Книга 2. Наследие

Катастрофический провал с Экспериментом 300, когда трое генетически модифицированных гигантов вырвались на свободу и растворились в непроходимых азиатских джунглях, стал для Ли Чаолена жестоким, но предельно отрезвляющим уроком. Иллюзия абсолютного корпоративного контроля, которую он так тщательно выстраивал, рассыпалась в мелкую пыль. Директор Четвертого отдела ясно осознал критическую уязвимость своей огромной, но неповоротливой организации. Сестры Уильямс были непревзойденными мастерами точечных, бесшумных ликвидаций и шпионажа, но для полномасштабных, грязных боевых операций, силового захвата опасных мутантов и грубого подавления сопротивления требовался совершенно иной инструмент. Ему требовался тяжелый, сокрушительный молот, бьющий без промаха. С присущим ему ледяным прагматизмом Чаолен инициировал создание специализированной ударно-штурмовой группы. Это подразделение должно было стать элитным, непробиваемым авангардом отдела, способным автономно действовать в любых, даже самых экстремальных климатических и тактических условиях планеты. Командование этим новым отрядом было безоговорочно поручено Сергею Драгунову. Русский оперативник, чье бледное лицо всегда оставалось бесстрастной, мертвой маской, идеально подходил на роль безмолвного, безжалостного лидера. Он никогда не задавал лишних вопросов начальству, не испытывал совершенно никаких моральных терзаний по поводу убитых целей и обладал феноменальным, почти математическим тактическим мышлением. Однако самому Драгунову требовались исполнители под стать его собственному, запредельному уровню. Первым ценным приобретением для новой команды стал Шахин. Арабский разведчик высочайшего мирового класса, чье имя внушало благоговейное уважение в самых опасных, раздираемых войнами регионах Ближнего Востока. Шахин был высоким, статным мужчиной с благородными, строгими чертами лица и пронзительным, изучающим взглядом темных глаз. В отличие от подавляющего большинства беспринципных наемников, стекающихся под черные знамена корпорации Umbrella исключительно ради легких, кровавых денег, Шахин обладал глубоким, непоколебимым внутренним кодексом чести. Он был невероятно умен, методичен и до маниакальности добросовестен. Ли Чаолен сумел ловко завербовать его, грамотно сыграв на искреннем стремлении араба к глобальному порядку и безопасности невинных. Шахин искренне верил, что железная дисциплина и безграничные ресурсы Четвертого отдела способны предотвратить масштабные катастрофы на Ближнем Востоке. В штурмовой группе он сразу занял критически важную позицию главного следопыта, тактика и специалиста по выживанию в экстремальных условиях. Вторым рекрутом оказался человек совершенно иной, дикой породы. Во время одной из своих тайных инспекционных поездок в криминальную Мексику, где Четвертый отдел агрессивно налаживал контрабандные логистические каналы, Чаолен посетил грязные подпольные арены для боев без правил. Именно там, в душном, пропитанном запахом дешевого алкоголя, застарелого пота и свежей крови подвале, он впервые увидел его. Огромный, невероятно мускулистый, покрытый шрамами латиноамериканец методично, с пугающей первобытной жестокостью вбивал своего окровавленного противника прямо в жесткий бетонный пол. Обезумевшая толпа азартно скандировала его имя, но сам боец оставался абсолютно, пугающе безразличным к крикам толпы. Его звали Бэйн. В те годы он еще не был тем самым ужасающим суперзлодеем в устрашающей маске, по венам которого текли экспериментальные стероиды. Это был просто невероятно жестокий наемник, выросший на жестоких улицах. Но уже тогда его природные физические габариты, неконтролируемая агрессия и абсолютное, патологическое отсутствие страха перед болью делали его феноменально опасным, непредсказуемым бойцом. Чаолен мгновенно оценил скрытый боевой потенциал этого мексиканца. Он не торгуясь выкупил его контракт