Нулевой пациент и последний человек.

      Что ж, теперь я остался один. Честно говоря, я был против того, чтобы Джон шел осматривать другие дома в одиночестве, тем более ночью, но сил спорить не было. Усталость, въевшаяся в кости за последние несколько дней, была сильнее здравого смысла.       Я забаррикадировал дверь шкафом, как и сказал Джон. Не думал, что он такой тяжелый. Вовремя, конечно, Джон ушел, чтобы не таскать его. Комната была небольшая: кровать, да этот шкаф, и небольшое окно. Нужно бы его тоже чем-то закрыть, только вот чем?       Я огляделся в поисках хоть чего-нибудь подходящего. Мебели больше не было. Снять с кровати матрас? Глупо. Он мягкий, его легко проткнуть. Да и спать на голых досках не хотелось. Мой взгляд скользнул к окну, выходившему на заросший бурьяном задний двор. Луна, проглядывая сквозь рваные облака, бросала на землю призрачные, серебристые пятна.       И в одном из этих пятен я увидел движение.       Сердце пропустило удар. Я замер, прижавшись к стене рядом с окном, и осторожно выглянул. Там, у старого, покосившегося забора, стоял силуэт. Человеческий. Он не двигался, просто стоял, словно прислушиваясь к ночи. Это был не Джон – фигура была слишком коренастой. И двигался он не так, как они. Не было той дерганой, неестественной походки.       Значит, человек. Это было одновременно и облегчением, и новой угрозой.       Я отступил от окна, лихорадочно соображая. Нужно было срочно его заделать. Взгляд упал на пол. Несколько половиц выглядели так, будто их уже поддевали. Я опустился на колени, подцепил одну ногтем. Поддалась. Еще одна. Через пару минут у меня в руках было три крепких, хоть и пыльных, доски. Идеально.       Я снова выглянул наружу. Силуэт исчез. Пустота на том месте, где он только что стоял, пугала еще больше. Где он теперь? Обошел дом?       Нужно было торопиться. Я подошел к окну, чтобы приладить доски, и в этот момент луна снова вышла из-за туч, ярко осветив стекло.       Прямо за ним стояло лицо.       Я отшатнулся, едва не вскрикнув. Мужчина. Лет сорока, с щетиной и глубоко запавшими, усталыми глазами. Он смотрел прямо на меня. А в его руке, прижатой к стеклу, был пистолет, черное дуло которого неотрывно целилось мне в лоб.       Но не пистолет заставил кровь застыть в моих жилах. Это было его лицо. Я узнал его. Нечетко, как в кошмарном сне, но узнал. Лагерь. Грязь, крики, безнадега… и этот человек. Он был одним из них. Одним из мародеров.       Он выстрелил, но не в меня, а в стекло.       Оглушительный грохот в тесной комнатке заставил меня рухнуть на пол, закрыв голову руками. Звон осыпающегося стекла смешался с глухим стуком пули, вошедшей в стену за моей спиной. Я ждал второго выстрела, того, что оборвет все. Но его не последовало. Вместо этого я услышал хруст – мужчина выдавил остатки стекла и полез внутрь.       Я отполз к кровати, судорожно шаря рукой по полу в поисках хоть какого-то оружия. Доски, что я выломал, лежали слишком далеко. Пальцы наткнулись на что-то холодное и тяжелое. Осколок стекла, большой, с острым краем. Я сжал его.       Мародер уже стоял на ногах, отряхиваясь. Он не спешил. Оглядел комнату, забаррикадированную дверь, меня, скорчившегося в углу. В его глазах не было ни ярости, ни жадности. Только холодное, оценивающее любопытство. Он усмехнулся, кривя уголок рта.       — А так это ты, — его голос был хриплым, как будто он не говорил уже несколько дней. — Не ожидал, что ты выживешь. Я тебя тогда хотел пристрелить, но твой дружок тебя спас, тьфу.       Воспоминание ударило, как физический удар, вышибая воздух из легких. Лагерь. Огонь. Крики.       Дилан! Он говорит про Дилана.       — Знаешь, когда лагерь догорел, выжило мало людей, — продолжил мародер, лениво поводя стволом пистолета. — А есть очень хотелось. Он оказался ничего таким на вкус.       Мир сузился до его ухмыляющегося лица. Тошнота подкатила к горлу, смешиваясь с раскаленной ненавистью. Усталость, страх, здравый смысл – все сгорело в этой вспышке. Осталась только одна мысль, одно желание, острое, как осколок в моей руке.       Отомстить.       Он сделал шаг ко мне, и в этот момент я рванулся вперед. Не как человек, а как зверь, загнанный в угол. Я не думал о пистолете, о том, что он в два раза крупнее меня. Я видел только его глаза и слышал его слова, снова и снова звучавшие в голове.       Он не ожидал этого. Его самодовольная ухмылка сменилась удивлением, когда я врезался в него, целясь осколком в горло. Он успел отшатнуться, выстрелить, и стекло лишь глубоко вспороло ему плечо. Мародер взревел от боли и ярости, отшвырнув меня в сторону. Я ударился головой о стену, и комната на миг поплыла. Пистолет выпал из его руки и откатился куда-то под кровать.       Он бросился на меня, придавив к полу всем своим весом. Его руки сомкнулись на моей шее. Воздух кончался. Перед глазами плясали черные точки. Но ненависть была сильнее удушья. Я извивался, царапал его лицо, бил ногами. Его хватка ослабла лишь на секунду, но этого хватило.       Я дотянулся до его раненого плеча, вонзил пальцы в рваную плоть. Он снова взвыл, и я, собрав последние силы, перекатился, оказавшись сверху. Его лицо было искажено болью. Я бил. Бил кулаками, локтями, головой. Бил, пока его черты не превратились в кровавое месиво. Бил, пока его тело не обмякло подо мной.       Я лежал на нем, задыхаясь, не в силах пошевелиться. В ушах стоял звон. Кровь – моя и его – смешалась на моих руках и лице. В комнате пахло порохом и смертью.       Прошло несколько минут, прежде чем я смог сползти с трупа. Тело била дрожь. Я подполз к кровати, нашел пистолет. Тяжелый, холодный. В магазине оставалось еще несколько патронов.       Я сел, прислонившись спиной к стене, и посмотрел на то, что осталось от мародера. Месть не принесла облегчения. Пустота внутри стала только больше, холоднее. Я отомстил за Дилана, но это не вернуло его. Это не стерло из памяти вкус человечины в словах убийцы.       Снаружи послышался торопливый топот. Не шарканье мертвецов, а бег живого человека.       — Эй! Что за выстрел? — голос Джона, встревоженный и громкий, раздался совсем близко.       В следующую секунду его силуэт возник в разбитом оконном проеме. Он замер на мгновение, оценивая картину: я, сидящий на полу в луже крови, изуродованный труп рядом и пистолет в моей руке.       — Господи… — выдохнул он, начиная пролезать внутрь. — Ты в порядке? Ты ранен?       Но его слова не достигали моего сознания. Шум в ушах заглушал все. Мир все еще был сужен до одной точки, до угрозы, которая только что пыталась меня убить. Движение в окне, силуэт человека… Инстинкты, взвинченные до предела, сработали раньше разума.       Я вскинул пистолет. Руки дрожали, но ствол смотрел прямо на Джона.       Он застыл на полпути, одна нога уже внутри комнаты. Его глаза расширились от шока и непонимания. Он медленно поднял руки, показывая пустые ладони.       — Эй, эй… это я. Джон. Тише, — его голос был спокойным, но я видел, как напряглись мышцы на его шее. — Опусти пистолет. Все кончено.       Я смотрел на него, но не видел друга. Я видел тень в окне, видел мародера, слышал его хриплый голос. Палец лег на спусковой крючок, готовый нажать. В голове была только одна мысль: враг. Еще один. Они повсюду.       — Лололошка, это я! — крикнул он отчаянно, и его голос, назвавший мое имя, наконец прорвался сквозь пелену шока.       