Sweet Gasoline

Для начала Минхо нужно было проверить Сынмина и собраться с силами для разговора с Хëнджином. Старший сын уже лежал в кровати, когда Ли вернулся в комнату и сразу же посмотрел на него. Порой Минхо пугало, как быстро растёт ребенок и как много он уже понимает. Очень не хотелось объясняться с Сынмином, но если даже маленький Чонин почувствовал неладное, то старший сын, которого Минхо считал невероятно умным и проницательным, явно не отстанет, пока не услышит хоть какие-то объяснения. Минхо замер на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку. В полумраке комнаты, освещенной только тусклым ночником в виде луны (Феликс уговорил Хёнджина поставить его на тумбочку), фигура Сынмина казалась почти взрослой. Семилетний альфа сидел с абсолютно прямой спиной, поджав под себя ноги, и смотрел на отца в упор. В этом взгляде читалось столько всего — и тревога, и невысказанные вопросы, и какая-то тяжёлая, не по годам глубокая печаль. — Пап, ты стоишь у двери, уставившись на меня, уже пару минут. Отомри, — сказал альфа, и голос его звучал ровно, без капризных детских ноток. Только тонкие пальцы нервно теребили край одеяла, выдавая волнение. — Вы с отцом поругались? Он обидел тебя? Минхо вздрогнул, словно его окатили ледяной водой. — Что? — он резко встрепенулся, делая шаг в комнату. — Нет, конечно нет. Ты ведь знаешь, он любит меня и вас. Как он мог кого-то из нас обидеть? Голос Минхо дрогнул на последних словах. Он и сам не верил в то, что говорил. Но перед сыном нельзя было показывать слабость. Нельзя. — Пап, я маленький, но не глупый, — недовольно сказал Сынмин, и в его тоне вдруг проступило что-то отцовское. Та самая упрямая складка между бровей, которую Минхо так хорошо знал по лицу Чана. — Мы ведь почти сбежали из дома. И я ничего не слышал о дяде Хëнджине раньше, — подметил ребёнок. Его голос стал тише, почти шёпотом. — Я вижу, что вы и правда друзья. Но… Сынмин опустил голову, уставившись на свои руки, которыми перебирал от нервов. Одеяло под его пальцами сбилось в некрасивые складки, маленькие кулачки то сжимались, то разжимались. Вся его поза говорила о том, как тяжёло ему даётся этот разговор. Каким взрослым он пытается быть. Минхо почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Аромат сына — ещё детский, не до конца сформированный, с нотками молока и чего-то терпкого, что только начинало прорастать в его сущности, — вдруг стал горьковатым, как полынь. Это был запах страха и тревоги. — Щеночек, — Минхо подошёл, присел на кровать и обнял сына, прижимая к себе. Тёплое маленькое тело дрожало в его объятиях, и эта дрожь передавалась Минхо, разрывая сердце на части. Он чувствовал, как его собственные феромоны — спокойный зелёный чай с нотами жасмина, который всегда успокаивал детей, — сейчас отдавали горечью. — Даже если мы с вашим отцом поссорились, это не значит, что мы больше не помиримся. Минхо проглотил ком, стоявший в горле. Нельзя врать детям. Нельзя давать им ложную надежду. Но иначе он не мог. Просто боялся. Боялся увидеть в глазах сына то же разочарование, которое поселилось в его собственной душе. — Даже если ваш отец больше не любит меня, — слова давались с трудом, каждое из них было как острый осколок, который царапал горло, — это не значит, что он не любит тебя и Ликса с Нини. Вы всегда будете самым дорогим для нас. Слышишь? Сынмин поднял голову. В его глазах, таких больших, таких выразительных, дрожали слёзы. Они не падали — мальчик изо всех сил держался, сжимая челюсть так, что желваки заходили