Нулевой пациент и последний человек.

      Я влюбляюсь... Влюбляюсь в человека, чьего лица даже не знаю. Он постоянно в этой дурацкой балаклаве. Джон, что ты творишь со мной? Почему рядом с тобой я веду себя как неопытный мальчишка? Ты ведь даже первый поцелуй у меня забрал! Да, ты всего лишь передал мне воду, но это ничего не меняет... Что же мне теперь делать?       Кажется, Джон начал мне открываться: он даже шутил. И я, к своему удивлению, стал рассказывать ему о прошлом, не боясь осуждения. Почему мне так отчаянно хотелось довериться именно этому человеку?       Я перевернулся на спину и посмотрел в окно. Дождь наконец-то стих, и мир погрузился в тишину — ни звука, ни зомби, только покой ночи. Мой взгляд скользнул к Джону. Он спал, прислонившись спиной к стене.       Сейчас он казался таким умиротворенным и беззащитным, что я невольно засмотрелся. Был ли у него кто-то до всего этого? Каким он был раньше? Я знаю, что он ученый, но меня занимало другое: каким он был человеком вне своей работы?       Нет, это точно не влюбленность. Может, просто сильная симпатия? Да, наверное, так. К тому же, мы оба мужчины, между нами ничего не может быть! Но я продолжал смотреть на него: на его руки, на контуры тела под футболкой. Почему этот человек вызывает во мне такую бурю эмоций?       — Ты дыру во мне прожжёшь взглядом, Лололошка.       Голос Джона, тихий и с хрипотцой, разрезал ночную тишину. Я вздрогнул, как пойманный на месте преступления. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Он не спал. Он все это время…       Я только сейчас заметил, что его глаза, чуть приоткрытые, блестят в лунном свете. Джон подсматривал за мной.       — Ты… ты знал, что я смотрю, и ничего не сказал?! — вырвалось у меня сдавленным шепотом. Щеки пылали, хотелось провалиться сквозь землю.       Он чуть повернул голову, и я мог поклясться, что под маской он улыбается. Эта мысль заставила мое сердце забиться еще быстрее.       — Нет, — его голос был обманчиво-спокойным, но в нем плясали веселые искорки. — Мне было интересно, когда ты заметишь и как отреагируешь, красотка.       — Не называй меня так, — выдавил я наконец, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.       — Как? — он чуть склонил голову, будто и правда не понял.       — Красоткой.       — А если мне нравится? — в его тоне не было насмешки, только тихое, почти ласковое упрямство.       Я отвернулся, притворяясь, что ищу что‑то в рюкзаке. На самом деле просто не мог выдержать его взгляда. Сердце колотилось, как пойманная птица.       — Делай что хочешь, — пробормотал я. — Завтра выходим на рассвете.       — Конечно, командир, — отозвался он, и я услышал, как он устраивается поудобнее.       Тишина снова вернулась, но теперь она была другой — наполненной чем‑то невысказанным. Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как его присутствие будто обволакивает меня. Хотелось сказать хоть что‑нибудь, но слова застревали в горле.       Когда я всё‑таки задремал, мне снился дождь. Тот самый, что только что закончился. В нём стоял Джон без маски, и я никак не мог рассмотреть его лица — капли стекали по нему, размывая черты. Он что‑то говорил, но я не слышал слов, только ощущал тепло его дыхания.       — Эй, рок-звезда, подъём, — Джон меня разбудил, и я невольно потянулся, сгоняя остатки сна. Нужно было идти дальше. Джон уже всё собрал, видимо, ждал, пока я проснусь. Когда мы вышли на улицу, воздух после дождя был свежим и чистым, смывшим с мира пыль и усталость. Не было привычной жары, только прохладная бодрость нового дня. Когда я подошёл к Джону, тот театрально поклонился, взял мою руку в свою и поцеловал костяшки пальцев.       От неожиданности я выдернул руку, но слишком поздно — его губы уже коснулись кожи. Короткое прикосновение, почти невесомое, но от него по спине пробежала дрожь. Да это было через ткань, но всё же!       — Джон! — выдохнул я, не зная, злиться или смеяться. — Ты вообще нормальный?       Он выпрямился, глядя на меня с тем самым выражением, в котором всегда смешивались насмешка и что‑то непонятно‑тёплое.       — Абсолютно, — ответил он. — Просто решил, что день стоит начать с чего‑то вдохновляющего.       — С издевательства, ты хотел сказать.       — Ну, если тебе так проще, пусть будет издевательство.       