Я моргнул. И еще раз. Силуэт в окне обрел знакомые черты. Явно встревоженное лицо Джона под маской. Его поднятые руки. Пистолет в моей руке вдруг стал невыносимо тяжелым. Он медленно опустился, ствол уткнулся в пол.       Осознание того, что я только что чуть не застрелил единственного друга, который у меня остался, обрушилось на меня с новой, удушающей силой. Дрожь усилилась, превратившись в неконтролируемый озноб. Я посмотрел на свои руки, перепачканные кровью, на труп, на Джона, и пустота внутри разверзлась в бездонную пропасть.       Я взялся рукой за плечо, оно болело.       Джон осторожно, будто боясь спугнуть дикого зверя, закончил свой путь через окно. Его ботинки хрустнули по осколкам стекла. Он не смотрел на труп, его взгляд был прикован ко мне.       — Лололошка… — повторил он тише, уже не с отчаянием, а с глубокой тревогой. Он сделал шаг, потом еще один, и опустился передо мной на колени. — Дай-ка я посмотрю.       Его руки были теплыми и осторожными, когда он коснулся моего плеча, заставляя меня отнять ладонь. Я вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Боль, до этого заглушенная адреналином, вспыхнула с новой силой. Мародер все-таки задел меня, когда отшвыривал.       — Это не твоя кровь, — констатировал Джон, осматривая рану. — Похоже, просто ушиб. Но голова… у тебя ссадина на виске.       Я молчал. Слова застряли в горле, превратившись в ком из ужаса и стыда. Я чуть не убил его. После всего, что мы прошли, после того, как потеряли Дилана, я чуть не остался совсем один по своей же вине.       — Он… он сказал… — прохрипел я, и голос сорвался. — Про Дилана. Он сказал, что они…       Джон кивнул. Он все понял без лишних слов.       — Я знаю. Я слышал часть разговора, пока подбирался. Поэтому и побежал, когда раздался выстрел. — Он поднял взгляд с моего плеча на мое лицо. — Ты сделал то, что должен был. Ты выжил.       — Я чуть не застрелил тебя, — выдохнул я.       — Ты был в шоке. Ты не видел меня, — просто ответил он, и в его голосе не было ни капли осуждения. Только усталое понимание. — В этом мире легко спутать друга с врагом. Главное, что ты вовремя очнулся.       Он помог мне подняться. Ноги едва держали. Опираясь на его плечо, я бросил последний взгляд на то, что лежало на полу. Это был не монстр. Это был просто человек, которого я убил. И этот факт давил на грудь тяжелее, чем любая плита.       — Пойдем отсюда, — сказал Джон. — Нам нужно обработать твои раны.       Ты слаб, Лололошка. Ты всегда был слаб.             Я сидел на скрипучем матрасе в углу другого заброшенного домика, который Джон счел безопасным. Он суетился, его силуэт метался в тусклом свете фонарика, который он поставил на шаткий стол. Хлопок мокрой тряпки по моему виску был почти нежным. Я не реагировал.       — Вот так, — бормотал Джон, больше для себя, чем для меня. — Сейчас протру, потом надо бы чем-то заклеить. У него в рюкзаке должна быть аптечка. У них всегда есть.       Он говорил о мародере. О трупе. О человеке, чья кровь теперь была не только на полу того дома, но и на моих руках, на моей одежде, в моих воспоминаниях. Я посмотрел на Джона. Я упустил момент когда Джон успел сходить обратно к домику с трупом и забрал рюкзак. У него был рюкзак? Я не помню.       Он сказал правду. Про Дилана. Ты ведь и сам это знал, не так ли? Глубоко внутри. Ты просто боялся признаться.       Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони, но боль была далекой, чужой. Джон заметил это. Он перестал протирать ссадину и положил свою большую, теплую ладонь мне на плечо.       — Эй. Ло. Ты меня слышишь?       Я медленно поднял на него глаза. Его глаза, обычно непроницаемое, как скала, сейчас было полно беспокойства. Он выглядел уставшим. Уставшим из-за меня.       — Я слышу, — мой голос был хриплым, безжизненным.       — Хорошо. Это хорошо. Просто сиди. Я сейчас.       Он снова отошел, на этот раз к рюкзаку, который притащил с собой. Я смотрел, как Джон роется в чужих вещах, вытаскивая бинты, пузырек с антисептиком, пластырь. Все это казалось сюрреалистичным. Обыденные действия на фоне абсолютного кошмара.       Ты чуть не убил и его. Своего последнего друга. Представь, как бы ты сидел здесь совсем один. В тишине. Только ты и я.       Я зажмурился. Образ Джона, падающего от моей пули, вспыхнул за веками так ярко, что я задохнулся. Рука, державшая пистолет, снова задрожала, хотя оружия в ней давно не было.       — Все в порядке, — голос Джона раздался совсем рядом. Он снова опустился передо мной на колени, как там, в том доме. — Это просто шок. Дыши глубже.       Он взял мою дрожащую руку в свои. Его хватка была крепкой, заземляющей. Он не спрашивал, что со мной. Он просто был рядом, якорь в бушующем море моего сознания.       — Он сказал… — снова начал я, слова давались с трудом, царапая горло. — Что они не просто убили его. Что они… съели.       Джон на мгновение замер. Его пальцы сжали мои чуть сильнее. Потом он медленно выдохнул.       — Ло, эти люди… они говорят что угодно, чтобы сломать тебя. Чтобы увидеть страх в твоих глазах. Это их способ чувствовать себя сильными. Возможно, он лгал.       Он отпустил мою руку и аккуратно стал осматривать другие мелкие ранки. Антисептик зашипел, боль на миг стала острой, выдергивая меня из вязкого тумана мыслей. Потом он так же осторожно заклеил ссадину на виске. Его движения были уверенными, отточенными. Сколько раз ему приходилось это делать?       Он жалеет тебя. Смотрит на тебя, как на сломанную игрушку. Бесполезный, слабый мальчишка, который не может справиться даже с собственным гневом.       — Спасибо, — выдавил я.       Джон нашел флягу с водой и протянул мне. Я отвернулся. Это был глупый, детский каприз, но мысль о том, чтобы принять от него еще одну помощь, казалась невыносимой.       — Ло, надо, — мягко, но настойчиво сказал он.       Я молчал, упрямо глядя в пыльный угол, где паук плел свою серебристую ловушку.       Он взял флягу, которую я отверг. Джон тяжело выдохнул, и этот звук был полон всей усталости мира. Медленным, отработанным движением он зацепил пальцами край своей черной балаклавы и стянул ее вверх, открывая часть лица.       Он открутил крышку фляги и сделал большой глоток, его кадык дернулся. Но он не проглотил.       Прежде чем я успел понять, что происходит, он подался вперед, одной рукой обхватив мой затылок, чтобы я не отстранился. Его губы накрыли мои. Они были сухими и шершавыми, но внутри — прохладная влага. Я замер, глаза распахнулись от шока, когда он, чуть приоткрыв мои губы, отдал мне воду. Я невольно сглотнул.       Это длилось всего мгновение. Джон отодвинулся так же быстро, как и приблизился. Он смотрел на меня сверху вниз, его глаза в полумраке были темными, непроницаемыми. На его губах блестела капля воды.       Я сидел, не в силах пошевелиться, ощущая на своих губах его прикосновение и привкус металла от фляги. Мозг отказывался обрабатывать произошедшее. Голос в голове, шипевший о слабости, впервые за вечер заткнулся, ошарашенный не меньше меня.       Джон криво усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли нежности, только едкая, привычная ему ирония.       — Что? В прошлый раз, чтобы привести тебя в чувства, я тебя ударил, а сейчас это. Что, удар был приятнее, красотка?       — Ты бы мог просто влить ее мне в рот с фляги... — прохрипел я, когда голос наконец вернулся. Щеки горели.       — Ага, чтобы ты еще больше запаниковал? — фыркнул он, поднимаясь. — Чтобы подавился и начал кашлять, как чахоточный? Ты и так был на грани. А так… — он провел большим пальцем по своей нижней губе, стирая последнюю каплю, — ты просто замер. Это сработало.       Он говорил так, будто объяснял тактический маневр. Просто, логично, безэмоционально. Но его взгляд, задержавшийся на моих губах на долю секунды дольше положенного, говорил о другом. Или мне просто хотелось так думать.       Я опустил голову, пряча лицо. Унижение, смешанное со странным, будоражащим теплом, разливалось по венам. Я не знал, что чувствовать. Гнев? Благодарность? Смущение? Все разом. Я невольно посмотрел на него еще раз.       — Не смотри на меня так, — бросил Джон, его голос стал жестче. Он снова натянул балаклаву, пряча лицо, возвращая себе привычный безликий и угрожающий вид. Словно стирал то, что только что произошло. — Мы не в детском саду. Пей. Или повторим.       Он снова протянул мне флягу. На этот раз я взял ее. Пальцы дрожали так сильно, что я едва не уронил ее. Поднес к губам, чувствуя на холодном металле фантомное тепло его рта. Вода показалась обжигающе холодной, она стекала по горлу, приводя в чувство, но не смывая смятения.       Когда я допил, Джон молча забрал флягу и прикрутил крышку, вернувшись к рюкзаку.       — Что ты смутился? Это даже не поцелуй, ты что никогда не целовался? — спросил Джон, копаясь в рюкзаке. Я молчал. Джон обернулся ко мне.       Его вопрос повис в спертом воздухе подвала, тяжелый и неуместный. Я чувствовал, как кровь снова приливает к лицу, окрашивая щеки и уши в предательский багровый цвет. Молчание затягивалось, становясь оглушительным.       Джон перестал шуршать в рюкзаке. Я видел его боковым зрением — застывший силуэт, голова повернута в мою сторону. Балаклава скрывала выражение его лица, но сама поза излучала напряженное ожидание.       — Ло? — его голос прозвучал тише, без обычной издевки. — Серьезно?       Я сглотнул. Горло снова пересохло, будто и не было той воды.       — Это не твое дело, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но он предательски дрогнул.       Джон хмыкнул. Этот звук был похож на скрежет металла по камню. Он выпрямился и полностью развернулся ко мне.       — Значит, правда, — констатировал он. Это не было вопросом. Это был приговор. — Вот оно что... Красотка.       Он подошел ко мне, и я инстинктивно вжался в стену. Он опустился на одно колено, оказываясь на одном уровне со мной.       — Расслабься, — его голос был низким, почти рокочущим. Он протянул руку и легонько щелкнул меня по носу. — Ты же знаешь, я не хотел причинить тебе вред.       Я надулся, отворачиваясь. Этот жест был таким неожиданным, таким... нормальным, что сбил меня с толку еще больше, чем тот вынужденный «поцелуй». Унижение и гнев боролись во мне с чем-то теплым и совершенно неуместным.       Джон издал тихий смешок, и этот звук, лишенный яда и сарказма, почему-то заставил меня расслабиться. Плечи, до этого напряженные до боли, немного опустились.       — Ты невыносим, — пробормотал я, глядя на свои колени.       — А ты — ходячая катастрофа, — беззлобно отозвался он. — И упрямый, как осел. Если бы ты просто взял флягу, ничего бы этого не было.       Он снова посмотрел в мою сторону, я заметил, как его пальцы на мгновение замерли у края балаклавы. Словно он хотел снова ее снять. Или просто поправлял.       Он поймал мой взгляд.       — Что уставился, красотка? — его голос снова стал привычно-колючим. — Влюбился, что ли?       Я фыркнул, стараясь вложить в этот звук как можно больше презрения, хотя сердце пропустило удар.       — Мечтай, — бросил я.       Джон усмехнулся под маской.       — Вот и славно. Потому что влюбленные идиоты долго не живут. А нам с тобой еще идти и идти.