у местных вооруженных картелей за астрономическую сумму и перевез в Азию. Директор предложил ему нечто гораздо большее, чем грязные, кровавые бои в сырых подворотнях за гроши. Он предложил ему настоящую, глобальную войну. Так окончательно сформировался костяк первой ударно-штурмовой группы Четвертого отдела: ледяной, математический расчет Сергея Драгунова, высокоинтеллектуальная разведка Шахина и сокрушительная, животная грубая сила Бэйна. Интеграция уличного мексиканского наемника в строго дисциплинированный военный отряд проходила не без серьезных сложностей. Бэйн слишком привык полагаться исключительно на свою ярость, габариты и инстинкты, откровенно пренебрегая сложной тактикой и выносливостью в затяжных многочасовых операциях. Эту серьезную проблему взял на себя лично Драгунов. Бетонные тренировочные полигоны Четвертого отдела быстро превратились для Бэйна в его персональный, изощренный филиал ада на земле. Русский командир никогда не читал долгих нотаций и ни разу не повысил голос на подчиненного. Он обучал исключительно своим собственным, жестоким примером и железной, неумолимой дисциплиной. Сутками напролет Драгунов заставлял огромного мексиканца проходить сложнейшие, изматывающие полосы препятствий с максимальным, запредельным утяжелением экипировки. Когда Бэйн, хрипя, падал от полного изнеможения, судорожно задыхаясь от нехватки кислорода в легких, русский молча, с пугающим ледяным спокойствием вставал рядом и начинал без единой ошибки выполнять тот же самый норматив, наглядно демонстрируя свой абсолютный, нечеловеческий контроль над телом и разумом. Драгунов безжалостно, слой за слоем выбивал из Бэйна его пагубные уличные привычки, силой заменяя их холодной, расчетливой военной мудростью. Он учил его правильно распределять силы, дышать в ровном ритме во время марш-броска, терпеть адскую боль от разрывов мышц и, самое главное, беспрекословно слушать приказы. Постепенно сырая, неконтролируемая слепая агрессия мексиканца начала трансформироваться в сфокусированную, смертоносную эффективность идеального солдата. Бэйн начал искренне уважать своего немого командира, безоговорочно признав в нем альфа-хищника гораздо более высокого, недосягаемого порядка. Глубокая ночь перед их самой первой, официальной совместной боевой операцией выдалась на редкость ветреной. В огромном, пустом ангаре Четвертого отдела гуляли сквозняки. Ветер с заунывным воем гонял по бетонному полу мелкий мусор и едкую бетонную пыль. Лишь тусклые дежурные лампы под высоким потолком отбрасывали длинные, искаженные тени. Двое сидели в абсолютном молчании на тяжелых деревянных ящиках со штурмовым оружием и боеприпасами, ожидая команды на погрузку. Бэйн методично, с лязгом проверял ленту своего пулемета. Драгунов неподвижно смотрел в темноту взлетной полосы, словно сканируя пространство. Тяжелую, давящую тишину ангара внезапно нарушил глухой, ровный голос русского оперативника. "Ты не боишься умереть?" - вопрос прозвучал настолько обыденно, словно Драгунов спрашивал о погоде. Бэйн медленно оторвал взгляд от пулеметной ленты и посмотрел на профиль своего командира. В полумраке шрамы мексиканца казались еще более глубокими. "Я боюсь вернуться тем, кем был" - хрипло, со всей искренностью ответил Бэйн, сжимая огромный кулак. - "До этой чертовой формы. До железной дисциплины. До боли, которую ты заставил меня полюбить." Драгунов медленно повернул к нему голову. Его бледное лицо ничего не выражало. "В Четвертом отделе смерть - это не досадная ошибка на поле боя" - сухо констатировал русский. - "Это просто сухая статистика. Цифры в отчетах Чаолена." "Тогда я предпочитаю быть исключением из этих гребаных правил" - усмехнулся Бэйн, лязгнув затвором. Он выдержал долгую паузу, изучая командира. - "Ты ведь тоже не просто послушный солдат корпорации. Ты машина, но внутри тебя что-то сломано. Почему ты здесь, командир?" Драгунов