ходуном. Альфа в нём не хотел показывать слабость. — Но, пап, — голос его сорвался, стал тонким, почти жалобным, — мне страшно. А ещё я злюсь на отца. Мне можно на него злиться? — Конечно, милый, — сказал Минхо, поглаживая сына по голове. Волосы Сынмина были мягкими, шелковистыми, пахли детским шампунем и домом. — Если ты хочешь злиться, ты можешь это делать. Никогда не следует считать свои чувства неправильными. Все мы люди и имеем на это право, верно? Минхо слегка улыбнулся сыну, хотя улыбка далась ему с трудом. Глаза щипало от непролитых слёз, но он держался. Ради Сынмина. — Но почему ты злишься на отца? — Он обидел тебя, — сказал мальчик, стукнув маленьким кулачком по кровати. Удар был несильным, но таким искренним, таким полным боли, что Минхо невольно улыбнулся — на этот раз настоящей, тёплой улыбкой. — Чтобы ты не говорил, пап, я вижу, что обидел. Иначе мы бы не ушли. Отец сам говорил, что мы — альфы и должны защищать наших омег. Даже если они могут сами за себя постоять, нам нужно быть рядом и всегда быть готовыми прийти на помощь. Я очень люблю тебя, пап, и хочу тебя защитить. Хорошо? Минхо почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Он быстро смахнул ее, надеясь, что сын не заметил. — Хорошо, — Минхо ещё раз улыбнулся и поцеловал сына в лоб. Губы коснулись теплой кожи, и на мгновение запах детского шампуня смешался с его собственным, зелёным чаем, создавая ту самую, единственную в мире гармонию, которая бывает только между родителем и ребёнком. Всё-таки дети — и правда чудо. — Но пообещай мне кое-что, ладно? — Что? — Сынмин посмотрел на Минхо и начал часто моргать — привычка, которую он перенял у самого Ли. Ресницы взлетали и опускались, как крылья бабочки, и в этом жесте было что-то до боли знакомое, родное. — Не злись на отца слишком сильно. И если он захочет тебе что-то объяснить, выслушай его, хорошо? Он не плохой и очень тебя любит. Сынмин задумался. На его лице, таком серьёзном для семи лет, отразилась целая гамма чувств — сомнение, боль, нежелание соглашаться и, наконец, неохотное принятие. — Ладно, я обещаю. Но чтобы он не сказал, я буду на твоей стороне. — Сынмин вытянул мизинец. — Скрепим? — Скрепим, — Минхо рассмеялся — тихо, сквозь слезы, но искренне. Он сцепил свой мизинец с маленьким пальцем сына, и этот жест показался ему важнее любого юридического документа. — А теперь тебе пора спать, хорошо? — Хорошо, пап. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, мой хороший. Минхо ещё раз поцеловал сына в макушку, задержавшись на секунду дольше обычного. Вдохнул запах детских волос, запоминая его, как запоминают последний солнечный луч перед долгой зимой. А после вышел из комнаты, тихонько притворив за собой дверь. В коридоре было темно и тихо. Свет не горел нигде, кроме кухни — оттуда пробивался мягкий, тёплый свет, который разгонял тьму и манил к себе, как маяк. Минхо сделал глубокий вдох. Там его ожидает ещё один тяжёлый разговор. Не только о настоящем и будущем, но и о прошлом. Он медленно пошёл на свет. Квартира Хёнджина в темноте казалась другой — более уютной, более живой. Вечерние тени прятали строгую геометрию дизайнерского ремонта, оставляя только тёплое свечение настенных бра и шелест листьев комнатных растений. Где-то в гостиной тихо тикали часы — мерный, успокаивающий звук, который напоминал сердцебиение. В воздухе витал слабый аромат апельсина — феромоны Хёнджина, которые альфа так старательно выветривал, но они все равно оставались, пропитывая стены, мебель, сам воздух. Горьковато-сладкий, с