Нулевой пациент и последний человек.

      Я не помню, сколько я плакал, пока мы с Джоном шли, но явно долго. Он молчал, ничего не говорил, за что я был ему благодарен. Хотя я видел, как он напрягался каждый раз, когда я плакал или всхлипывал. Его плечи, обычно расслабленные, становились каменными, а рука, лежавшая на рукояти ножа у пояса, сжималась до побелевших костяшек. Он терпел. Терпел меня.       Ты просто обуза, Лололошка. Нытик. Он скоро устанет от тебя.       Еще эта ночь и дурацкие ветки лезут постоянно в лицо! Бесит! Все бесит! Они цеплялись за одежду, царапали кожу, словно мертвые пальцы, пытающиеся утащить меня обратно, в тот кошмар, из которого мы только что выбрались. Еще и Джон постоянно в этой своей балаклаве! Молчит и молчит... Черная ткань скрывала все, кроме глаз. А глаза у него были как два осколка замерзшего озера – холодные, глубокие, непроницаемые. Иногда мне казалось, что под этой маской вообще нет лица. Просто пустота.              Еще и щека болит после удара...       Я невольно приложил руку к щеке. Кожа под пальцами горела, пульсировала тупой, ноющей болью. Болит...       Но это привело меня в чувство. Тот резкий, хлесткий удар вырвал меня из оцепенения, из воя, который рвался из моей груди, когда я увидел... когда я понял, что их больше нет. Да, это сработало. Но можно было и не бить! Можно было просто потрясти, крикнуть. Но Джон не из тех, кто тратит слова. Он действует. Коротко, жестко, эффективно.       А ты бы что сделал? Разревелся бы, как девчонка, и вас бы сожрали. Скажи ему спасибо, слабак.       Мы шли сквозь ночной лес, который казался бесконечным. Лунный свет едва пробивался сквозь густые кроны, рисуя на земле причудливые, пугающие узоры. Каждый треск сухой ветки под ногами отдавался в ушах пушечным выстрелом, заставляя сердце замирать. Я оглядывался, всматривался в темноту, ожидая увидеть что угодно: блеск глаз, темный силуэт, погоню. Но позади была лишь тьма, такая же густая и безмолвная, как молчание Джона.       Дилан... Я скучаю. Я попытался вспомнить его лицо, его ухмылку, когда он шутил. Но образ расплывался, подергивался дымкой, как старая фотография. Я помнил ухмылку, но не мог удержать в памяти ямочки на щеках.       Райя... Твои синие волосы, которые ты иногда собирала в небрежный пучок. Я помню, как они светились на солнце. Но какого цвета были твои глаза? Зеленые? Или карие с золотыми искорками? Память предательски молчала, подсовывая лишь размытое пятно цвета.       Ричард... Твой громкий, успокаивающий смех. Он был как якорь в нашем маленьком, безумном мире. Я слышу его отголоски, но не могу вспомнить твоего голоса. Как ты произносил мое имя? С какой интонацией?       Вот видишь? Ты уже их забываешь. Прошло всего ничего, а ты уже предаешь их память. Ничтожество.       Эта мысль была страшнее боли в щеке, страшнее темноты леса и молчания Джона. Она была как яд, медленно расползающийся по венам. Они ушли недавно, а я уже теряю их. Словно кто-то стирает их из моей головы ластиком, оставляя лишь пустые, белые пятна.       Я снова всхлипнул, но на этот раз тихо, почти беззвучно. Слезы просто катились по щекам, смешиваясь с грязью и потом. Я споткнулся о корень, и Джон, не оборачиваясь, выставил руку, не давая мне упасть. Его хватка была железной. Он удержал меня, а потом так же молча отпустил и пошел дальше.       Он не знал. Не знал, что я плачу не только от горя. Я плакал от страха. От страха, что скоро от Дилана, Райи и Ричарда во мне не останется ничего, кроме боли. А боль со временем притупляется. И что тогда? Что останется от меня, когда я забуду тех, кто делал меня... мной?       Но вот мы вышли к реке...       Дальше была та самая речка. Ледяная вода, мой панический страх. Я не умею плавать!       Джон точно тебя бросит тут на попечение зомби.       Голос в голове был так уверен. Так логичен. Зачем ему тащить через реку бесполезный балласт?       Но он не бросил. Помог переплыть. Помню тяжесть его руки, его упрямое молчание против рева воды. Джон... Почему ты терпишь такого как я...?       Просто еще не нашел подходящего момента, чтобы избавиться от тебя. Не обольщайся.       Потом та хижина. Мы спали по очереди. Я не знал этот маршрут, этот путь. Теперь я иду по собственным следам, как призрак, ведомый молчаливой тенью в балаклаве. Куда меня приведет этот загадочный парень? И что он сделает со мной, когда я перестану быть ему нужным?       Тишина...       