Нулевой пациент и последний человек.

      Барак встретил нас запахом пота, сырости и безнадёжности. Внутри, в тусклом свете единственной лампочки под потолком, копошились тени – десяток измождённых людей в рваной одежде. При нашем появлении разговоры стихли. На нас уставились пустые, уставшие глаза. Ни сочувствия, ни любопытства – лишь апатия.       Нас грубо толкнули внутрь, и тяжёлый засов скрежетнул, отрезая нас от внешнего мира.       — Располагайтесь, где свободно, — бросил один из охранников через решётчатое окошко в двери и ушёл, его шаги затихли вдали.       Джон, не теряя ни секунды, огляделся, оценивая обстановку. Я же сразу бросился к Дилану. Его волокли последним и просто оставили у стены.       — Дилан, как ты? Нога? — прошептал я, пытаясь рассмотреть повреждение в полумраке.       Он с трудом приподнялся на локтях, его лицо было бледным, покрытым испариной.       — Как будто по ней проехал грузовик, — прохрипел он, но тут же криво усмехнулся. — Но жить буду. Лучше скажи, где мы? И кто эти уроды?       — Мародёры. Мы наткнулись на их патруль, — коротко объяснил я.       В этот момент Джон подошёл к нам. Он присел на корточки, его взгляд был острым и цепким.       — Ногу нужно зафиксировать. Иначе будет только хуже. Эти черти испортили мои перевязки, ублюдки.       Он окинул взглядом барак. Его внимание привлекли деревянные нары. Без лишних слов он подошёл к самым хлипким, одним резким движением выломал две доски от каркаса. Никто из обитателей барака даже не шелохнулся. Кажется, их уже ничем нельзя было удивить.       Вернувшись, Джон разорвал рукав своей и без того потрёпанной куртки под броником, который кстати забрали на входе.       — Терпи, — коротко бросил он Дилану.       То, что последовало дальше, было пыткой. Дилан не издал ни звука, лишь судорожно вцепился пальцами в грязный пол, пока Джон, действуя с холодной точностью хирурга, выпрямлял и фиксировал его сломанную ногу между двух досок. Я видел, как по его виску катится пот, как ходят желваки на стиснутых челюстях. Я отворачивался, не в силах смотреть, но чувствовал себя беспомощным и злым.       Когда всё было кончено, Дилан откинулся на стену, тяжело дыша.       — Спасибо, — выдавил он, глядя на Джона. Во взгляде не было благодарности, скорее, сухое признание факта. — Теперь я хотя бы не буду обузой.       — Ты и так обуза, — безэмоционально ответил Джон, поднимаясь. — Но живая обуза полезнее мёртвой. Отдыхай. Нам понадобятся все силы.       Ну молодец Джон, поддержал.       Он отошёл в самый тёмный угол и замер там, слившись с тенями. Наблюдал. Запоминал. Как и учил меня.       Я остался сидеть рядом с Диланом.       — Лололошка, — тихо позвал он.       — Да?       — Когда мы выберемся… я убью того, кто это сделал.       В его голосе не было пафоса или пустой угрозы. Это было спокойное, взвешенное обещание. И я ему верил. Но я не могу тебе этого позволить как тогда...              Эх, Лололошка...       Я невольно нахмурился, когда услышал голос в своей голове. Он был до боли знакомым, едким и неприятно правдивым.       Ну что, Лололошка, вот вы снова в полной жопе.       Я мысленно скрипнул зубами.       Давно тебя не было. Опять бурогозить собрался?       Я? Ни в коем случае, просто напоминаю, в какой ситуации вы оказались.       Серьёзно? А я что, не вижу?       Дилан со своей ногой и Джон ещё этот, к которому я не понимаю, как относиться. Я его не знаю толком!       Я посмотрел на Джона, что сидел в тени и наблюдал за всеми через решётку. Чёртова маска ещё лицо скрывает. Он был неподвижен, как статуя, и эта его непроницаемость бесила больше всего. Кто он? Друг? Враг? Просто попутчик, который оказался не в том месте и не в то время? Его молчание давило, заставляя воздух казаться ещё более спертым.       Джон, Джон, Джон… — протянул голос в голове, словно смакуя имя. — Он пристрелит тебя при первой же возможности, если вы сможете выбраться. Из-за Дилана вы пошли тогда в аптеку. Это из-за вас он находится в этой ситуации.       — Заткнись, — прошипел я вслух, слишком тихо, чтобы меня услышали остальные.       — Что? — Дилан поднял голову, его глаза были затуманены болью.       — Ничего, — я попытался выдавить из себя ободряющую улыбку, но получилось, скорее всего, жалко. — Просто думаю, как нам отсюда выбраться.       — Думай быстрее, — прохрипел он, снова откидываясь на стену. — Нога горит, как в аду.       Я снова посмотрел на Джона. Голос был прав. Мы ввязались в эту авантюру с аптекой из-за Дилана. Мы попались, и теперь Джон, этот загадочный учёный или кто он там, застрял здесь с нами. Он не просил об этом. Он не был моим другом, которому я мог бы сказать: «Прости, чувак, так вышло». Он был человеком, для которого такие, как мы — обуза. Лишний груз. И от лишнего груза обычно избавляются.       