нотками мёда и имбиря, этот запах был чужим, но каким-то… уютным. Минхо вошёл на кухню и замер. Хёнджин сидел за небольшим деревянным столом, положив подбородок на сложенные руки. Свет от подвесного светильника падал на его чёрные волосы. Альфа был одет в простую белую футболку и домашние штаны — так просто, так по-домашнему, что на миг Минхо почувствовал себя не гостем, а частью этого пространства. На столе стояли две кружки. Одна — перед Хëнджином, с почти допитым чаем. Вторая — на противоположной стороне — была полной, и от неё поднимался пар. Минхо узнал кружку. Она была из той самой серии, которую он коллекционировал когда-то — матовая, тёмно-синяя, с золотым ободком. Он подарил такую Хëнджину на день рождения много лет назад. Альфа сохранил. — Спасибо, — сказал Минхо, садясь напротив и делая глоток. Горячий чай обжёг губы, но это было приятно. Настоящее, живое тепло. — Это же мой любимый. Ли поднял глаза на Хёнджина. В его взгляде смешались удивление и растерянность. — Ты запомнил? — Конечно, — Хенджин рассмеялся, и в его смехе не было прежней горечи. Только тепло, только та самая мальчишеская искра, которая когда-то заставила Минхо согласиться взять его штурманом. — Я не могу забыть ничего, что связано с тобой, Ли Минхо. Альфа выдохнул, и в этом выдохе чувствовалось что-то большее, чем просто слова. — Ты слишком важная часть моей жизни. Минхо опустил взгляд в кружку, рассматривая танцующие чаинки. Внутри него боролись два желания: высказать всё, что накопилось за семь лет, и сбежать, спрятаться, отложить этот разговор на потом. Но Хёнджин ждал. Терпеливо, как всегда. — Хёнджин, я… — Минхо чуть замялся. В горле снова встал ком, и пришлось сделать ещё один глоток чая, чтобы его проглотить. — Я хочу тебе кое-что сказать. — Я тоже, — ответил альфа. — Можно я начну? — Минхо поднял глаза. Хёнджин кивнул, его взгляд был спокойным, даже мягким. Таким, какой бывает только у того, кто готов слушать, не перебивая, не осуждая. — Я хочу извиниться за то, что было семь лет назад. За то, что я резко ушёл, оборвав всё. Я… тогда мне стоило поступить по-другому. Я просто… — Минхо, стой, — Хенджин перебил его, но мягко, почти нежно. Он подался вперёд, положив ладони на стол. Пальцы у него были длинные, с аккуратными ногтями — руки художника, но в то же время сильные, цепкие. Руки гонщика. — Не ты тогда пропал со всех радаров, наговорив кучу неприятных вещей. Я знаю, что ты пытался связаться со мной после. Очень долго и очень настойчиво. Но я улетел из страны и выключил телефон. Хёнджин замолчал, и в тишине кухни стало слышно, как за окном шумит ночной город. Где-то далеко сигналила машина, лаяла собака, но все эти звуки казались нереальными по сравнению с тем, что происходило сейчас между ними. — Думаю, мы оба были не правы, — продолжил альфа. — Но именно я и мои действия стали причиной, по которой мы так и не смогли этого исправить. Поэтому я думаю, что прощения стоит просить мне. Минхо покачал головой. Аромат зелёного чая, исходящий от него, изменился. Жасмин начал горчить. — Но я не думаю, что ты виноват. Это ведь я тебя бросил. Не так ли? — Возможно, — Хёнджин выдохнул, и в этом выдохе растворилась последняя горечь. Его собственный запах — апельсин и имбирь — стал мягче, слаще, почти приторным. — Но я не дал тебе шанса объясниться. Поэтому — как насчёт того, чтобы забыть об этом? Минхо поднял кружку, делая глоток. — Ладно. Договорились. — А теперь расскажи мне, что произошло у вас с Чаном, — Хёнджин посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде не было любопытства — была только готовность помочь. — Я не думаю, что… — Минхо отвел глаза. — Минхо, послушай, — альфа подался вперёд, и его голос стал тихим, но твёрдым. — Ты всегда помогал мне. Всегда слушал. Советовал, куда я могу сходить, если хочу побыть один. Где могу поесть, если хочу почувствовать себя счастливым. Ты всегда молча выслушивал меня, помогая просто своим присутствием. Ты никогда не лез ко мне с советами и нравоучениями. Просто показывал ситуацию с другой стороны. Хёнджин замолчал, и в тишине вдруг стало трудно дышать. — Я сейчас тот, кто я есть, только благодаря тебе. Теперь моя очередь. — Он говорил медленно, чеканя каждое слово. — Я тоже хочу помочь тебе. Хотя бы просто выслушать. И не нужно врать, что ты просто решил отдохнуть. Ты натурально сбежал от мужа. Ключи от квартиры ему в лицо бросил или глотку вспорол? Минхо отставил кружку. Его руки слегка дрожали, и он спрятал их под стол, сцепив пальцы в замок. — Чёрт. Ключи. — Он резко вскочил, едва не опрокинув стул. — Боже, Хёнджин, спасибо! — Что я такого сказал? — альфа недоуменно посмотрел на него, но в глазах уже плясали смешинки. — Я забыл передать ему ключи через менеджера в клубе. Был слишком шокирован. Завтра надо будет съездить. — Давай я передам, — предложил Хёнджин. — Тебе не обязательно снова с ним сталкиваться. — Нет, — Минхо покачал головой, опускаясь обратно на стул. Его голос стал тихим, но твердым. — Я сам. Это нужно сделать мне. — Хорошо, — не стал спорить Хёнджин. Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. — Тогда рассказывай. Я слушаю. И Минхо рассказал. Сначала он говорил медленно, подбирая слова, будто пробовал их на вкус. Но чем дальше, тем быстрее лилась речь, тем меньше становилось пауз. Слова вырывались наружу, как вода из прорванной плотины, и остановить их было уже невозможно. — Я отказался от себя, — сказал Минхо, и голос его дрогнул. — Понимаешь? Отказался от всего, что делало меня мной. От гонок. От скорости. От того огня, который был во мне. Думаю, Чан полюбил меня за это. За то, кто я за рулем. За азарт в глазах, за дерзость, за то, что я не боялся ничего. А потом попросил отказаться от этого всего. И я… я согласился. Он провел рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости, что Хёнджин невольно сжал кулаки. — Думал, что это правильно. Что ради семьи, ради любви можно пожертвовать этим. Но оказалось… оказалось, что без гонок я увядал. Как цветок без солнца. Каждый день я чувствовал, как часть меня умирает. И я всё равно продолжал улыбаться, продолжал варить супы, стирать носки, ждать его с работы. Потому что думал: если я буду достаточно хорошим, если я буду идеальным омегой, у нас всё будет хорошо. Кажется, ему не нужен был идеальный. Никому не нужны идеальные, с ними скучно. Минхо усмехнулся — горько, с надрывом. — Глупо, да? — Нет, — тихо сказал Хёнджин. В его глазах блестело что-то, похожее на слезы. — Это не глупо. Это больно. — Знаешь, я все равно по ночам сбегал, — признался Минхо, глядя в кружку. — Когда все засыпали. Я садился в свой старый Ferrari и гонял по пустым трассам. Чтобы почувствовать ветер. Чтобы вспомнить, кто я есть на самом деле. Чан не знал. Наверное, это было моим маленьким предательством. Но я не мог иначе. Я задыхался. Он замолчал, и в тишине стало слышно, как тикают часы. — Последние полтора года были особенно тяжёлыми, — продолжил он, и голос его стал совсем тихим, почти шёпотом. — Чан перестал приходить домой. Работа, работа, работа. Я ждал. Сидел