медленно поднялся с ящика. Его высокая, худая фигура возвышалась в тусклом свете. "Потому что всё, что не война - враньё" - глухо, словно припечатывая каждое слово, ответил Драгунов. Он посмотрел прямо в глаза Бэйну. -" Смерть - мой родной язык. И я уже очень давно перестал бояться его акцента." Слова русского эхом отразились от металлических стен ангара, навсегда закрепив ту невидимую, кровавую связь, которая отныне делала их единым механизмом. Вскоре эта машина войны была брошена в самое пекло. Новая миссия, поступившая напрямую от директора Ли Чаолена, оказалась одной из самых сложных и непредсказуемых за историю отдела. Аналитический центр Umbrella перехватил разрозненные, но крайне тревожные слухи, исходящие из глубоких, промерзших горных регионов Афганистана. Местные радикальные полевые командиры в панике сообщали о появлении некоего чудовищного существа, скрывающегося в пещерах и обладающего нечеловеческой силой. Описание идеально, до пугающих деталей подходило под характеристики биологических образцов, критически необходимых лабораториям для продолжения сорванного Эксперимента 300. Приказ Чаолена был предельно жесток и категоричен: объект необходимо было захватить живым. Любой ценой, не считаясь с потерями. Тяжелый транспортный вертолет с черным, матовым логотипом Четвертого отдела без опознавательных знаков пронзал густые облака, направляясь к бескрайним, выжженным горным хребтам Афганистана. Внутри грузового отсека царил ледяной холод и оглушительный рев мощных винтов. Красный дежурный свет заливал суровые лица штурмовой группы. Из-за разгерметизации кабины температура стремительно падала, и изо рта при каждом выдохе вырывались густые облачка белого пара. Бэйн, сидевший на откидном сиденье с тяжелым пулеметом на коленях, первым нарушил гнетущую тишину полета. "Снова в какую-то жопу мира летим" - пробасил мексиканец, выдыхая густой пар и криво усмехаясь. Он с наслаждением хрустнул толстой шеей. - "Помню, как из такой же забытой богом афганской деревни я когда-то в одиночку вынес целый вооруженный отряд. А их командиру просто голову оторвал голыми руками. Мой психиатр потом рыдал как девчонка на сеансах, когда я ему это рассказывал." Шахин сидел напротив, абсолютно невозмутимый. Арабский разведчик, облаченный в теплую тактическую экипировку и традиционный платок-куфию, даже не поднял глаз от светящегося экрана своего командирского планшета, где бежали строки топографических данных. "А ты пробовал молчать хотя бы десять гребаных минут подряд?" - абсолютно ровным, лишенным эмоций тоном спросил Шахин. - "Это критически повышает шансы на успех операции и выживание группы. Особенно твои шансы, Бэйн." Бэйн громко, раскатисто хохотнул, перекрикивая шум винтов. "Молчание - это роскошь тех жалких трусов, кто не знает настоящей боли, разведчик" - мексиканец посмотрел на Шахина с явной, вызывающей полуулыбкой, пытаясь вывести араба из себя. - "А ты вообще не похож на человека, который по-настоящему жил и истекал кровью. Ты, скорее, вырезан из куска идеального, холодного мрамора. С легким арабским акцентом." Шахин, наконец, оторвал взгляд от экрана и посмотрел прямо в насмешливые глаза здоровяка. В глазах араба мелькнула такая темная, первобытная глубина, что Бэйн невольно прекратил улыбаться. "Я жил" - убийственно спокойно ответил Шахин. Он выдержал тяжелую, давящую паузу. - "Просто я жил не в тех проклятых местах, где людям позволено говорить об этом вслух и оставаться в живых." Бэйн фыркнул, отводя взгляд, и пренебрежительно махнул рукой. "Ну-ну. Снова началась эта сопливая поэзия бедуинов" - пробормотал он, переводя взгляд на замершую у иллюминатора фигуру командира. - "А этот вообще умеет говорить? Или его запрограммировали только на убийство?" Драгунов, неотрывно смотревший в темное окно на проплывающие внизу горные хребты, даже не повернул головы в сторону подчиненного. "Говорю" - сухо