Я покачал головой, стараясь скрыть улыбку. С ним невозможно было спорить — он всегда находил способ выбить почву из‑под ног. Мы двинулись по мокрой дороге, и под ногами хлюпала грязь.       Некоторое время мы шли молча. Джон насвистывал что‑то себе под нос, а я ловил себя на том, что прислушиваюсь к этому свисту, будто к пульсу — ровному, уверенно‑спокойному.       — Знаешь, — сказал он вдруг, не оборачиваясь, — ты слишком серьёзен.       — А ты слишком легкомысленный.       — Вот и баланс, — усмехнулся он. — Без меня ты бы заскучал.       Я хотел возразить, но понял, что он прав. Без его шуток, без этой странной игры между нами дорога была бы просто дорогой. А с ним — превращалась в историю, которую хотелось прожить до конца.       Солнце поднималось всё выше, и туман постепенно рассеивался. Джон шёл впереди, и я смотрел на его спину, на то, как уверенно он ступает, будто знает, куда ведёт нас этот путь.       Сначала я не придавал этому значения — просто шёл, стараясь не отставать. Но чем дальше, тем сильнее меня грызло странное чувство. Дорога казалась знакомой. Слишком знакомой. И шли мы слишком долго, срезая пути.       Я остановился.       — Джон… — позвал я, и он обернулся. — Мы ведь… мы идём обратно.       Он не ответил сразу. Только посмотрел на меня — долго, внимательно, будто решая, стоит ли говорить правду.       — Да, — наконец произнёс он спокойно. — Мы возвращаемся в лагерь.       — В лагерь?! — я не поверил своим ушам. — В тот самый? Где…       — Где нас держали, — кивнул он. — Именно туда.       Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Воздух вдруг стал тяжёлым, будто пропитанным воспоминаниями — криками, цепями, запахом дыма.       — Зачем? — выдохнул я. — Зачем возвращаться туда?       Джон подошёл ближе, и в его взгляде не было ни насмешки, ни привычной лёгкости. Только усталость и что‑то похожее на решимость.       — Потому что я знаю, как для тебя был важен Дилан, — сказал он тихо. — И я хочу убедиться, что тот каннибал солгал. Что его не съели.       Я замер. Имя Дилана прозвучало, как удар.       — Ты… ты помнишь? — спросил я, не веря.       — Конечно, — ответил Джон. — Я видел, как ты тогда на него смотрел. И как потом…       Он отвёл взгляд, будто не хотел, чтобы я заметил, как ему самому тяжело это говорить.       — Дилан не был моим другом, — продолжил он после паузы. — Мы почти не знали друг друга. Но я видел, что он был важен для тебя. А значит, это важно и для меня.       Я не знал, что сказать. В груди что‑то болезненно сжалось, но вместе с тем стало чуть теплее.       — Джон… — начал я, но он поднял руку, прерывая.       — Не надо, — усмехнулся он, но без привычной бравады. — Просто пойдём. Если окажется, что он лежит — хорошо. Если нет… хотя бы будем знать правду.       Он развернулся и пошёл дальше, не дожидаясь ответа.       Я стоял ещё несколько секунд, глядя ему вслед. Потом глубоко вдохнул и пошёл за ним.       Чем ближе мы подходили, тем сильнее меня охватывал озноб, не связанный с погодой. Лес вокруг становился всё более зловещим, будто сами деревья помнили, что здесь происходило. Но знакомый путь вёл нас не к лагерю, а к пепелищу. Запах гари, даже спустя время, всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с сыростью земли.       Мы вышли на поляну. Там, где когда-то стояли палатки и горел костёр, теперь чернела выжженная земля. Остовы машин, обугленные брёвна — всё это было немым напоминанием о нашем побеге.       Джон остановился рядом.       — Думал, здесь ничего не останется, — проговорил он глухо. — Но это место так просто не отпускает.       Я почти не слушал. Мой взгляд лихорадочно метался по окружению, ища то, что я боялся и одновременно должен был найти. Ту самую машину. Место, где мы оставили Дилана. Я шёл сюда, чтобы убедиться, чтобы увидеть… чтобы, может быть, похоронить то, что осталось.       Машина была на месте. Вернее, то, что от неё осталось — почерневший, искорёженный металл. Но крыша, на которой я его оставил, была пуста.       — Его нет, — прошептал я, и земля ушла из-под ног. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. — Джон, его здесь нет. Тела нет.       Я бросился к машине, спотыкаясь о кочки. Обшарил взглядом всё вокруг. Ничего. Ни следа. Пустота на том самом месте, где он должен был быть, пугала больше, чем если бы я нашёл там его останки. Неизвестность была хуже правды.       — Может, он превратился? Ушёл? — с отчаянной, безумной надеждой спросил я, оборачиваясь к Джону.       Но его взгляд убил эту надежду. Он смотрел не на меня, а куда-то в сторону, за выжженный круг. Туда, куда пламя, видимо, не добралось.       — Лололошка… — тихо позвал он.       Я проследил за его взглядом и замер. Там, у кромки леса, стояло то, чего я раньше не замечал. Или не хотел замечать. Небольшой, грубо сколоченный сарай, чудом уцелевший в огне. Его тёмный силуэт казался зловещим порталом в ад. Мы были так сосредоточены на побеге, что просто не обратили на него внимания.       И я понял. Каннибал солгал не в том, что он сделал. Он солгал в том, где это произошло. Они не оставили его на машине. Они забрали его.       Дверь сарая была не заперта. Она поддалась с протяжным, ржавым стоном, будто выдыхая застоявшийся воздух. Внутри царил полумрак, свет проникал лишь через щели в стенах и дыру в прогоревшей крыше.       Джон вошёл первым, заслонив меня на мгновение. Я сделал шаг следом, и мои глаза, привыкая к темноте, начали различать детали.       Это было не просто складское помещение. Это была бойня.       На грубо сколоченном столе в центре виднелись тёмные, застарелые пятна. На стенах висели крюки, пустые и зловещие. В углу валялась груда тряпья, пропитанного чем-то бурым. Но мой взгляд приковало не это.       В самом дальнем и тёмном углу, на грязной соломе, лежал кто-то.       Я застыл на пороге, не в силах дышать. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной, оглушающей силой. Джон медленно, почти на цыпочках, двинулся вглубь сарая. Он подошёл к фигуре, присел на корточки. Секунда растянулась в вечность.       — Ло… — его голос был глухим и странно мягким. — Подойди.       Я заставил себя сделать шаг, потом ещё один. Ноги двигались будто чужие. Чем ближе я подходил, тем отчётливее видел знакомый силуэт, футболка, растрёпанные тёмные волосы.       Это был Дилан.       Он лежал на боку, свернувшись, будто спал. На его лице не было следов ужаса или боли — только спокойствие, почти безмятежность. Он был цел. Не тронут. Будто его просто принесли сюда и оставили.       Каннибал не солгал. Но и не сказал всей правды. Они забрали его, приготовили для своего чудовищного пира, но не успели.       Я опустился на колени рядом с ним. Протянул руку, но остановился в сантиметре от его плеча, боясь прикоснуться, боясь разрушить эту последнюю иллюзию покоя. Он был мёртв. Холодное, неоспоримое знание пронзило меня насквозь, вытесняя шок. Он был мёртв, но он был здесь. Целый.       — Он… — я не смог закончить фразу. В горле стоял ком.       — Они не успели, — тихо сказал Джон, подтверждая мою мысль.       Я не знал, что чувствовать. Облегчение от того, что его тело не было осквернено, смешивалось с сокрушительной болью от того, что он всё равно мёртв. Эта маленькая победа казалась насмешкой на фоне огромной, необратимой потери.       Я опустил голову, и слёзы, которые я сдерживал, наконец хлынули. Беззвучные, горячие, они капали на грязную солому.       Джон молча сидел рядом, положив руку мне на плечо. Он не пытался меня утешить словами, и я был благодарен ему за это. Он просто был рядом, разделяя тяжесть этого момента.       Мы просидели так долго, когда я наконец поднял голову, внутри была только звенящая пустота.       — Мы не можем оставить его здесь, — сказал Джон ровным, твёрдым голосом. — Он не заслуживает лежать в этом проклятом месте.       Он посмотрел на меня, и в его взгляде была не жалость, а уважение.       — Мы должны его похоронить, Ло. Как положено.       Я медленно кивнул. Это было правильно. Это было единственное, что мы ещё могли для него сделать. Дать ему покой, которого его лишили при жизни.       — Да, — мой голос прозвучал хрипло, но уверенно. — Мы похороним его.       Джон помог мне подняться. Вместе мы осторожно подняли тело Дилана. Он был легче, чем я ожидал. Мы вынесли его из сарая, прочь из этого места смерти и гнили, на поляну, залитую лучами заходящего солнца.       Мы нашли место под старым, раскидистым дубом на краю леса, куда не добрался огонь. С трудом мы нашли лопату, Там, в тишине и покое, мы начали копать. Это был наш последний долг. Наше прощание.       Я собрал несколько цветов возложив их на могилу, что мы обложили камнями что удалось найти. Нужно было идти.       