на кухне с остывающим ужином и смотрел на дверь. Думал: может, сегодня он придёт раньше. Может, обнимет. Скажет, что скучал. Но нет. Он провел ладонью по столу, водя пальцем по деревянной текстуре. — А потом… потом он сказал, что нам нужно разъехаться. Что-то про паузу, про то, что так будет лучше. — Минхо поднял глаза на Хёнджина, и в них было столько боли, что у альфа перехватило дыхание. — И я не знаю, разлюбил он меня или нет. Может, тот омега, которого он полюбил когда-то, мертв. Убит бытом и семьей. По моему же собственному выбору. Может, он изменил. Я не знаю, Джинни. И, наверное, уже не узнаю никогда. Но я не виню его. В любом случае — не виню. — А себя? — тихо спросил Хёнджин. — Ты себя винишь? — Себя — да, — Минхо кивнул. — За то, что позволил. За то, что отказался от себя. За то, что забыл, кто я есть. Он замолчал, и молчание затянулось. Хёнджин не перебивал, не задавал вопросов. Он просто сидел и слушал, и этого было достаточно. — Я скучал по тебе, — вдруг сказал Минхо, не поднимая глаз. — Все эти семь лет. Каждую гонку, которую смотрел по телевизору. Каждый раз, когда видел мотоцикл на дороге. Я думал: а как он там? Что с ним? Но не звонил. Думал, что ты не захочешь меня слышать. Что обида ещё слишком сильна. — Дурак, — выдохнул Хёнджин, и в его голосе Минхо услышал то, что заставило его наконец поднять голову. Альфа улыбался. Грустно, но тепло. — Я бы всегда тебя выслушал. Даже когда злился больше всего на свете. Ты моя семья, Минхо. — Я знаю, — Минхо улыбнулся в ответ. — Теперь знаю. Они сидели и смотрели друг на друга, и между ними, в этом тихом свечении кухонного светильника, что-то восстанавливалось. То, что было разбито семь лет назад, понемногу склеивалось. Вот только они не заметили, что за дверью, прижавшись спиной к холодной стене, стоял маленький альфа. Сынмин слушал. Слушал и слышал каждое слово. Его кулачки сжимались так сильно, что ногти впивались в ладони. Слёзы текли по щекам, но он не вытирал их. В его груди поднималось что-то тёмное, тяжелое — гнев. И боль. И страх. Теперь он знал всё. Про папины гонки. Про то, что папа отец забрал у него мечту, даже если сделал это нечаянно. Про то, какой ценой его папа улыбался все эти годы. Про то, что папа… умирал каждый день, пока готовил им завтраки. Сынмин тихо, как мышка, вернулся в свою комнату, забрался под одеяло и закусил губу, чтобы не всхлипнуть. Он будет сильным. Он альфа. Он будет защищать своего папу. Даже от отца. Особенно — от отца. Хёнджин первым нарушил молчание. — Ладно, с прошлым разобрались. — Он убрал пустые кружки в раковину и повернулся к Минхо. — Теперь давай о настоящем. Что ты думаешь делать? Снова будешь гонять? — Да, — сказал Минхо, и в этом коротком ответе прозвучала сталь. — Я уже договорился с Намджуном. Буду участвовать в ночных заездах. — Я в курсе. Один? — бровь Хёнджина взлетела вверх. — Один. Откуда знаешь? — Ты с ума сошёл, — Хёнджин покачал головой, и в его голосе появились знакомые нотки — те самые, спорить с которыми было бесполезно. — Мне Намджун звонил. Новые трассы сложные. Слепые повороты, перепады высот, неосвещённые участки. Ты семь лет не гонял по-настоящему. Ты не справишься. — Я справлюсь, — отрезал Минхо. — Я всегда справлялся. — Минхо, — Хёнджин подошёл ближе, сел на стул напротив, и в его глазах загорелся тот самый азартный огонь, который Минхо так хорошо помнил. — Возьми меня штурманом. — Что? — Минхо опешил. — Я серьёзно. Я знаю эти трассы. Я знаю твой стиль. Я чувствую тебя за рулём лучше, чем самого себя. Без меня