и глухо ответил русский, перекрикивая шум ветра. - "Когда в этом есть хоть какой-то смысл." Шахин едва заметно, одним уголком губ усмехнулся, глядя на Бэйна. "Значит, с тобой он будет молчать еще очень долго, мексиканец. У нас тут собралась отличная компания: философ, немой киллер и…" - араб выразительно кивнул в сторону горы мускулов, - "…душа детсадовской группы?" "Танк едет" - внезапно подал голос Драгунов, по-прежнему не отрываясь от иллюминатора. Его слова звучали как непреложная истина. - "Танк не спрашивает дорогу. Танк не комментирует происходящее вокруг. Танк просто берет и давит всё на своем пути." Бэйн медленно, с искренним, неподдельным уважением кивнул головой. "А вот это звучит как настоящий девиз, командир. Надо будет себе на широкую спину набить, когда вернемся." Шахин переключил голограмму на своем планшете, высвечивая трехмерную карту местности. "Отставить разговоры. Через двенадцать минут входим в зону высадки" - голос разведчика стал резким и деловым. - "К предполагаемому местонахождению объекта ведет глубокий горный туннель. Температура внутри опустилась до минус двадцати градусов по Цельсию. По данным разведки, там скрываются мутанты. Судя по тепловым сигнатурам, это не стандартные образцы Umbrella. Приготовьтесь к худшему." Бэйн проверил затвор пулемета, его глаза загорелись азартом предстоящей бойни. "Мне норм. У меня всё время минус двадцать внутри, так что не замерзну." Драгунов, наконец, отвернулся от иллюминатора. В его бледных глазах не было ни страха, ни сомнений. "А у меня - танковый бой" - процедил русский оперативник, натягивая на лицо плотную черную маску. Вертолет резко пошел на снижение, погружаясь в ледяную мглу афганских гор. Охота началась. В это же самое время, в тысячах километров от раскаленных скал, центральный штаб Четвертого отдела в перенаселенном азиатском мегаполисе продолжал неумолимо, словно раковая опухоль, разрастаться. Ли Чаолен, получив неограниченный доступ к бездонным финансовым потокам Umbrella, вел крайне агрессивную кадровую политику. Ему требовались не только тяжелые штурмовики для силовых операций, но и гибкие агенты для тонкой работы в городской среде, специалисты по скрытому проникновению и непревзойденные мастера ближнего боя. Его масштабная, щедро финансируемая рекрутинговая кампания привлекла в ряды отдела двух совершенно новых, но крайне примечательных, выделяющихся из общей массы наемников людей. Их жизненные пути, мотивации и сложные характеры были настолько полярными, насколько это вообще возможно, но непредсказуемая судьба свела их вместе в одном огромном тренировочном зале стеклянного небоскреба. Первым был Мигель Кабальеро Рохо. Высокий, горячий, невероятно вспыльчивый испанец, чье сердце было дотла выжжено страшной, бессмысленной трагедией. Всего несколько месяцев назад его жизнь казалась безмятежной сказкой, но всё рухнуло в один кровавый день. Его любимая младшая сестра, единственный родной человек в целом мире, погибла во время внезапного, ничем не объяснимого точечного авиаудара прямо в день своей свадьбы, стоя у алтаря старой церкви. Мигель, чудом выживший в том аду, был абсолютно раздавлен навалившимся горем, которое за несколько бессонных ночей стремительно переросло в испепеляющую, слепую ярость. Официальное правительство разводило руками, трусливо списывая трагедию на трагический несчастный случай или атаку неизвестных террористов, но испанец каким-то нутром знал горькую правду. За этим приказом стояла безликая, могущественная корпорация, заметающая свои грязные следы. Он поклялся на крови сестры найти тех, кто отдал приказ, и разорвать их голыми руками. Увидев вербовочные материалы Четвертого отдела, обещающие элитным сотрудникам неограниченный доступ к закрытым правительственным базам данных и глобальным информационным сетям в обмен на верную службу, Мигель не раздумывал ни секунды. Он бросил всё и