Она давила на уши, прерываемая лишь хрустом битого стекла под нашими ботинками и далеким, утробным стоном зараженных. Джон шел впереди, его силуэт был напряженной струной в сером мареве умирающего дня. Я плелся следом, тенью, все еще пытаясь собрать воедино осколки мыслей после… всего.       — Джон... А куда мы идем? Мы же не собирались подходить к городам...?       Я узнавал эти места. Та самая библиотека, где Джон помогал Дилану... Покойному Дилану. Одно это имя отозвалось тупой болью где-то под ребрами.       — У нас ничего нет, Лололошка, — его голос был ровным, почти безжизненным, как и все вокруг. — Ни еды, ни воды, только тупой нож. Хочу проверить схроны. Может, мародеры не все унесли.       Джон шел, даже не сбавляя шаг. По пути до той самой библиотеки он тихо убил пару зомби. Не было ни ярости, ни страха в его движениях. Лишь холодная, необходимость. Я лишь наблюдал за его смертоносным танцем, чувствуя себя неуместным, слабым.       Что ж, он начал со мной разговаривать. Радует, наверное. Молчание было куда страшнее.       — Болит? — внезапно спросил он, не оборачиваясь.       — А, ты про что? — я вздрогнул от неожиданности.       — Щека болит?       Я снова инстинктивно положил руку на щеку. Острая боль от пощечины уже утихла, сменившись ноющим онемением. Уже не так сильно.       — Нет... Не болит.       Джон остановился так резко, что я едва не врезался в его широкую спину. Он замер у массивных, когда-то величественных дверей библиотеки.       — Это был единственный способ вернуть тебя в чувства, — сказал он, все так же глядя вперед, на руины храма знаний.       — Я... Я понимаю, Джон, я не злюсь.       Мы шагнули внутрь.       Джон копался среди своих бывших вещей и тяжело вздохнул. Судя по его виду, ничего. Мы двинулись дальше, надеясь найти хоть какое-то поселение и еду с водой.       Мы ушли обратно в лес. Джон сказал что где-то должна быть речка, чистая.       Солнце, которое еще недавно тонуло в серой дымке, теперь палило нещадно, пробиваясь сквозь редкую листву. Воздух в лесу был густым и неподвижным, наполненным жужжанием насекомых и запахом прелой земли. Каждый шаг отдавался гулом в голове. Жажда скребла горло наждачной бумагой. Мы оба были в простых футболках и штанах, но даже эта легкая одежда казалась раскаленной броней. А Джон еще и в своей вечной балаклаве.       Мы шли молча. Тишина снова стала нашим спутником, но теперь она была другой — не давящей, а какой-то выжидающей. Джон больше не был просто напряженной струной, он стал натянутым луком, готовым в любой момент выпустить стрелу. Его взгляд сканировал каждый куст, каждое дерево. Я старался не отставать, но ноги заплетались, а в глазах темнело от слабости.       — Слышишь? — голос Джона был хриплым, едва различимым.       Я прислушался. Сквозь гул в ушах пробивался тихий, но отчетливый звук. Журчание воды.       — Река, — выдохнул я, и одна эта мысль придала сил.       Мы ускорили шаг, продираясь через заросли. Звук становился все громче, обещая спасение. Но когда мы вышли на небольшой обрывистый берег, и я увидел внизу темную, текущую массу воды, мои ноги сами собой остановились. В горле встал ком, а сердце забилось чаще, но уже не от жажды, а от глубинного, животного страха.       — Нужно найти спуск, — сказал Джон, поворачиваясь ко мне.       И в этот момент его несокрушимость дала трещину. Он качнулся. Раз, другой. Я видел, как его плечи, всегда прямые и напряженные, вдруг обмякли.       — Джон? — позвал я с тревогой, делая шаг к нему.       Он не ответил. Его рука медленно потянулась к голове, к балаклаве, словно он хотел сорвать ее, но пальцы не слушались. Он сделал еще один неуверенный шаг и просто рухнул на землю. Не как воин, принимающий удар, а как мешок с костями. Безвольно и глухо.       — Джон!       Я бросился к нему, забыв про страх воды, про все на свете. Сердце рухнуло куда-то в пятки. Он лежал на боку, не двигаясь. Я в панике опустился на колени, перевернул его на спину. Его грудь тяжело и прерывисто вздымалась. Он был без сознания.       Жара. Обезвоживание. Эта балаклава… Он просто сварился заживо.       — Прости, Джон, — прошептал я, и мои дрожащие пальцы потянулись к краю его балаклавы. Я не хотел срывать ее полностью, лишь освободить ему рот и нос, дать глотнуть воздуха. Я приподнял маску до самой переносицы.       И в тот же миг стальная хватка сомкнулась на моем запястье.       Я вздрогнул, отдергивая руку, но хватка была железной. Глаза Джона, видимые в прорезях, были приоткрыты и смотрели на меня мутно, но осмысленно.       — Симпопусик, не стоит, — его голос был слабым, хриплым, но в нем слышались знакомые насмешливые нотки. — Лучше помоги дойти до реки.       