Sweet Gasoline

Вообще, Минхо планировал сегодня выспаться. По-настоящему. Впервые за семь лет, когда будильник не зазвенит в пять утра, когда не нужно будет на автомате скользить на кухню и резать кимбап, когда можно просто лежать, смотреть в потолок и никуда не спешить. Но судьба, сама жизнь и привычки, выработанные годами строгого режима, были категорически против, поэтому он резко подскочил с кровати из-за кошмара. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, дыхание сбилось. Ему приснился Чан — не тот, который когда-то варил для него рис по утрам, а тот, который стоял у окна их гостиной с другим и не замечал его. Не замечал Минхо, словно тот был призраком. Ли тряхнул головой, отгоняя наваждение, и попытался сообразить, где он и что происходит. Сначала он подумал, что проспал, — в голове пронеслась паническая мысль о том, что дети не собраны, завтрак не готов, а Чан уже, наверное, уехал на работу, даже не попрощавшись. Он словил небольшой микроинфаркт, когда его сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. А потом что-то коснулось его со спины. Тёплое, мягкое, маленькое прикосновение детской ладошки, которая нащупала его позвонки сквозь тонкую пижамную ткань. Второй раз за минуту Минхо был уверен, что отойдет в мир иной, но почти сразу же вспомнил: это Сынмин, они не дома, они в чужой квартире, у Хëнджина. Всё в порядке. Все живы. Все дышат. — Пап, сколько времени? — прошептал ребенок, только-только проснувшись. Его голос был сонным, хрипловатым, а глаза ещё не фокусировались в полумраке комнаты, освещённой только бледным утренним светом, пробивающимся сквозь неплотно задëрнутые шторы. — Ещё рано, милый. Поспи, — ласково ответил Минхо, поворачиваясь к сыну и погладив его по голове. Волосы Сынмина — такие же чёрные, как у Чана, такие же непослушные — рассыпались по подушке, и Минхо невольно залюбовался тем, как красиво они отливают синевой в утреннем свете. Сынмин зевнул, прикрывая рот кулачком, и вдруг его глаза — большие, выразительные, с длинными ресницами, которые он унаследовал от Минхо — стали серьёзными, почти взрослыми. — Пап, а можешь ещё со мной полежать? — Он чуть замялся, опустил взгляд на свои руки, которые нервно теребили край одеяла. — Обнимашки? Минхо, мягко говоря, был удивлён. Он помнил тот день, когда его маленькому альфе было около пяти. Сынмин тогда заявил с важным видом, что он уже слишком взрослый для нежностей, что альфы не обнимаются и что вообще «папа, ты меня позоришь перед друзьями». С тех пор прикасаться к себе он позволял крайне редко — только когда болел, или когда ему снились кошмары, или когда он случайно падал с велосипеда. А Минхо, надо сказать, очень любил потискать сына. Сынмин рос таким серьёзным, таким собранным, что иногда омеге казалось, будто он воспитывает не ребёнка, а маленького взрослого. И тут вдруг — утренние обнимашки по собственной инициативе? Неужели счастье наконец пришло к нему? Минхо слабо рассмеялся — тихо, почти беззвучно, боясь спугнуть этот хрупкий момент. — Конечно, Мини. — Он опустился на кровать обратно и прижал сына к себе, чувствуя, как маленькое тёплое тело расслабляется в его объятиях. — Ты же знаешь, я люблю обнимашки. Это ты у нас бука, которую нельзя потрогать. — Бука? — Сынмин возмущенно фыркнул, и в этом фырканье вдруг проступило что-то от Минхо — та же интонация, тот же саркастический изгиб бровей, который омега так хорошо знал по собственным отражениям в зеркале. — Я не бука. Я просто не люблю, когда меня тискают без спроса. Это разные вещи. — Ах, вот оно что, — Минхо не сдержал улыбки. — Значит, надо спрашивать разрешения? — Да. — Сынмин важно кивнул, устраиваясь поудобнее на груди у отца. — Ты же спрашиваешь у Феликса, можно ли его поцеловать перед сном. — Потому что Феликс иногда говорит «нет». — А я говорю «да». Сейчас. Минхо рассмеялся уже громче — счастливый, почти беззаботный смех, которого он не слышал от самого себя уже очень давно. Сынмин