приехал в Азию, движимый исключительно слепой жаждой кровной мести. Испанец был классическим, жестоким уличным бойцом. Он принципиально не признавал формальных стилей, красивых стоек каратэ или плавного кунг-фу. Его боевой стиль представлял собой грубую, первобытную, грязную драку на уничтожение, основанную на колоссальной физической силе, высоком росте и неукротимом, бушующем испанском темпераменте. Вне тренировок Мигель обожал красивых, страстных женщин, крепкий элитный алкоголь и шумные, бесконечные компании, пытаясь заглушить душевную боль. Но глубоко внутри него всегда, не переставая, тлел темный, болезненный уголек незаживающей раны. Вторым интригующим новобранцем оказался Эдди Гордо. Молодой бразилец с широкой, обезоруживающей белоснежной улылкой и заплетенными в косички-дреды волосами. Его невероятная пластика и легкость движений больше напоминали грацию профессионального танцора, чем повадки безжалостного корпоративного убийцы. Но привлекательная, расслабленная внешность Эдди была крайне, смертельно обманчива. Он являлся непревзойденным, гениальным от природы мастером боевого искусства капоэйра. Жизненная история Эдди была не менее трагичной, чем у испанца. Его старый, мудрый учитель, человек, полностью заменивший ему отца и научивший всему, что он знал о мире и о себе, был хладнокровно, подло убит членами таинственного международного криминального синдиката. Расследование, которое Эдди упрямо и методично вел самостоятельно на протяжении года, раз за разом упрямо указывало на Азию и сложные структуры, тесно связанные с местными теневыми картелями и корпорациями. Приняв весьма щедрое предложение Ли Чаолена, бразилец получил легальную возможность постоянно находиться в нужном регионе, вести собственные поиски под прикрытием бейджа Umbrella и использовать неисчерпаемые ресурсы аналитического отдела для выслеживания неуловимых убийц своего мастера. В отличие от вечно мрачного, взрывоопасного Мигеля, готового в любой момент броситься в драку, Эдди был удивительно чилловым, расслабленным парнем. Казалось, он никогда не унывал. Его тренированное тело постоянно, даже в состоянии покоя, едва заметно двигалось в такт какому-то неслышному, внутреннему ритму далеких бразильских барабанов. Однако за этой непроницаемой маской южноамериканской беззаботности и легкой улыбкой скрывался невероятно острый, аналитический ум хищника и стальная, несгибаемая решимость довести свое дело мести до самого конца. Их знаменательное знакомство произошло в огромном, залитом искусственным светом тренировочном зале на пятидесятом этаже башни, оборудованном по последнему слову техники. Мигель в ожесточенном, неистовом и яростном темпе методично избивал тяжелую кожаную боксерскую грушу, подвешенную к стальной балке. Его огромные кулаки, намеренно не защищенные перчатками или бинтами, с глухим, тошнотворным стуком глубоко вминались в плотную кожу снаряда, оставляя кровавые следы. Испанец тяжело, со свистом дышал, по его сильно загорелому, бугрящемуся мышцами торсу ручьями стекал соленый пот. В каждом его амплитудном, сокрушительном ударе сквозила невыносимая боль недавней потери. Он бил так исступленно, словно перед ним находился не кожаный мешок, а тот самый безликий пилот, хладнокровно сбросивший бомбу на старую испанскую церковь в день свадьбы. Внезапно монотонный, тяжелый ритм его ударов был грубо нарушен плавной, зажигательной латиноамериканской мелодией, неожиданно громко доносящейся из портативного магнитофона, поставленного кем-то в углу зала. Эдди Гордо, одетый в свободные, не стесняющие движений зеленые штаны и ярко-желтую майку, легкой походкой вышел на центр упругого татами. Он совершенно не обращал внимания на ярость пыхтящего неподалеку испанца. Бразилец закрыл глаза, вслушиваясь в биты, и начал двигаться. Его капоэйра была поистине гипнотической, завораживающей взгляд. Он невероятно плавно, словно