Он отпустил мою руку. Я смотрел на него, ошарашенный.       — Ты... ты в порядке? — глупо спросил я.       — Почти, — он с трудом приподнялся на локтях. — Просто немного перегрелся. Давай, помоги мне.       Я подставил плечо, и Джон, тяжело опираясь на меня, поднялся на ноги. Мы медленно, шаг за шагом, побрели вдоль обрыва, ища пологий спуск к спасительной воде, от которой меня все еще бросало в дрожь.       Мы наконец добрались до кромки воды. Джон тут же опустился на колени, тяжело дыша.       — Воды, — прошептал он.       Сжав зубы, я сделал шаг вперед, опустился на корточки рядом с ним и быстро, почти не глядя, зачерпнул пригоршню прохладной воды. Джон жадно припал к моим ладоням, слизывая драгоценную влагу. Я повторил это снова и снова, пока его дыхание не стало ровнее.       — Тебе тоже нужно, — сказал он, его голос уже звучал тверже. И прежде чем я успел отшатнуться, плеснул мне в лицо водой.       Холодные брызги ударили по коже, заставляя меня вскрикнуть и зажмуриться. На секунду меня охватила паника, но потом я почувствовал, как спасительная прохлада прогоняет липкий жар. Я закашлялся, отряхиваясь, и зло посмотрел на Джона.       Он тихо хмыкнул.       — Лучше?       Я промолчал, но вынужден был признать, что да, стало гораздо лучше.       Мы сидели на берегу еще несколько минут в тишине. Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона.       — «Симпопусик»? — Наконец нарушил я молчание, глядя на свое отражение в темной воде. — Ты назвал меня… симпопусиком.       Джон, который до этого момента просто смотрел на течение, медленно повернул голову в мою сторону. Даже сквозь ткань балаклавы я чувствовал его пристальный, изучающий взгляд. На мгновение мне показалось, что он снова замкнется, уйдет в себя, но он лишь тихо хмыкнул.       — А что, не нравится? — в его голосе снова проскользнула та самая насмешливая интонация, которую я не слышал, кажется, целую вечность. — Ты так забавно перепугался, когда я схватил тебя за руку. Глаза как у котенка, которого застали за кражей сметаны. Симпатичный пупсик. Симпопусик. Логично.       Я фыркнул, отводя взгляд. Щеки вспыхнули, и я был рад, что сумерки скрывают мой румянец.       — Очень смешно, — пробормотал я, но в душе шевельнулось что-то теплое. Эта дурацкая шутка, это нелепое прозвище было похоже на первый росток жизни на выжженной земле. Это было так… по-старому.       — Я серьезно, — неожиданно сказал он, и насмешка ушла из его голоса, сменившись усталой искренностью. — Спасибо, Лололошка. Если бы не ты, я бы так и валялся там, поджариваясь на солнце.       — Да ладно тебе… Мы же… команда, — я с трудом подобрал слово.       Джон кивнул, снова устремив взгляд на реку. Вода, которая еще недавно вызывала у меня панический ужас, теперь казалась умиротворяющей. Она текла, не обращая внимания на рухнувший мир, на боль и потери. Она просто была.       — Знаешь, — тихо начал Джон, нарушив затянувшуюся паузу. — Ты боишься воды, но пересилил себя.       Я напрягся, обхватив колени руками.       — Я… не умею плавать, — признался я снова, чувствуя себя глупо и беззащитно.       Джон долго молчал. Я уже подумал, что он проигнорирует мое признание, но он заговорил снова, и его голос звучал на удивление мягко.       — Когда все это закончится… — он сделал паузу, словно подбирая слова. — Нет. Не так. Если мы найдем место, где можно будет выдохнуть. Где не придется каждую секунду оглядываться в страхе. Построим дом, или найдем какой-нибудь заброшенный, но целый… В общем, если у нас появится хоть какая-то видимость нормальной жизни…       Он повернулся ко мне. Вечернее солнце пробивалось сквозь ветви, и в прорезях его балаклавы блеснули глаза.       — Напомни мне, — сказал он твердо и отчетливо. — Напомни мне научить тебя плавать. В этом мире такой навык может спасти жизнь.       Я смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. В его предложении было столько… будущего. Столько надежды, которую, как мне казалось, мы похоронили вместе с Диланом и остальными. Мысль о том, что может наступить день, когда мы будем не просто выживать, а жить, учиться чему-то новому, казалась невероятной, почти кощунственной. Но Джон говорил об этом так просто, так обыденно, словно это был уже решенный вопрос.       И я, глядя на темную, спокойную воду, впервые за долгое время поверил, что такой день действительно может настать.       — Хорошо, — тихо ответил я, и в моем голосе прозвучала нотка, которой там не было уже очень давно. — Я напомню.