ты не справишься. — А как же твоя работа? — Минхо растерянно моргнул. Хёнджин усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего от прежнего мальчишки. Только уверенность человека, который построил свою жизнь с нуля. — Помнишь, я улетел тогда за границу? Я поступил на дизайнера. Учился днём и ночью, работал на износ. А по вечерам, когда все спали, я рисовал. Эскизы. Интерьеры. Это был мой способ не сойти с ума. Он провел рукой по волосам, и в этом жесте мелькнула тень прошлого — усталость, которую он, казалось, давно забыл. — На деньги с последних заездов, которые мы выиграли с тобой, я открыл компанию. Маленькую, на пару человек. Сейчас это сеть дизайн-студий по всему Сеулу. Я владелец, но, — он развел руками, — реальный управленец из меня никакой. У меня есть человек, который ведёт дела. Я просто главный дизайнер. Одобряю проекты, правлю эскизы, иногда рисую сам. И делать это я могу и из дома. В его голосе не было хвастовства — только констатация факта. — Мои родители помогли на старте. Связи, реклама. Но дальше я сам. И знаешь, что я понял за эти семь лет? — Что? — тихо спросил Минхо. — Что успех — это не деньги. Это когда ты просыпаешься утром и тебе не хочется провалиться обратно в сон. Я свою компанию люблю. Но знаешь, по чему я скучал больше всего? Он посмотрел на Минхо, и в этом взгляде было столько тоски, что у омеги перехватило дыхание. — По тебе. По ветру. По тому чувству, когда мы вдвоём на трассе и весь мир — только скорость и доверие. Минхо молчал. Аромат зелёного чая вокруг него смешался с апельсиновой сладостью Хёнджина, и этот коктейль — горьковато-сладкий, терпкий, как молодое вино — кружил голову. — Ты серьёзно? — спросил он наконец. — Абсолютно, — кивнул Хёнджин. — Только мне нужно кое в чём признаться. — В чём? — Я не вылезал из формы все эти годы. Раз в месяц-два я гоняю. На мотоцикле. К Намджуну. Так что — не беспокойся, я не разучился. — Намджун уже сказал, — кивнул Минхо и рассмеялся. — Когда мы разговаривали. — Вот же болтун, — беззлобно усмехнулся Хёнджин. Минхо вздохнул. Сделал глоток уже остывшего чая. Посмотрел на Хёнджина — на его острые скулы, родинку под глазом, которая всегда казалась случайным мазком художника, на его спокойные, уверенные руки, лежащие на столе. — Ладно, — сказал он. — Договорились. Но если я пойму, что ты отвлекаешься, или рискуешь — я перестану брать тебя с собой. Ясно? — Ясно, босс, — Хёнджин поднял свою пустую кружку, будто тост. — Я просто буду сидеть рядом и открывать рот в нужные моменты. — Остряк, — фыркнул Минхо, но в этом фырканье не было злости. — А теперь расскажи мне про детей, — Хёнджин откинулся на стуле, принимая расслабленную позу. — Сынмин такой серьезный. Весь в Чана. Но они все так похожи на тебя. — Не начинай, — покачал головой Минхо, но в его голосе уже не было прежней горечи. — Он хороший мальчик. Сильный. И Феликс с Чонином… они моя радость. — Знаю, — Хёнджин улыбнулся. — Видел, как на тебя Феликс смотрит. Как на супергероя. — Я для них и есть супергерой, — Минхо улыбнулся в ответ — впервые за сегодняшний вечер настоящей, открытой улыбкой. — И я не подведу их. Они проговорили ещё около часа. О детях, о Хосоке, о том, как Минхо выбирал Audi, о том, как Хёнджин чуть не поседел, увидев мебель. А потом часы пробили час ночи, и Минхо понял, что больше не может держать глаза открытыми. — Спать, — скомандовал он. — Завтра тяжёлый день. — Да, босс, — Хёнджин поднялся и пожелал спокойной ночи. Минхо пошёл в комнату к Сынмину. Мальчик спал, свернувшись