вода, перетекал из одной низкой стойки в другую, совершал немыслимые, нарушающие законы гравитации акробатические прыжки, стремительно вращался на руках и наносил ногами амплитудные удары такой фантастической скорости, что они сливались в одно сплошное, смертоносное размытое пятно. Это был смертельный, древний танец рабов, требующий абсолютного, тотального контроля над каждой микроскопической мышцей своего тела. Мигель, тяжело дыша, остановился. Он отер пот со лба тыльной стороной ладони и скрестил руки на широкой груди, скептически, с нескрываемым раздражением наблюдая за крутящимся бразильцем. "Эй, танцор диско!" - громко, с легкой пренебрежительной хрипотцой окликнул его испанец на ломаном английском. - "Ты явно перепутал этажи в этом здании. Дешевый ночной клуб с цветастыми коктейлями и шлюхами находится на десять уровней ниже. А здесь нормальные люди вообще-то работают и готовятся к смерти. Выруби эту дрянь." Эдди плавно, без видимых усилий завершил свое сложное вращение в воздухе, остановившись в идеальном балансе на одной ноге. Он открыл глаза и одарил хмурого Мигеля своей фирменной, широкой, сверкающей белыми зубами улыбкой, которая обычно так бесила его противников. "Работа бывает очень разной, amigo" - голос Эдди был удивительно мягким, певучим и расслабленным, с легким, приятным португальским акцентом. Он мягким шагом подошел к магнитофону и убавил громкость музыки, но не выключил ее совсем. - "Я наблюдал за тобой. Ты бьешь эту несчастную, неодушевленную грушу так, словно она задолжала тебе кучу грязных денег и оскорбила твою мать. В твоих ударах очень много грубой физической силы, спору нет. Но в них слишком много злости. А неконтролируемая злость делает тебя слепым и предсказуемым в бою. Ты закрепощен своими эмоциями." Мигель угрожающе сузил глаза. Его горячая испанская гордость, и без того воспаленная, была серьезно задета замечанием этого цветастого клоуна. "Моя злость - это исключительно мое личное дело" - процедил он сквозь стиснутые зубы, делая тяжелый, агрессивный шаг навстречу бразильцу. Высокий рост Мигеля позволял ему смотреть на Эдди немного сверху вниз, пытаясь подавить его морально. - "И если ты, улыбчивый идиот, думаешь, что твои красивые цирковые прыжки и сальто хоть как-то спасут твою шкуру в настоящей, грязной уличной драке, где бьют ножами и арматурой, то ты глубоко, смертельно ошибаешься. Когда дело доходит до настоящей крови и хруста костей, музыкальный ритм не имеет абсолютно никакого значения. Имеет значение только то, кто ударит первым и кто бьет сильнее." Эдди ничуть не смутился и не отступил ни на шаг. Он легко, пружинящим танцующим шагом подошел к нависшему над ним испанцу вплотную, сохраняя на лице абсолютно дружелюбное, непроницаемое выражение. "В капоэйре идеальный ритм - это и есть сама жизнь" - абсолютно спокойно, без вызова ответил Эдди, глядя прямо в горящие слепой яростью темные глаза Мигеля. - "Мой великий учитель всегда говорил мне, что танец нужен лишь для того, чтобы обмануть глаза противника, а вот сам удар, следующий за танцем, ломает его кости пополам. Меня зовут Эдди. Эдди Гордо. И я приехал в эту страну не ради грязных денег корпорации." Мигель несколько долгих секунд буравил его тяжелым, оценивающим взглядом, пытаясь найти признаки страха или лжи. Он инстинктивно, своим богатым уличным опытом чувствовал в этом улыбчивом, расслабленном парне скрытую, смертельную угрозу, подобную сжатой стальной пружине. Но он также улавливал в его простых словах ту самую первобытную искренность. В их грязном мире беспринципных наемников и корпоративных интриг искренность была самым редким и ценным товаром. "Мигель Кабальеро Рохо" - испанец, наконец, тяжело выдохнул и слегка расслабил напряженные плечи, хотя его голос по-прежнему оставался грубым и колючим. Он протянул свою огромную, мозолистую руку. - "И я тоже здесь нахожусь совершенно не ради их