на это фыркнул снова, но никак не прокомментировал, только прижался к папе крепче и вдохнул его запах. Нежный, спокойный аромат зелёного чая разливался по комнате, даря ощущение безопасности, которое Минхо всегда умел давать своим детям, даже когда самому было страшно. Они лежали так несколько минут — в тишине, нарушаемой только размеренным дыханием и далекими звуками пробуждающегося за окном города. Минхо гладил сына по спине, чувствуя, как расслабляются маленькие мышцы, как уходит напряжение, которое Сынмин, казалось, носил в себе всегда. — Пап, — наконец нарушил молчание мальчик. — Ты пойдёшь готовить? Минхо взглянул на часы на тумбочке — половина шестого. Двойняшки будут спать ещё как минимум час, Хëнджин, судя по его словам, вообще не просыпается раньше одиннадцати. Самое время для тихого, спокойного завтрака вдвоём с сыном. — Да. — Он приподнялся, опираясь на локоть. — Что хочешь сегодня на завтрак? — Давай блинчики? — Сынмин задумался, нахмурив лоб — точь-в-точь как Чан, когда решал сложные стратегические задачи. — Или омлет? А можно и то, и то? — Хм, думаю, и то, и то будет отлично, — рассмеялся Минхо, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и почти забытое. — Но мне надо вставать. А ты можешь поспать ещё часик. — Можно тебе помочь? — Сынмин сел на кровати, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который Минхо так хорошо знал по себе — огонь азарта, желания быть полезным, быть нужным. — Я умею яйца разбивать. И муку просеивать. И тесто мешать. Только… — он понизил голос до шепота. — Только не говори дяде Хëнджину. А то он решит, что я ещё маленький и не умею. — Договорились, — серьёзно кивнул Минхо. — Наш маленький секрет. Они вышли в коридор на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами. Минхо нёс Сынмина на руках — мальчик обхватил его за шею, прижался щекой к плечу и согревал дыханием, и омега чувствовал, как тает от этого детского тепла, как исчезает весь ужас кошмара, который преследовал его всего несколько минут назад. На кухне, освещенной мягким утренним солнцем, пробивающимся сквозь большие панорамные окна, царил идеальный порядок. Белые столешницы, деревянные полки, на которых аккуратными рядами стояли банки со специями и крупами. Минхо огляделся растерянно. Он не знал, где что лежит. Он вообще ничего не знал в этой квартире — вчера он был слишком вымотан, чтобы разбираться в чужих шкафах. — Ну что, Мини, — он вздохнул, присаживаясь на корточки перед нижними ящиками. — Будем искать методом научного тыка. Первая миссия — найти миску для теста. Минхо открыл ящик — там лежали полотенца. Закрыл. Второй — кастрюли. Третий — сковородки. Только четвёртый оказался заветным: миски, венчики, лопатки, мерные стаканчики. Идеальные, дизайнерские, явно дорогие. Хëнджин, как оказалось, был эстетом даже в кухонной утвари. Сынмин, сидя на стуле, который он сам придвинул к столешнице, наблюдал за действиями отца с таким серьёзным видом, будто это была не готовка завтрака, а научная экспедиция в неизведанные земли. — Пап, а вон тот ящик ты не проверял, — подсказал он, показывая пальцем. — А вон тот ящик, Сынмин-а, — я проверил. Там были пакеты. — А вон тот? — Тоже пакеты. У дяди Хëнджина, кажется, мания коллекционировать пакеты. Сынмин задумался. — Может, он просто забыл их выбросить? — Может, — Минхо усмехнулся. — Или собирается переезжать и экономит на коробках. — Пап, ты не смешной, — Сынмин улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Минхо всегда теплело на душе. — Как папа Чан, когда шутит. Только папа Чан шутит редко. При упоминании Чана в воздухе повисла лёгкая неловкость. Минхо отвел взгляд, сделал вид, что сосредоточенно изучает содержимое очередного ящика. — Нашёл, — сказал он, доставая большую стеклянную миску. — Будем считать это победой. Сынмин ничего не сказал, но его губы сжались в тонкую линию, а брови сошлись к переносице. Он был так похож на отца-альфу в этот момент, что у Минхо