Затерянная гробница: Десять лет спустя

Дорога из Ханчжоу была настолько знакомой, что я вырубился почти сразу. Моя нынешняя усталость — это уже не та фигня, что раньше. От неё хочется рухнуть на колени и больше не вставать, будто тебя впечатало в грязь мощным приливом. А может, это больше похоже на хроническую болячку: ты в курсе, что она при тебе, но забиваешь, пока не прижмет. За всё время этой свистопляски я методично отсекал лишнее. Всё сложное и запутанное осталось позади, теперь в прицеле только одна конкретная цель. Я не раз спрашивал себя: «Чего ты хочешь на самом деле? Тебе нужны ответы или чтобы люди рядом были в безопасности?» Я собирался покончить с этим прямо сейчас. Поставить жирную точку в бесконечной заговорщической хрени, которая тянется тысячи лет. Именно ради этого я последние годы подставлял под удар невинных людей. Если результат того стоит, я готов остаться последним выжившим, как Третий Дядя. Плевать на самоненависть. Была и хорошая новость: всё решится, стоит нам только сойтись лоб в лоб. Водитель городского автобуса сваливает домой только в конце маршрута, но, пока крутит баранку, он может хотя бы поглазеть на виды и послушать музыку. В Эрдаобайхэ я торчал уже неделю. Специально тянул время, чтобы все выдохнули, выспались и умерили свои аппетиты. В городке было очень людно, повсюду молодежь. Похоже, в курортной зоне Чанбайшаня вовсю кипела жизнь. С тех пор как всё только начиналось, в Китае почти не осталось по-настоящему диких мест. Дороги кладут повсюду, народ валит в глушь толпами. Если так пойдет и дальше, тайны, которые Ван Цзанхай так долго прятал, вряд ли долго протянут. Когда авангард отгулял выходной, мы выдвинулись к горе. Остановились в отеле «Сосна Чанбай», менеджер там наш человек. Толстяк сразу обустроил там временный штаб — народу у нас была целая орава, так что Сяо Хуа и остальных расселили по соседним гостиницам. В ту ночь на всех зажарили больше тридцати целых баранов. Лето на севере свежее. Мы сидели во дворике, и хозяйка посоветовала местный деликатес — побеги аралии и папоротника, которые бывают только в это время. Толстяк, ясное дело, скривился: — Что это за силос? Ты их за лавкой на помойке надергала? Это вообще съедобно? — Какой еще силос? Своё, родное! — Хозяйка, женщина в теле, прямо-таки расцвела. — Язык прикуси, а то Старший Брат вернется — мигом тебя на ремни порежет. Он сам это сажал. — Здрасьте! В эпоху рыночной экономики клиентов резать? Не по понятиям! — Толстяк пробовать зелень не стал. Подумал-подумал, забил на «траву» и вцепился в баранью ногу. Аромат тмина и перца смешался с запахом жареного мяса — я аж слюной подавился, глядя, как этот деятель жрет. — Резать клиентов — особенность нашего заведения! — хохотнула хозяйка. Если бы не лишний вес, её формы были бы даже покруче, чем у Немой Сестрицы. Толстяк вытер жирные губы и шепнул мне: — Слышь, эта сестра замужем. Ну нафиг, больше тут не едим. Свалим в ресторан, где девчонки помоложе и не такие дерзкие. — Баранина в голову ударила? Если будешь на каждую юбку заглядываться, точно заслужишь, чтобы какой-то Старший Брат тебя прирезал, — я заржал, глядя на входящего Сяо Хуа. Тот был в черной коже, тащил две бутылки вина и с порога поинтересовался, с чего это я вдруг на северо-восточный манер заговорил. Я пододвинул ему стул, и Хуа прошептал: — Мои люди кое-что нашли. И выложил предмет на стол. Стол был паршивый: железные ножки, столешница из прессованных кедровых опилок. Стулья — дешевый пластик со спинками, под Толстяком такие обычно трещали, так что он предусмотрительно сдвинул два сразу. То, что он положил перед нами, было странной стрелой. Точно такой же, какую я нашел в прахе деда. Она годами была в его теле, а он и слова никому не сказал. Мы подозревали: корни этой стрелы уходят в какую-то древнюю гробницу, связанную с нашей главной тайной. Я до сих пор помню тот ком в горле, когда прах деда помещали в урну, так что при виде этой стрелы внутри снова всё сжалось. Она была совершенно ржавая, в ошметках гнилого шпона — явно вытащили из лесной чащи. Я уставился на Сяо Хуа, ожидая подробностей.