Нулевой пациент и последний человек.

      Ночь мы не спали, а шли дальше, как можно аккуратнее. Лес, днем казавшийся просто заросшим и диким, теперь превратился в лабиринт из черных теней и неясных шорохов. Каждый треск ветки под ногой звучал оглушительно, заставляя вздрагивать. Лунный свет едва пробивался сквозь густые кроны, выхватывая из темноты то уродливый изгиб корня, то белесый ствол березы, похожий на костлявую руку.       — Джон, ты знаешь эти места, как я уже понял? — спросил меня Лололошка, перепрыгивая очередной корень. Его голос был тихим, но в ночной тишине казался громким.       — Да, я хоть и не местный, но запоминаю все довольно быстро, — ответил я, не сбавляя шага. Ориентироваться по звездам и мху на деревьях было привычным делом, почти инстинктом.       Я шел не оборачиваясь. Балаклаву я теперь держал приподнятой, свернув ее на переносицу. Не хотелось бы, чтобы я снова упал в обморок от жары, даже ночной. Днем пекло было невыносимым. Я потрогал подбородок. Уже щетина. Да... В зомби-апокалипсис не мешало бы привести себя в порядок. Я-то могу в речке искупаться, а вот Ло с его боязнью воды... Эта мысль вызвала мимолетную, почти неуместную усмешку.       — Джон, а ты говорил, что ученый, почему ты выбрал такое направление? — его вопрос вырвал меня из раздумий.       Я на мгновение задумался, подставляя Лололошке руку, чтобы помочь ему взобраться на небольшой скользкий склон. Почему наука? Вопрос казался таким простым и одновременно таким сложным.       — У меня была тяга к химии и биологии в детстве. Можно сказать, унаследовал от отца. — Ответ был сухим, выверенным. Безопасным.       Нельзя взболтнуть лишнего. Каждое слово — потенциальная уязвимость.       — А у тебя были брат или сестра? — Лололошка не унимался. Его любопытство было искренним, почти детским, и от этого было еще труднее держать оборону.       Сердце на миг сжалось. Образ, который я пытался запереть в самом дальнем уголке памяти, всплыл с пугающей ясностью.       — Была... Саша, сестра. Она была меня младше... — слова полились сами, тихие и хриплые. — Любила рисовать и творчество. Мы были разные, но одновременно с этим и очень близкими... Потом она заболела...       Я замолчал, поняв, что говорю слишком много. Воздух стал густым, тяжелым. Мы с Лололошкой еще не так хорошо знакомы, чтобы я такое говорил. Да и друзей у меня не было. Никогда. Друзья — это слабость, которую в этом мире нельзя себе позволить.       Держи язык за зубами, Джон.       Голос в голове был холодным и резким, как скальпель.       Тишину нарушил тихий, сдавленный звук.       — А я раньше любил на гитаре играть...       Я слышал, что Лололошка замер позади меня. Ну нет, только не опять его слезы. Я резко обернулся, готовый к худшему — к всхлипам, к дрожащим плечам, к той беззащитности, которая меня так раздражала и пугала одновременно.       Но Лололошка не плакал. Он стоял, задрав голову, и смотрел на пробивающийся сквозь листву лунный свет. На его лице не было слез, только странная, горькая улыбка.       — У меня была группа, помимо ребят, — продолжил он тихо, будто говоря сам с собой. — Мы играли всякую ерунду, но нам было весело. Мечтали выступить на городском фестивале. Репетировали в старом гараже, пальцы в мозолях, соседи жалуются... А потом... все. — Он махнул рукой, обводя темный, молчаливый лес. — Теперь самая громкая музыка — это вой зараженных по ночам.       Он опустил голову и посмотрел на меня. В его глазах не было жалости к себе, только какая-то вселенская усталость.       — Прости, — сказал он. — Наверное, глупо сейчас об этом. Просто... твоя сестра любила творчество. И я тоже. Наверное, в том мире мы могли бы подружиться.       Я молчал, не зная, что ответить. Его слова, простые и искренние, пробили мою броню там, где я меньше всего ожидал. Он не давил на жалость, не требовал сочувствия. Он просто поделился своим собственным осколком прошлого, таким же разбитым, как и мой.       Я почувствовал не раздражение, а что-то другое. Что-то похожее на... понимание.       — Возможно, — наконец выдавил я, и голос прозвучал непривычно мягко. — Пошли. До рассвета нужно найти укрытие.       Я отвернулся и пошел вперед, но шаг мой стал чуть медленнее. Я прислушивался к его дыханию за спиной, к его шагам. Ночь все еще была полна опасностей, но теперь она казалась чуточку менее одинокой.       Мы вышли на опушку внезапно. Лес, с его удушающей темнотой и перешептыванием теней, просто расступился, и перед нами раскинулась поляна, залитая призрачным лунным светом. В центре поляны, словно забытые игрушки великана, стояли несколько покосившихся домов. Деревушка. Мертвая, тихая, но все же обещающая укрытие.       Воздух здесь был другим — пахло сырой землей, прелой соломой и чем-то неуловимо сладковатым, как увядающие цветы. Но под этим всем таился знакомый металлический привкус запустения.       Я сжал рукоять ножа так, что костяшки побелели. Привычка, рефлекс. В поселениях всегда опаснее, чем в лесу. Лес предсказуем в своей дикости. Люди — нет. Даже то, что от них осталось.       — Осмотрим ближайший дом, — мой голос прозвучал как сухой щелчок в ночной тишине. — Если все чисто, останешься в нем, а я пока осмотрю остальные дома.       Лололошка кивнул, его лицо в лунном свете казалось бледным и серьезным. Та горькая улыбка исчезла, сменившись сосредоточенностью. Он тоже понимал правила этого мира.       Ближайший дом был одноэтажным, с провалившейся крышей и темными, пустыми глазницами окон. Дверь висела на одной петле, жалобно скрипя от малейшего дуновения ветра. Я сделал знак Лололошке оставаться у входа, а сам, пригнувшись, скользнул внутрь.       Внутри царил хаос. Перевернутая мебель, осколки посуды, разбросанные по полу страницы какой-то книги, их края уже почернели от сырости. Пахло пылью и мышами. Я медленно прошел по комнате, нож наготове, прислушиваясь к каждому шороху. Тишина. Только скрип двери за спиной и наше с Лололошкой дыхание. Я заглянул в маленькую спальню. Пустая кровать, распахнутый шкаф. Чисто.       — Здесь можно переждать, — сказал я, выходя наружу. — Забаррикадируй дверь чем-нибудь тяжелым. Шкаф в спальне подойдет. И не высовывайся, пока я не вернусь. Понял?       — Понял, — он кивнул, уже заходя в дом. — Джон, будь осторожен.       Я лишь хмыкнул в ответ и двинулся дальше, к следующему дому, растворяясь в тенях между строениями. Осторожность была моим вторым именем.       Деревня была крошечной — всего пять домов и что-то похожее на сарай. Второй и третий дома оказались пусты, если не считать следов давно ушедших отсюда мародеров. В четвертом я наткнулся на неприятный сюрприз.       Едва я толкнул дверь, в нос ударил густой, тошнотворный запах разложения. Я замер, прислушиваясь. Из глубины дома донесся тихий, влажный, чавкающий звук. Один. Сидит в темноте и ест. Я медленно отступил, бесшумно прикрывая дверь. С одним я справлюсь, но шум мог привлечь других. Сейчас рисковать не стоило. Я вернулся обратно, убил его тихо.       Последний дом стоял чуть поодаль, у самого края поляны. Он выглядел крепче остальных, даже занавески в окнах висели почти целые. Это настораживало. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Я обошел его по периметру, заглядывая в окна. Внутри было темно и, кажется, пусто. Дверь была заперта изнутри. Это было странно. Зараженные не запирают двери. Выжившие? Возможно. Но тогда они бы уже отреагировали на наше появление.       Я нашел небольшое окно на заднем дворе, рама которого подгнила. Немного усилий, и я, отжав створку, бесшумно влез внутрь. Это была кухня. На столе стояла кружка с заплесневелым остатком чего-то темного. На полу — несколько пустых консервных банок. Кто-то жил здесь. Недавно.       Я двинулся в единственную комнату, держа нож перед собой. Лунный свет, пробиваясь сквозь грязное стекло, выхватывал из мрака очертания кровати, стола, стула... и чего-то еще, сидящего на стуле спиной ко мне.       Фигура не двигалась. Я замер, сердце пропустило удар. Это не зараженный. Силуэт был слишком... человеческим. Худая спина, ссутуленные плечи, седые волосы, собранные в неряшливый пучок. Старуха?       — Эй, — тихо позвал я.       Никакой реакции.       Я медленно обошел стул, готовый в любой момент отпрыгнуть. И увидел ее лицо.       Она была мертва. Глаза открыты и смотрят в стену, на которой висел выцветший календарь. Кожа пергаментная, обтягивающая череп. Но не было ни следов укусов, ни ран. Она просто сидела здесь, в своем доме, и умерла. От голода? От отчаяния?       На столе рядом с ней лежал старый, потертый фотоальбом. Я осторожно взял его. На первой странице была фотография: эта же женщина, но молодая и улыбающаяся, обнимает маленькую девочку с двумя смешными косичками. Девочка держала в руках рисунок — яркое, неумелое солнце над кривым домиком.       Саша...       Образ сестры, такой же маленькой, с карандашами в руках, вспыхнул в памяти с ослепляющей силой. Она тоже любила рисовать солнце.       Я захлопнул альбом. Воздух в комнате стал тяжелым, давящим.       — Эй, Джон, ты опять сидишь со своими формулами? Пойдем поиграем! Там на улице такое солнышко.       Голос Саши, звонкий, как колокольчик, ворвался в тишину моей импровизированной лаборатории в старом отцовском кабинете. Я нахмурился, не отрывая взгляда от сложного уравнения. Это была не просто детская забава; я пытался понять принципы, изложенные в папиных книгах. Принципы, которые, как он говорил, однажды изменят мир.       — Саш, я работаю, мне некогда...       — Работаешь? — она фыркнула, и сморщила носик — Тебе всего десять! Работают взрослые. А дети играют.       Она схватила меня за рукав халата, который я стащил из папиного шкафа, чтобы чувствовать себя настоящим ученым.       — Ну пожалуйста, Джон... Папа и так нам внимания не уделяет... Хотя бы ты не отделяйся от меня...       Ее слова кольнули меня. Отец, гениальный физик, почти все время проводил в своей настоящей лаборатории в городе. Он приезжал поздно, уставший, целовал нас в макушки и снова запирался в кабинете. Мама говорила, что он занят очень важным делом. Спасает мир. А мы с Сашей спасались от одиночества, как могли. Обычно — вместе. Но в последнее время его книги и формулы манили меня сильнее, чем игры в прятки.       Я вздохнул, отложил карандаш и посмотрел на сестру. В ее огромных глазах плескалась такая искренняя мольба, что я не смог устоять.       — Ладно, — сдался я. — Только недолго. Мне нужно закончить расчеты.       Ее лицо мгновенно просияло.       — Ура! — она потащила меня из комнаты. — Пойдем строить шалаш у ручья! Я нашла старые одеяла!       В тот день мы не построили шалаш. Мы гонялись за бабочками, брызгались ледяной водой из ручья и лежали на траве, глядя, как облака плывут по бескрайнему синему небу. Саша рассказывала мне выдуманные истории о драконах, живущих в облаках, а я, забыв о формулах, пытался разглядеть их очертания. В тот день я понял, что есть вещи важнее любых уравнений. Есть тепло руки сестры в твоей руке. Есть ее смех, который, казалось, мог заставить солнце светить ярче.       Воспоминание оборвалось, оставив после себя горькое послевкусие пепла. Я тряхнул головой, отгоняя призраков. Сейчас не время для слабости. Я решил более внимательно осмотреть дом. Вдруг найду какое-нибудь оружие для Лололошки или еду. Лололошка. Мой новый спутник, моя новая ответственность. Такой же наивный и светлый, как когда-то была она. Я не мог допустить, чтобы с ним что-то случилось.       Я прошел в кухню, открыл пару шкафчиков. Пусто. Лишь в одном, забитом в самый угол, я нашел банку тушенки. Уже неплохо. В ящике стола обнаружился большой кухонный тесак, тяжелый и хорошо сбалансированный. Подойдет.       И тут я услышал звук.       Резкий, сухой хлопок, разорвавший ночную тишину. Звук выстрела. Он донесся со стороны первого дома. Дома, где я оставил его.       Холод сковал внутренности. Выстрел, но ведь у Лололошки не было оружия...       Значит, оружие было у кого-то другого.       Я бросился к окну, из которого влез. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. В голове проносились худшие сценарии. Мародеры? Нашли его? Или он нарушил приказ и вышел наружу?