Он смотрит на тебя, Лололошка. И знаешь, о чём он думает? Он просчитывает шансы. Сколько он проживёт, если бросит вас здесь? А сколько, если попытается вытащить? Второй вариант куда рискованнее. А если выберетесь, зачем ему два свидетеля, один из которых раненый калека?       Я сглотнул. Холодный пот пробежал по спине. Я подошёл к решётке и вцепился в холодные прутья. За ней — коридор, где время от времени проходили наши похитители. Их было трое, может, четверо. Вооружены. Шансов почти не было.       — Эй, — позвал я Джона, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты ведь не собираешься просто сидеть и ждать?       Он медленно повернул голову в мою сторону. Даже сквозь прорези маски я чувствовал его тяжёлый, оценивающий взгляд.       — А у тебя есть план, герой? — его голос был низким и ровным, без малейшего намёка на панику.       — План появится, — упрямо ответил я. — Но мне нужно знать, ты с нами или сам по себе?       Джон молчал несколько долгих секунд. Лампочка над головой замигала, на мгновение погрузив подвал во тьму. Когда свет вернулся, Джон уже стоял рядом со мной у решётки. Он был выше и шире в плечах, чем казался, сидя в тени, или это я сжался, когда увидел его рядом?       — Пока что наши цели совпадают, — произнёс он наконец. — Мы все хотим выбраться из этой дыры. А что будет после — это уже совсем другой разговор.       Слышал? «После». Он уже думает о «после». А ты? Ты всё ещё наивно веришь, что вы втроём уйдёте в закат, распевая песни?       Я проигнорировал голос. Сейчас это было неважно. Сейчас важно было только то, что сказал Джон. «Пока что». Этого «пока что» мне должно было хватить.       — Хорошо, — кивнул я.       Ночь тянулась бесконечно. Утром дверь снова отворилась.       — Подъём, крысы! На работу! — проорал охранник.       Нас выгнали во двор. Солнечный свет, резкий и непривычный после тусклой лампочки в нашей камере, ударил по глазам, заставив зажмуриться. Нас, человек двадцать пленных, вытолкали из сырого барака на улицу. Воздух был пыльным, с привкусом ржавчины и машинного масла. Только сейчас, под открытым небом, я смог по-настоящему оценить масштаб нашей тюрьмы.       Это действительно была территория какого-то завода, иначе и не скажешь. Огромные, обшарпанные здания из серого кирпича и рифленого металла возвышались над нами, отбрасывая длинные, уродливые тени. Одно, самое большое, с широкими воротами, явно было складом. Другое, двухэтажное, с хаотично пробитыми окнами, из которых торчали трубы-буржуйки, служило казармой для наших тюремщиков – мародёров. Чуть поодаль виднелось приземистое строение, из трубы которого валил густой дым, пахнущий горелой кашей и чем-то кислым. Кухня. Возможно, там была и столовая для них, для «своих».       Вокруг кипела жизнь, чужая и враждебная. По территории расхаживали люди с оружием – потёртые автоматы, обрезы, пистолеты, заткнутые за пояс. Они двигались уверенно, по-хозяйски, бросая на нас, пленных, ленивые, презрительные взгляды. И тут я его увидел. На плече одного из охранников, коренастого бородача с грязной банданой на голове, висел знакомый до боли рюкзак. Рюкзак Джона.       Я толкнул его локтем. Он проследил за моим взглядом. Лицо Джона явно, превратилось в каменную маску. Он не просто смотрел на бородача. Он сверлил его взглядом. Таким тяжёлым, полным свинцовой ненависти, что, казалось, воздух вокруг мародёра начал густеть. Я почти физически ощутил, как в мыслях Джон ломает этому ублюдку шею, как откручивает ему голову вместе с позвоночником за свой рюкзак, за всё, что они с нами сделали. Бородач, словно почувствовав что-то, обернулся, но встретил лишь два пустых, безразличных взгляда. Джон умел прятать свою ярость.       Нас погнали дальше, к главной площади – широкому, растрескавшемуся асфальтовому пятаку перед самым большим зданием. И оттуда, вдали, открылся новый вид. Я увидел глубокие, вырытые в земле уступы и силуэты какой-то массивной техники – ржавые экскаваторы и самосвалы, застывшие, словно доисторические чудовища. Карьер. Значит, мы на карьере. По склонам карьера, как муравьи, двигались тёмные фигурки людей с кирками и лопатами. Рабочие. Такие же пленные, как и мы. Стало ясно, зачем мы им нужны. Не просто заложники, а бесплатная рабочая сила. Хотя это было и так понятно.       Вся эта огромная территория была обнесена высоким забором из бетонных плит, увенчанным несколькими рядами колючей проволоки, блестевшей на солнце, как злая ухмылка. По углам периметра и в ключевых точках стояли грубо сколоченные деревянные вышки. На них маячили часовые, лениво поглядывая по сторонам. Их винтовки были направлены и наружу, и внутрь. Они охраняли свою крепость от внешнего мира и нас от самих себя.       