кольнуло в груди. Готовка шла своим чередом. Сынмин взобрался на стул, натянул фартук, который Минхо нашел в том же ящике, и сосредоточенно разбивал яйца в миску. Правда, первое яйцо он разбил слишком сильно — скорлупа попала в тесто. Он замер, испуганно глядя на отца. — Ничего страшного, — Минхо аккуратно выловил осколки ложкой. — Я тоже так делал, когда учился. Твой дедушка тогда сказал: «Ты не яйцо разбиваешь, ты бомбу обезвреживаешь». — А дедушка умел готовить? — спросил Сынмин. Минхо на секунду замер. Он редко говорил о своих родителях — папа серьёзно болел и рано умер, Минхо было всего шесть, после чего отец начал спиваться, бить его и требовать денег. Но Сынмину не нужно было знать всего этого. — Нет, не очень умел — честно ответил он. — Но он очень любил, поэтому мы улыбались и ели. Главное, что он был счастлив. А ещё он любил, когда я ему помогал. Говорил, что из меня выйдет хороший повар. Сынмин кивнул, принимая информацию, и взялся за следующее яйцо. На этот раз — осторожно, почти ювелирно. — Пап, а ты научишь меня готовить, чтобы я потом свою семью кормил? — спросил он, помешивая тесто венчиком. Маленькая рука двигалась неуклюже, тесто иногда выплескивалось через край, но Минхо не поправлял. Сынмин учился. — Научу, — кивнул Минхо. — Обязательно. Ты у меня будешь самым лучшим поваром среди альф. — Или врачом, — серьёзно добавил Сынмин. — Или врачом, — согласился Минхо. — Но сначала школа. — Па-а-ап, — Сынмин закатил глаза, и в этом жесте было столько детского недовольства, что Минхо невольно рассмеялся. Когда дело дошло до нарезки фруктов, Сынмин взял пластиковый нож (Минхо нашёл его в том же ящике, где лежали пакеты — видимо, Хëнджин держал его на случай, если придут гости с детьми) и принялся резать бананы. Кружочки получались неровными, толстыми, иногда просто половинками, но Минхо не вмешивался. — Красиво, — сказал он, глядя на творение сына. — Ты врëшь, — фыркнул Сынмин. — Но стараюсь. — У тебя получается, — улыбнулся Минхо. И тут случилось неизбежное. Сынмин потянулся за вишенкой, чтобы украсить блинчики, и случайно задел локтем миску с мукой, которая стояла на краю стола. Миска с грохотом рухнула на пол, белое облако взметнулось в воздух, оседая на фартуках, на столешнице, на полу, на самом Сынмине, который замер с округлившимися глазами и вишенкой в руке. Минхо замер тоже. На кухне повисла тишина — такая громкая, что, казалось, можно было услышать, как мука медленно оседает на кафель. — Пап, — пискнул Сынмин. — Я случайно. — Я знаю, — выдохнул Минхо. — Всё в порядке. Ничего страшного. Мы это уберём. Только… Он не успел договорить. Потому что из спальни Хëнджина донëсся сначала глухой стук — будто что-то упало на пол, потом топот босых ног, потом громкое, полное паники: — ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ? ИНОПЛАНЕТНАЯ АТАКА? КОКАИНОВЫЙ БАРОН? ЗОМБИ-АПОКАЛИПСИС?! Хёнджин влетел на кухню, растрепанный, с опухшим лицом, в одних трусах, натягивая на ходу футболку. Его чёрные волосы, которые он так старательно укладывал вчера, торчали во все стороны. Глаза альфы были безумными, зрачки расширены, он оглядывал кухню с видом человека, который ожидал увидеть разрушенный атомной бомбой город, а увидел… …маленького мальчика в фартуке, с ножом в одной руке и вишенкой в другой, стоящего посреди белого облака, и Минхо, который держал веник и совок. — Что случилось? — Хёнджин переводил взгляд с одного на другого. — Где? Минхо посмотрел на него с таким видом, будто альфа только что спросил, а не идёт ли дождь во время тайфуна. — Инопланетная атака была отражена нашими совместными усилиями, — серьёзно сказал Минхо, не моргнув глазом. — Мы можем приступить к избавлению от тел путем их поедания. Сынмин замер, боясь, что дядя Хёнджин сейчас рассердится. Но альфа смотрел на них с таким искренним ужасом, что мальчик не выдержал — сначала хихикнул, потом засмеялся, а потом уже хохотал во весь голос, держась за живот. — Ничего