калачиком, но его лицо даже во сне было напряженным. Минхо лег рядом, натянул одеяло и долго смотрел в потолок, слушая, как за стеной возится Хёнджин, а после обнял сына и провалился в сон. *** А где-то в другой части города, в кабинете гоночного клуба RC, при свете только тусклого экрана монитора и ночных окон, сидел Бан Чан. Он не пошёл домой. Домой было идти некуда. Лучше было остаться здесь. В клубе. В месте, где воздух пах бензином, резиной и работой. Где ничего не напоминало о зелёном чае и жасмине. Почти ничего. Чан сидел в своем кресле, откинувшись на спинку, расстегнув верхние пуговицы рубашки. Галстук валялся на столе — чёрная шёлковая полоса, которую он сорвал с себя час назад, когда стало трудно дышать. Пиджак висел на спинке стула, мятый, одинокий. Альфа провел рукой по лицу, чувствуя под пальцами колкую щетину. Он не брился уже, кажется, дня три. Не хотелось. Не для кого. Не для кого было смотреться в зеркало, не для кого улыбаться, не для кого быть идеальным. В кабинете было прохладно — кондиционер работал на всю, но Чан не чувствовал холода. Он вообще перестал что-то чувствовать, кроме глухой, ноющей боли в груди. Боль была везде. В висках, в шее, в кончиках пальцев. Она свернулась внутри, как дикий зверь, и не хотела отпускать. Он думал о Минхо. Всегда о нём. Воспоминания накатывали волнами, захлестывали, не давали дышать. Чан закрыл глаза, и сразу же увидел его — того самого Минхо, каким он впервые увидел его на уличной гонке. Омега стоял у своей старой Ferrari — хрупкий, но опасный, как натянутая тетива. Чёрная кожаная куртка с множеством молний, узкие джинсы, которые обтягивали его точëные ноги, полупрозрачный лонгслив. И глаза. Безумные, дерзкие, горящие глаза, в которых плескалась такая жажда скорости и жизни, что у Чана тогда перехватило дыхание. Он влюбился мгновенно. В его огонь. В его скорость. В его улыбку — ту самую, настоящую, широкую, с блеском в глазах, которая появлялась у Минхо только после победы. А потом… потом Чан попросил его остановиться. «Это опасно, — сказал он. — Прошу тебя, не нужно рисковать собой». И Минхо согласился. Согласился, хотя Чан видел, как в его глазах гаснет свет. Видел, но убедил себя, что так правильно. Что безопасность важнее свободы. Что семья важнее скорости. Он помнил, как Минхо улыбался, готовя завтраки. Как гладил детей по голове, провожая в сад. Как ждал его с работы, стоя на пороге кухни с горячим ужином в руках. Чан также помнил, как со временем улыбка Минхо стала шире, но пустее. Как его запах изменился — стал более терпким, с оттенком горечи, как у чая, который заварили слишком горячей водой и оставили остывать надолго. Как он начал просыпаться по ночам и подолгу смотреть в потолок, не в силах уснуть. Чан заметил, что Минхо сбегал по ночам. Не сразу, не с первого раза. Но однажды проснулся в три часа утра, не обнаружил омеги рядом. Чан не стал звонить. Не стал спрашивать. Он просто стоял у окна, смотрел в темноту ночи и чувствовал, как внутри всё сжимается от боли. Но был один раз, когда Минхо вернулся под утро, от него пахло по-другому. Чан отчетливо помнил этот момент. Минхо зашёл в спальню, стараясь не шуметь, думая, что альфа спит. Но Чан не спал. Он лежал с закрытыми глазами и притворялся, слушая, как омега раздевается, как бесшумно скользит под одеяло. И в этот момент до него донесся запах. Сначала — привычный, свой. Зеленый чай. Жасмин. Мокрая трасса. Но сквозь них пробивалось что-то ещё. Чужое. Тяжёлое, дымное, острое. Запах другого альфы. Незнакомого. Так пахнет