брошенными машинами, но я знал, что он видит совсем не это.       — Лололошка... — его голос был тихим и хриплым, словно он давно им не пользовался для таких разговоров. Он сделал паузу, подбирая слова. — Он не просто дал мне ключи.       Я ждал, не перебивая. В нашем мире научились ценить молчание и ждать, пока человек будет готов говорить.       — Когда начался хаос... паника, крики... все сходили с ума. Связь легла почти сразу, но иногда появлялась. Я пытался ему дозвониться, но бесполезно. Я побежал в колледж. Думал, он там, в своей каморке в подвале, где всегда прятался от суеты. Он любил порядок, знаешь? Даже когда мир рушился, я был уверен, что он сидит там и пересчитывает какие-нибудь лампочки.       Дилан горько усмехнулся.       — Я нашел его. Он был там. Но не один. С ним было несколько студентов, первокурсников, совсем дети. Испуганные до смерти. Отец забаррикадировал дверь старыми партами, притащил им воды из кулера, нашел какие-то консервы в столовой. Он пытался их успокоить. Говорил, что это просто беспорядки, что скоро приедет полиция и все наладится. Он всегда верил в систему, в порядок.       Пикап подпрыгнул на выбоине, и звякнули в рюкзаке наши трофеи.       — Он увидел меня и... обрадовался. Сказал: «Дил, хорошо, что ты здесь. Помоги мне». А я... я видел, что происходит за окнами. Видел, как люди... как они меняются. Это были не беспорядки. Это был конец. Я сказал ему, что нужно уходить. Сейчас же. Что у нас есть пикап, и мы можем уехать из города.       Он замолчал, сглотнув.       — А он посмотрел на этих детей, потом на меня, и сказал: «Я не могу их бросить. Они же мне доверяют». Я кричал на него. Говорил, что он дурак, что он здесь погибнет вместе с ними. Что он должен подумать о себе, о нас. А он... он просто подошел, сунул мне в руку ключи от пикапа и сказал: «Езжай, сын. Ты умный, ты справишься. А мое место здесь».       Взгляд Дилана стал стеклянным.       — Он вытолкал меня за дверь и снова забаррикадировался. Я стоял там, в коридоре, и слушал, как он тихим голосом рассказывает этим ребятам какую-то дурацкую историю из своей молодости, чтобы они не слышали криков с улицы. Это последнее, что я от него слышал.       Я смотрел на профиль Дилана, на его сжатые челюсти и далекий, полный боли взгляд. Я хотел что-то сказать. Что-то правильное. Что его отец был героем. Что он поступил правильно. Но все слова казались пустыми и фальшивыми.       Вместо этого я просто положил руку ему на плечо. Он не вздрогнул, лишь на мгновение прикрыл глаза, и по его щеке медленно скатилась одна скупая слеза.       — Он всегда говорил, что главное — оставаться человеком, — тихо произнес Дилан, глядя на дорогу, которая вела нас в неизвестность. — Кажется, у него это получилось лучше, чем у меня.       Его голос дрогнул на последнем слове. Пикап резко вильнул и, проскрежетав шинами по асфальту, остановился у обочины, застыв посреди мертвой улицы. Двигатель заглох. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим свистом ветра в разбитых окнах соседнего здания.       Дилан сидел неподвижно, все еще вцепившись в руль. А потом его плечи затряслись. Сначала едва заметно, потом все сильнее. Он медленно, словно под тяжестью всего мира, опустил голову на руль. Глухой, сдавленный всхлип разорвал тишину. Потом еще один.       Я никогда не видел, чтобы Дилан плакал. Никогда. Он всегда был скалой, опорой, тем, кто просчитывает риски и держит эмоции под замком. А сейчас эта скала рассыпалась прямо на моих глазах. Он не пытался скрыть слезы, не утирал их. Он просто плакал — горько, беззвучно, сотрясаясь всем телом. Это были слезы не только по отцу, но и по всему, что они потеряли: по миру, по будущему, по той части себя, которую он оставил в том забаррикадированном коридоре колледжа.       Я сидел рядом, не шевелясь, чувствуя себя беспомощным и неуместным. Моя рука все еще лежала на его плече, и под ладонью я ощущал, как содрогается его тело. Казалось, что вместе с этими беззвучными рыданиями из него выходила вся та боль, вся та вина и горечь, которые он носил в себе с самого первого дня. Вина выжившего. Вина сына, который уехал, оставив отца на верную смерть.       Не знаю, сколько мы так просидели — пять минут или час. В какой-то момент всхлипы стихли, сменившись тяжелым, прерывистым дыханием. Дилан не поднимал головы, просто лежал на руле, словно у него не осталось сил даже на это.       Наконец, он медленно выпрямился. Его лицо было бледным, глаза — красными и опухшими, но взгляд стал другим. Пустота в нем сменилась какой-то мрачной, тяжелой решимостью. Он не посмотрел на меня. Протянув руку, он вытер слезы тыльной стороной ладони — жест получился резким, почти злым, словно он сердился на собственную слабость.       — Надо ехать, — хрипло сказал он, и его голос был незнакомым, лишенным привычных саркастических ноток. Он снова повернул ключ в зажигании. Двигатель нехотя кашлянул и завелся, возвращая нас в реальность.       Пикап тронулся с места, медленно набирая скорость. Мы ехали молча. Тишина больше не была неловкой или напряженной. Она стала другой — общей, разделенной.       — Он был хорошим человеком, — тихо сказал я, нарушая молчание. — Твой отец.       Дилан коротко кивнул, не отрывая взгляда от дороги.       — Лучшим из всех, кого я знал, — ответил он так же тихо. — И самым упрямым ослом.       На его губах промелькнула тень улыбки — горькой, но настоящей. Это было похоже на первый луч солнца после долгой бури.       — Он бы гордился тобой, — добавил я. — Тем, что ты выжил. Тем, что ты продолжаешь бороться.       Дилан снова промолчал, но я видел, как напряглась линия его челюсти. Он не хотел этого признавать, но я знал, что мои слова попали в цель. Всю свою жизнь он пытался доказать что-то своему простому, правильному отцу. И даже сейчас, после его смерти, он продолжал этот внутренний диалог.       А ты, трус, не смог рассказать ему про меня...