Справа от главного входа, перекрытого массивными железными воротами, стояло несколько грузовиков. Такие же пленные, подгоняемые криками и тычками охранников, разгружали мешки и ящики. Еда, припасы, награбленное добро.       К нам подошёл вчерашний главарь. Он смерил нас оценивающим взглядом, задержавшись на самодельной шине Дилана.       — Живучие, — хмыкнул он. — Ты, — он ткнул пальцем в Джона, — выглядишь крепким. Пойдёшь в каменоломню. Ты, — его палец указал на меня, — будешь помогать на кухне. Чистить картошку и всякое дерьмо.       Он посмотрел на Дилана, который с трудом стоял, оперевшись о стену.       — А ты, калека… Ты будешь нашим напоминанием.       Двое бандитов схватили Дилана и потащили к высокому столбу в центре двора. Они грубо привязали его, оставив в полусидячем положении, чтобы он не мог упасть.       — Любой, кто вздумает отлынивать или бунтовать, — громко объявил главарь, чтобы слышали все, — закончит, как он. Или хуже. А теперь за работу!       Меня потащили в сторону кухни, Джона – к воротам, ведущим из основного двора к самому карьеру. Перед тем как скрыться из виду, он обернулся. Наши взгляды встретились. В его глазах не было страха. Только холодный расчёт и одно-единственное, безмолвное обещание: «Жди».       Я смотрел на Дилана, оставленного под солнцем в центре этого ада. На его лице не было отчаяния. Он смотрел прямо на главаря, и в его взгляде горела чистая, концентрированная ненависть.       И я понял, что Джон был прав. Мы не были сломлены. Игра только началась. И теперь у нас была общая цель. Выжить. Сбежать. И отомстить. Я сжал кулаки и пошёл за своим конвоиром, запоминая каждую деталь, каждый поворот, каждое лицо. Моё оружие – моя голова. И я собирался использовать его на полную как и говорил Джон.       Что ж спасибо за уроки, Джон.       Когда я проходил мимо отдельных зданий, то увидел девушек, таких же пленниц, на их телах были следы насилия, а одна в одной из клеток, обнаженная, повесилась. Судя по всему, недавно, ведь ее тело только начали снимать.       Холод пробежал по спине, вытесняя злость. Это было не просто рабство. Это был ад, где человеческая жизнь не стоила ничего, а человеческое достоинство было лишь развлечением для садистов. Вид мёртвой девушки, выбравшей смерть вместо продолжения мучений, стал для меня последней чертой. Месть перестала быть просто желанием. Она стала необходимостью.       Кухня оказалась грязным, вонючим помещением, где заправляла грузная женщина с мёртвыми глазами по имени Марта. Она бросила мне мешок гнилой картошки и тупой нож.       — Чисти. И не вздумай воровать. За это пальцы отрубают.       Я кивнул и принялся за работу. Монотонный труд давал время думать. Кухня – это центр. Сюда приносят провизию, отсюда разносят еду. Здесь пересекаются пути многих людей. Это идеальный наблюдательный пункт. Я чистил картошку, а сам слушал. Обрывки разговоров охранников, жалобы других рабов, ругань Марты. Я составлял карту этого места в своей голове.       Вечером, когда меня бросили обратно в барак, я первым делом подошёл к Дилану. Его отвязали от столба и швырнули на пол, как мешок. Я отдал ему свою пайку воды. Он пил жадно, не говоря ни слова.       — Джон? — хрипло спросил он, когда закончил.       — Его не было. Наверное, тех, кто в каменоломне, держат отдельно.       — Понятно, — кивнул Дилан. Его взгляд был лихорадочным, но ясным. — Значит, действуем порознь. Что у тебя?       Я быстро, шёпотом, пересказал ему всё, что увидел и услышал за день. План кухни, примерное количество охранников, расположение бараков с женщинами, жуткая сцена с повесившейся девушкой.       — Они сломлены, — заключил я, имея в виду остальных пленников. — На них рассчитывать нельзя.       — Нам никто и не нужен, — отрезал Дилан. — Нам нужен план. И оружие. Кухня… там есть ножи.       — Их пересчитывают. Марта следит за каждым, как коршун. Но я кое-что заметил. Вечером она ушла в каморку главаря с бутылкой самогона. Вернулась через час, еле на ногах стояла. В это время на кухне остаётся только один охранник, и тот дремлет у входа.       Глаза Дилана блеснули.       — Это окно. Маленькое, но оно есть.       Дни потекли один за другим, сливаясь в серую, изматывающую рутину. Днём я чистил овощи, мыл котлы и впитывал информацию, как губка. Ночью делился ею с Диланом. Он, несмотря на боль и жар от воспалённой ноги, превратился в мозг нашей операции. Его разум, не затуманенный физическим трудом, просчитывал варианты, искал слабые места в обороне лагеря.       Джона мы не видели. Но иногда до нас доносились слухи. О «звере», который работает в каменоломне за троих и молчит. О том, как он голыми руками убил ядовитую змею, забравшуюся в карьер, и просто бросил её охранникам под ноги. Джон выживал. И, я был уверен, тоже готовился.