такого, — наконец успокоил его Минхо, улыбаясь. — Просто завтрак. Умывайся. Я отвезу детей, а после мы с тобой едем в салон. — В какой салон? — Хёнджин потер лицо руками, пытаясь прийти в себя. — Ты про машину? Будешь новую брать? — Нет, — Минхо подошёл к нему и поправил воротник футболки, которая была надета наизнанку. — Парикмахерская. Хочу обновить свой стиль. — Свой… стиль? — Хёнджин непонимающе моргнул. — Ты и так… — Джинни, — перебил Минхо. — Я семь лет был удобным каштаном с отливом в рыжий. Хочу вернуть себя. А ты пойдёшь со мной за компанию. — Я не хочу красить волосы, — на всякий случай предупредил Хёнджин, начиная пятиться. — И не надо, — фыркнул Минхо. — Просто сиди рядом и слушайся мастера. — Слушаться? Я? — Да, ты. — Минхо посмотрел на него таким взглядом, что Хёнджин рефлекторно выпрямился. — Я пилот. Ты мой штурман. Штурманы слушаются пилотов. — С каких это пор? — С сегодняшних, — отрезал Минхо и развернулся к Сынмину. — А теперь — убираем муку, моемся и идём будить братьев. Сынмин, который наблюдал за этой сценой с плохо скрываемым удовольствием, деловито кивнул и принялся собирать муку веником. — Дядя Хёнджин, — сказал он, проходя мимо альфы. — Вы футболку не так надели. — Чего? — Хёнджин опустил глаза, увидел, что футболка надета наизнанку, и простонал, закрывая лицо руками. — Я вообще не в ту степь проснулся. — Добро пожаловать в наш мир, — усмехнулся Минхо. — Здесь всегда так. Будить двойняшек было отдельным квестом, который требовал стратегического планирования и тактической гибкости. Феликс спал, раскинувшись на кровати звёздочкой, обнимая плюшевого динозавра, которого вчера подарил ему Хёнджин. Его золотистые волосы разметались по подушке, веснушки на щеках выделялись на бледной утренней коже, а губы были чуть приоткрыты. Во сне он выглядел ангелом — тихим, беззащитным, совсем не тем ураганом, которым становился, стоило ему открыть глаза. — Феликс, — позвал Минхо, садясь на край кровати. — Солнышко, просыпайся. Феликс не ответил. Только сильнее прижал динозавра к груди. — Феликс, — повторил Минхо, гладя сына по голове. — Нам нужно собираться в сад. — Не хочу в сад, — пробормотал Феликс в подушку. — Хочу спать. — А завтрак? — Не хочу завтрак. — А блинчики с вишней? Феликс приоткрыл один глаз. Чёрный, как бездна, хитрый. — С вишней? — С вишней, — подтвердил Минхо. — И с бананом. И с медом. — И с динозавром? — спросил Феликс, прижимая игрушку к щеке. — Динозавра есть не будем. Готовить долго. Он просто будет смотреть, как ты ешь. Феликс задумался на секунду, потом вздохнул и сел на кровати, окончательно проснувшись. — Ладно, — сказал он с видом великомученика. — Я иду. Чонин, в отличие от брата, уже не спал. Он сидел на своей кровати, поджав под себя ноги, и смотрел на Хëнджина, который зашёл в комнату следом за Минхо. Его тёмные глаза, такие же цепкие и изучающие, как у Чана, буравили альфу с такой интенсивностью, что Хёнджин невольно отступил на шаг. — Доброе утро, Чонин-а, — сказал альфа, стараясь говорить мягко. — Доброе, — ответил мальчик. — Вы спите без штанов. — Я… — Хёнджин опустил глаза и понял, что забыл надеть штаны поверх пижамных. Он стоял перед детьми в одних трусах и футболке, которая всё ещё была надета наизнанку. — Я сейчас. Он вылетел из комнаты так быстро, что Минхо не удержался от смеха. — Нини, — сказал он сыну, — зачем ты его смущаешь? — Он должен знать, как себя вести в доме, где есть маленькие дети, — серьёзно ответил Чонин. — Папа Чан всегда так говорил: альфа должен быть примером. При упоминании Чана в комнате снова повисла тишина. Минхо вздохнул, но ничего не сказал. Только погладил Чонина по голове и помог ему спуститься с кровати. Когда Хёнджин вернулся — уже в джинсах и правильно надетой футболке — Феликс уставился на него с интересом. — Дядя Хёнджин, а у вас волосы как одуванчик, — сообщил он. — Знаю, — мрачно ответил альфа. — Это красиво, — великодушно добавил Феликс. — Как у героя из