гараж — машинным маслом, металлом, мужским потом. И чем-то ещё — терпким, как кофе, и горячим, как выхлопная труба только что заглушенного двигателя. Чан тогда не сказал ни слова. Не спросил, где был Минхо, с кем. Он просто отвернулся к стене, притворился спящим и пролежал так до утра, чувствуя, как внутри разрастается холод. В ту ночь в него закралась первая мысль, первая чёрная, ядовитая капля сомнения. «У него кто-то есть». Чан не знал, кто этот альфа. Минхо никогда не упоминал его имени. Но запах въелся в память. И с каждым разом, когда омега возвращался после ночных отлучек, Бан думал об этом запахе. Больше не чувствовал его на своем омеге, но забыть не мог. Чан молчал. Не спрашивал. Не выяснял. Он боялся услышать ответ. Боялся, что Минхо скажет правду. Или, что ещё хуже, — солжëт. И тогда он решил. Решил, что так будет лучше. Что Минхо будет счастливее без него. С тем альфой, который пахнет гаражом и свободой. Он держал Минхо рядом семь лет, а теперь понял одну страшную истину: любить — значит отпускать. Даже если это убивает. Даже если внутри всё разрывается на части. — Прости, — прошептал Чан в пустоту кабинета, и голос его был хриплым, чужим. — Прости меня, Минхо. Я не хотел… я просто не знал, как по-другому. Он провёл рукой по столу, нащупал рамку с фотографией. На ней они были все впятером — Чан, Минхо, Сынмин на руках у альфы и двойняшки в коляске. Феликс улыбался своей солнечной улыбкой, а Чонин смотрел в камеру серьёзно, исподлобья. Минхо стоял рядом, прижавшись к плечу Чана, и на его лице было столько счастья, что у альфы заныло что-то в груди, где-то глубоко, в том месте, где кончается тело и начинается душа. — Вы будете в порядке, — сказал он сам себе, и это прозвучало как заклинание. — Он о вас позаботится. Он не знал, что запах чужого альфы, который он почувствовал тогда, принадлежал вовсе не любовнику, а просто владельцу гаража, который помогает Минхо с машиной. Он не знал, что самое страшное — ещё впереди. А пока Чан сидел в кожаном кресле, сжимая в руке фотографию, и смотрел в тёмное окно. За стеклом отражался его силуэт — чужой, незнакомый. Альфа, который разбил собственную семью, потому что испугался. — Минхо, — прошептал он одними губами. — Что я наделал… — Прости, — взмолился Чан в пустоту. — Прости меня, пожалуйста. Он не знал, к кому обращается. К стенам. К самому себе. К тому призраку, который каждую ночь приходил к нему во сне и пах зелёным чаем. Чан откинул голову на спинку кресла и уставился в потолок. Воспоминания накатывали волнами, захлестывали, не давали дышать. — Любить значит отпускать, — прошептал он в тишину как мантру. И сам не поверил своим словам. Чан решил, что так будет лучше. Что Минхо будет счастливее с другим. С тем, кто позволит ему быть собой. И отпустил. А теперь сидел в своем кабинете, вдыхал запах зелёного чая, которого с каждым часом становилось всё меньше, и чувствовал, как умирает. Его альфа выл внутри, требовал вернуть омегу, требовал идти, найти, прижать к себе и больше никогда не отпускать. Но Чан не двигался с места. Он думал о детях. О Сынмине, который был так похож на него. О Феликсе, который пах весной и солнцем. О Чонине, серьёзном, молчаливом, но таком милом. Об их младшеньком, который всё замечал и никогда не плакал при посторонних. — Больно, — прошептал Чан одними губами. — Как же больно, чёрт возьми. Он закрыл глаза и провалился в тревожный сон, где пахло зелёным чаем, мокрой трассой и жасмином. Альфа свернулся калачиком, как ребёнок, а его скулы были влажными от слёз.