Нулевой пациент и последний человек.

      Так, отлично. Нас разделили.       Горячий, сухой воздух ударил в лицо, едва мародёр в грубой кожаной куртке толкнул меня вперед. Я споткнулся, но устоял на ногах, впиваясь взглядом в открывшуюся панораму. Карьер. Огромная, выгрызенная из земли чаша, чьи терракотовые и серые склоны уходили вниз, к мутной воде на самом дне. Солнце палило нещадно, заставляя воздух дрожать над раскаленными камнями.       Надеюсь, Лололошке и Дилану хватит ума не рыпаться и не влипать в неприятности. Дилан, скорее всего, будет анализировать, выжидать. А вот Ло... этот может и на рожон полезть. Черт. Ладно, сейчас я им не помощник. Нужно думать о себе.       Может, то, что мародеры привели меня на карьер, не так уж и плохо? Вдали от их основного лагеря, меньше глаз, больше возможностей. Здесь, среди хаоса камней и ржавого металла, легче затеряться, чем в тесной клетке.       Сначала нужно все осмотреть. Меня грубо подтолкнули к группе таких же, как я, пленников – оборванных, изможденных людей с потухшими глазами. Они сидели на земле, прислонившись к скале, и безразлично провожали меня взглядом. Я опустился чуть поодаль, стараясь не привлекать внимания.       Мой взгляд начал методично сканировать окружение. Вон там, на верхнем уступе, стоит дозорный с винтовкой. Лениво почесывается, смотрит куда-то вдаль. Сменяется, судя по движению солнца, каждые два-три часа, надеюсь. Внизу, у входа в единственную штольню, еще двое. Они травят байки, хохочут. Их внимание рассеяно. Хорошо.       Нужно проследить, когда идет дежурство, когда привозят еду и воду, когда уводят людей на работы. Каждый повторяющийся паттерн – это потенциальная брешь в их обороне. Может, удастся что-нибудь найти? Обломок арматуры, острый камень, кусок провода... любая мелочь может стать ключом.       На местных "жителей" можно не рассчитывать. Я видел их лица. Сломленные. Они давно смирились со своей участью рабов, добывающих для мародеров что-то в этих скалах. Помощи от них не будет, в лучшем случае – не выдадут. Так что рассчитывать можно только на самого себя.       Что ж, Джон, давай думай.       Я прислонился головой к прохладной, шершавой породе. Руки сами потянулись к камню, пальцы начали крошить его. Порода... какая-то слоистая, с желтоватыми вкраплениями. Я поднес крошки ближе к глазам, растер между пальцами. Сера? Похоже на то. А если есть сера, то где-то поблизости может быть и селитра. Уголь найти не проблема – костры они жгут постоянно. Сера, селитра, уголь... Простейший порох.       Может быть, получится сделать самодельную взрывчатку и подпалить тут все? Мысль была дерзкой, опасной, но невероятно соблазнительной. Представить себе столб огня и дыма, панику, крики... В этом хаосе сбежать будет проще простого. Было бы славно. Очень славно.       Я поднял голову и снова оглядел карьер, но уже другим взглядом. Не как пленник, а как инженер, учёный. Вон та опора, поддерживающая старый конвейер, выглядит прогнившей. А под ней – склад бочек. Горючее? Скорее всего. Если заложить заряд там...       План начал вырисовываться в голове, хрупкий, как паутина, но дающий надежду. Это будет долго. Придется притворяться покорным, работать, высматривать, собирать компоненты по крупицам. Рисковать каждой секундой. Но это лучше, чем сидеть и ждать своей участи.       Я опустил голову, скрывая хищную усмешку, расползшуюся по губам. Ну а пока радует одно.       Они не стали снимать мою балаклаву.       Они не видели моего лица. Не видели моих глаз, в которых уже разгорался огонь будущего пожара. Для них я был лишь очередной безликой рабочей силой. И это была их главная ошибка.       Время пошло. Меня, как и других, гоняли в штольню. Узкий, душный тоннель, едва освещенный тусклыми лампочками, свисавшими с проржавевшего потолка. Мы кайлом и лопатами вгрызались в породу, грузили ее в вагонетки и толкали наружу, где другие рабы дробили камень и ссыпали его в мешки. Работа была адской, но я терпел.       Я стал тенью. Говорил мало, работал усердно, на вопросы охранников отвечал односложно, покорно опустив голову.       Во время работы я внимательно изучал штольню. В одном из дальних ответвлений, куда нас гоняли редко, я заметил то, что искал. Белесый налет на стенах, похожий на иней. Нитрат калия. Селитра. Она выступала из породы в местах, где просачивалась влага. Мое сердце забилось чаще. Теперь у меня было два компонента из трех.       Сбор был рискованным делом. Я отламывал куски породы с селитрой, когда охранники отворачивались, и прятал их в карманах штанов. Каждый раз, проходя мимо них на выходе, я чувствовал, как по спине стекает холодный пот. Но обыскивали нас редко и поверхностно, больше для острастки. В моем тайнике – небольшой расщелине за валуном, где я спал, – скопилось достаточно «белого порошка».       С серой было проще. Желтоватые прожилки в породе встречались часто. Я крошил их прямо на месте, ссыпая пыль в самодельный кисет из оторванного рукава рубахи. Уголь я собирал по ночам. Когда костры охранников прогорали, я, рискуя быть замеченным, подползал к пепелищу и выбирал недогоревшие куски.       