Мы шли дальше. Тишина давила, густая и вязкая, как смола. Каждый шаг отдавался в голове глухим стуком, каждый вдох царапал лёгкие. Мы шли сквозь выжженный лес, где чёрные скелеты деревьев тянулись к пепельному небу. Мир вокруг нас умер, и мне казалось, что часть меня умерла вместе с ним, оставшись там, под старым дубом, в свежевырытой могиле.       Я не хотел разговаривать. Слова казались бессмысленными, пустыми. Что можно было сказать? Как описать эту пустоту, разросшуюся внутри до размеров вселенной? Поэтому я молчал, вслушиваясь в хруст веток под ногами и собственное сбивчивое дыхание.       Джон тоже молчал, но его молчание было другим. Оно было беспокойным, натянутым, как струна. Он то и дело поглядывал на меня, будто хотел что-то сказать, но не решался. Его неугомонность проявлялась в мелочах: в том, как он слишком резко поправлял лямку рюкзака, как с силой сбивал палкой сухие головки репейника, как постоянно сканировал горизонт, хотя смотреть там было не на что. Он боялся этой тишины так же сильно, как я в ней нуждался.       Солнце начало клониться к закату, окрашивая пепельное небо в болезненные оттенки оранжевого и фиолетового.       — Привал, — коротко бросил Джон, останавливаясь на небольшой полянке, где трава была сухой и нетронутой огнём.       Он без сил опустился на землю, откинув голову назад и прикрыв глаза. Я же отошёл в сторону, намереваясь сесть у ствола обугленного дерева, чтобы снова погрузиться в свои мысли, в своё горе. Мне нужно было расстояние.       Но не успел я сделать и шага, как сильная рука перехватила моё запястье.       Джон, даже не открывая глаз, дёрнул меня на себя. Я потерял равновесие и неуклюже рухнул прямо ему на колени, оказавшись спиной к его груди.       — Эй! — возмутился я, пытаясь вырваться.       — Сиди смирно, — его голос был низким и вибрировал у меня за спиной. Он обхватил меня руками, не давая подняться, и усадил удобнее между своих ног. Его тепло окутывало, и на секунду я замер, сбитый с толку этой внезапной близостью.       Я хотел было снова возмутиться, сказать, чтобы он отпустил, но тут его пальцы впились мне в бока.       — А ну-ка…       Я дёрнулся, как от удара током. Непроизвольный смешок вырвался из груди. Пальцы Джона забегали быстрее, пробираясь под футболку, щекоча рёбра, живот. Я начал извиваться, пытаясь освободиться, но его хватка была железной.       — Джон, прекрати! — выкрикнул я сквозь смех, который уже невозможно было сдержать.       Слёзы брызнули из глаз, но это были уже другие слёзы — слёзы от щекотки и неконтролируемого хохота. Я задыхался, корчился в его объятиях, а он не останавливался, продолжая свою безжалостную пытку, пока я окончательно не обмяк, обессиленный и всхлипывающий от смеха.       Наконец он остановился, но рук не убрал, продолжая крепко прижимать меня к себе. Я тяжело дышал, пытаясь восстановить сбитое дыхание. Напряжение, которое сковывало меня весь день, куда-то ушло, растворилось в этом приступе истерического веселья.       — Откуда… откуда ты узнал? — прохрипел я, когда смог говорить.       — Что ты боишься щекотки? — он усмехнулся мне в макушку. — Просто догадался. Тебе нужно было выпустить пар, Ло. А смех лучше слёз.       Он чуть развернул меня к себе, заглядывая в лицо.       — Красотка, — тихо сказал он.       Мои щёки вспыхнули. Сердце, только что успокоившееся после смеха, снова забилось часто-часто.       — Я же просил… — начал было я, но договорить не успел.       Джон одним движением сдёрнул свою балаклаву на переносицу и наклонился, накрывая мои губы своими. Я замер, не ожидая такой наглости. Поцелуй был требовательным, и когда я попытался отстраниться, его пальцы легли на мой подбородок, слегка сжимая челюсть и заставляя приоткрыть рот. Он тут же воспользовался этим, углубляя поцелуй, делая его властным, почти собственническим. Мир сузился до его губ, до запаха дыма и леса, до стука собственного сердца в ушах.       Когда он наконец отстранился, я сидел совершенно ошеломлённый, не в силах подобрать слова и тяжело дыша.       Джон усмехнулся, глядя на моё растерянное лицо.       — Да, всё-таки целоваться ты не умеешь, Лололошка.       Я вспыхнул от возмущения и смущения одновременно и, не найдя лучшего ответа, просто ткнул его локтем в бок. Несильно, но ощутимо. Он лишь тихо рассмеялся, снова притягивая меня к своей груди, и на этот раз я не сопротивлялся.       Всё таки я влюблён в этого странного человека, а он получается тоже?