паршивых, окровавленных бумажек." Так в то утро началось одно из самых необычных, крепких и парадоксальных приятельств во всей кровавой истории Четвертого отдела. Эти двое талантливых бойцов оказались полнейшими, абсолютными противоположностями во всем: от стиля боя до отношения к жизни. Но их намертво объединяла одна, фундаментальная общая черта, связывающая их крепче стальных цепей. Они оба потеряли самых близких, дорогих людей в своей жизни, и они оба были готовы сжечь этот проклятый мир дотла, не жалея себя, ради достижения справедливости и мести. В последующие, заполненные изнурительными миссиями недели Мигель и Эдди стали практически неразлучны. После тяжелых, многочасовых тренировок в зале или возвращения со стрессовых заданий они часто вместе отправлялись в злачные бары и ночные клубы ночного Токио или Пекина. Мигель, как истинный, темпераментный ценитель женской красоты и жгучих испанских страстей, всегда моментально оказывался в самом центре внимания всех местных девушек. Он щедро угощал всех вокруг за счет корпоративного бюджета, пил текилу бутылками, громко хохотал и рассказывал невероятные байки о своих уличных похождениях. Эдди же, напротив, всегда предпочитал тихо сидеть где-нибудь в углу за барной стойкой с одним легким фруктовым коктейлем. Он с доброй, философской улыбкой наблюдал за буйным, неугомонным товарищем и методично, не переставая, отбивал пальцами сложный, синкопированный ритм по деревянной столешнице бара, погруженный в свои мысли. Они не просто дружили, они постоянно учились друг у друга, обмениваясь опытом. Мигель, несмотря на весь свой изначальный скептицизм и пренебрежение к "танцам", начал постепенно перенимать у Эдди его невероятную пластичность, гибкость и умение мягко уходить от прямых ударов противника. Это сделало его первобытный, прямолинейный уличный стиль еще более непредсказуемым и разрушительным. Эдди же, в свою очередь, внимательно учился у брутального испанца запредельной жесткости, способности принимать боль и бескомпромиссности в те критические моменты, когда ситуация на поле боя не оставляла времени на красивые танцы и требовала быстрого, смертельного удара. Ли Чаолен с нескрываемым, холодным удовлетворением наблюдал за своими новыми, эффективными кадрами через десятки экранов мониторов систем внутреннего слежения в своем роскошном кабинете. Его личная теневая империя росла и крепла с каждым днем. Четвертый отдел стремительно, подобно вирусу, расширялся, вбирая в себя самых опасных, высокомотивированных и уникальных бойцов со всего земного шара. Безжалостная русская машина для убийств, гениальный арабский тактик, неостановимый мексиканский монстр, мстительный, яростный испанский тореадор и бразильский мастер танца смерти. Все они стали идеальными, отточенными инструментами в его опытных руках. Директор сделал небольшой глоток обжигающего, дорогого коньяка, удовлетворенно глядя на панорамный вид ночного, сверкающего миллионами огней города. Ударно-штурмовая группа Драгунова прямо сейчас выслеживала свою загадочную цель в промерзших афганских горах, а новые рекруты успешно готовились к своим первым боевым операциям в каменных джунглях Азии. Чаолен физически чувствовал, как утраченная было власть снова, крупица за крупицей, концентрируется в его руках. Катастрофический провал с разумными медведями и взбунтовавшимися рестлерами был болезненным ударом по его репутации, но он был твердо намерен перекрыть его новыми, еще более грандиозными, глобальными успехами. Бездушный, колоссальный механизм корпорации Umbrella работал безостановочно, перемалывая человеческие судьбы в труху и превращая их месть, горе и амбиции в чистое, высокооктановое топливо для грядущей биологической эволюции. И Ли Чаолен был по-прежнему твердо, фанатично намерен оставаться за рулем этого колоссального, сметающего всё живое на своем пути бульдозера, пока не достигнет вершины мира.