Теперь самое сложное – смешать. Нужны были пропорции, нужна была ступка, чтобы все измельчить. Ступку я сделал из двух плоских камней. Ночью, когда лагерь засыпал под стрекот насекомых, я уползал к своему тайнику. Лунный свет, пробивавшийся в расщелину, был моим единственным освещением. Я осторожно, стараясь не производить шума, растирал компоненты в мелкую пыль. Сначала уголь, потом сера, и в последнюю очередь, с особой осторожностью, селитра. Я смешивал их на куске ржавого железа, который нашел у заброшенного конвейера. Пропорции я знал наизусть, еще с тех времен, когда любопытство инженера заводило меня в старые учебники по химии. 75% селитры, 15% угля, 10% серы. Получившаяся серая, невзрачная пыль выглядела безобидно, но я знал, какой ад таится в этой горстке.       Фитиль. Нужен был фитиль. Я несколько дней высматривал подходящий материал. И нашел. Один из мародеров, щеголявший в старой армейской разгрузке, обронил кусок промасленной веревки. Я подобрал его, когда нас вели с работ, незаметно сунув за пояс. Ночью я пропитал веревку своей адской смесью, разведенной в нескольких каплях воды, которую сэкономил из дневной пайки.       Дни тянулись один за другим, неотличимые в своей серой безнадежности. Я работал, как и все, но с каким-то внутренним остервенением. Мародеры смотрели на меня как на сумасшедшего, что постоянно работает как проклятый. Они посмеивались, тыкали в меня пальцами. «Смотри, этот доходяга думает, что мы его за усердие отпустим». Я не обращал внимания. Моя работа была прикрытием. Разбирая завалы, я примечал слабые места в опорных конструкциях, искал трещины в скале, запоминал, где они хранят канистры с горючим. Мой план созревал, обрастал деталями, становился почти осязаемым.       И вот в один из дней, когда мы вернулись после изнурительной смены, случилось нечто, нарушившее привычный ход вещей. В проем между камней бесшумно проскользнула тень и замерла на каменном полу. Змея. Небольшая, но ядовитая, судя по ромбовидному узору на спине.       «Барак» взорвался. Визг, крики, ругань. Здоровенные мужики, которые вчера безжалостно избивали одного из нас за лишний глоток воды, теперь жались по углам, как испуганные дети. Они вопили, забирались на возвышение, указывали трясущимися пальцами на неподвижного гада.       Я закатил глаза. Вся эта паника казалась мне нелепой, жалкой. Я видел смерть, я держал ее в руках в виде серого порошка, и эта маленькая рептилия не вызывала во мне ничего, кроме раздражения. Я спокойно прошел сквозь толпу скулящих рабов, подошел к змее, резким, отточенным движением схватил ее за голову у самого основания черепа и сжал пальцы. Короткая конвульсия – и все было кончено.       В этот момент появился один из охранников, привлеченный шумом. Здоровенный бородач по кличке Хряк. Он с удивлением уставился на воцарившуюся тишину и на меня, стоящего в центре с дохлой змеей в руке.       — Что тут за цирк? – пробасил он.       Я молча, с легкой брезгливостью, кинул змею ему под ноги. Хряк отшатнулся, выругался. Его взгляд изменился. В нем больше не было насмешки, только удивление и что-то еще… что-то похожее на проблеск уважения. Он посмотрел на меня, потом на трясущихся пленников, хмыкнул и ушел.       Интересно как там Лололошка и Дилан? Не сдох ли Дилан еще от перелома? Хотя Дилан мозг. Он точно все продумает на шаг вперед, а вот Лололошка. Лололошка... Что же меня в тебе зацепило? Почему я вам тогда помог? Хах, если так подумать, то это из-за вас я тут оказался. Но почему-то я их не виню.       Я сел на свое место, игнорируя внезапно затихших соседей. Их взгляды, теперь полные не страха, а какого-то благоговения, скользили по мне, но не задерживались. Они боялись. Боялись не змеи, а того, кто так буднично лишил ее жизни. Для них я стал чем-то непонятным, чужим. И это было мне на руку.       Мысли снова вернулись к тем двоим. Дилан… Он бы здесь не выжил. Не потому что слаб, а потому что его гордость и интеллект не позволили бы ему молча гнуть спину. Думаю Лололошка так сказал бы про него. Он бы огрызнулся, попытался бы что-то провернуть в первый же день и был бы показательно убит. Но если бы ему дали хоть малейший шанс, он бы разложил эту тюрьму на винтики, нашел бы слабое место и ударил бы точно в цель. Надеюсь, его нога заживает. Надеюсь, он в безопасности.       А Лололошка… Этот парень – ходячий парадокс. В его глазах плескалось такое безрассудство, такая вера в лучшее, что это граничило с безумием. Он бросался на помощь, не думая о последствиях, действовал по наитию, по какому-то внутреннему компасу, который всегда указывал на «правильно». И этот его идиотизм был заразителен. Он заставлял верить, что даже в этом прогнившем мире есть что-то, за что стоит бороться.       Почему я им помог? Я, который всегда рассчитывал только на себя, который видел в людях лишь инструменты или помехи. Наверное, я увидел в них то, чего мне самому не хватало. В Дилане – холодный расчет, доведенный до совершенства. А в Лололошке… в нем я увидел искру. Ту самую, что давно погасла во мне. Искру, которая заставляет жить, а не выживать.       Они – причина, по которой я здесь. Но они же – причина, по которой я отсюда выберусь.