мультика. — Спасибо, — Хёнджин не понял, комплимент это был или оскорбление, но решил принять как комплимент. Завтрак проходил в атмосфере, которую можно было назвать «организованным хаосом». Стол был накрыт, блинчики горкой лежали на тарелке, омлет дымился на сковороде, а чайник весело свистел на плите. Минхо разливал чай по кружкам, Сынмин раскладывал салфетки, Феликс уже успел вымазаться в меде, а Чонин… Чонин ковырял овсяную кашу, которую Минхо настоял съесть «для пользы дела». Овсянка была его личным врагом с тех пор, как ему исполнилось три года. Он ненавидел её консистенцию, цвет, запах и сам факт её существования. Но папа сказал «надо», а спорить с папой было себе дороже. Чонин смотрел на кашу с такой ненавистью, будто она была его злейшим врагом. А потом перевел взгляд на Хёнджин, который сидел напротив и с аппетитом уплетал свой завтрак — омлет, блинчики, фрукты, даже овсянку, которую, в отличие от Чонина, он, кажется, любил. — Дядя Хёнджин, — сказал Чонин с невинным лицом. — М? — альфа поднял глаза. — А вы любите овсянку? — Обожаю, — Хёнджин взял ложку своей каши и отправил в рот. — А на вкус она какая? — Сладкая, с медом. Очень вкусная. Чонин кивнул, сделал вид, что задумался, а потом его маленькая рука с ложкой, зачерпнувшей овсянку, резко дернулась в сторону Хенджина. Белая, липкая масса приземлилась прямо на футболку альфы — на то самое место, где пару минут назад красовалась этикетка, надетая наизнанку. — Ой, — сказал Чонин с абсолютно каменным лицом. — Я случайно. — Случайно? — переспросил Хёнджин, глядя на овсянку на своей груди. — Случайно, — повторил Чонин, не моргнув глазом. Феликс захихикал. Сынмин прикрыл рот рукой, пытаясь не рассмеяться. Минхо замер с чайником в руке и смотрел на эту сцену с выражением, в котором смешивались ужас и восхищение. — Бан Чонин, — сказал он наконец, и голос его дрожал от еле сдерживаемого смеха. — Ты сейчас извинишься перед дядей Хëнджином. — Извините, — послушно сказал Чонин, но в его глазах плясали бесенята. — Я больше не буду кидаться кашей в людей, которых вижу второй раз в жизни. — Чонин! — А что я сказал? — мальчик поднял на отца невинные глаза. — Я же извинился. Хëнджин смотрел на эту сцену и вдруг понял, что влюбился в этих детей безвозвратно. Даже в того, который только что облил его овсянкой. И в того, который сейчас давился от смеха. И в того, кто сидел с идеально прямой спиной и делал вид, что ничего не происходит. — Ничего страшного, — сказал он, вытирая кашу салфеткой. — Футболка стирается. А овсянка была вкусной, даже на одежде. Чонин посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде было что-то новое — не настороженность и не враждебность, а… принятие. — Вы странный, дядя Хëнджин, — сказал он. — Знаю, — кивнул альфа. — Но странный — это не всегда плохо. — Нет, — согласился Чонин, возвращаясь к своей каше. — Не всегда. Завтрак закончился под аккомпанемент детских голосов, звона посуды и тихого смеха Минхо, который украдкой вытирал слёзы — от смеха или от грусти, он и сам не понимал. В этом доме, в этой чужой квартире, с этими людьми, он чувствовал себя… почти как дома. Почти счастливым. Почти. *** На часах было десять утра. Улица уже успела проснуться — машины сигналили в пробках, люди спешили по своим делам, голуби воровали крошки у лотка с пончиками. Солнце светило ярко, но не жарко — весеннее солнце, которое греет щёки и обещает лето, но пока не обжигает. Из парикмахерской на удивленную улицу вышли двое. И это было зрелище, от которого прохожие оборачивались. Омега с фиолетовыми волосами, завитыми в мягкие волны, которые падали на лицо, придавая ему загадочный, почти опасный вид. Его пепельно-фиолетовый оттенок переливался в солнечных лучах, вспыхивая то лавандой, то тёмным индиго. Волосы обрамляли острые скулы, подчёркивали линию челюсти и делали глаза — тёмные, глубокие, с длинными ресницами — ещё более выразительными. На омеге была чёрная куртка со множеством молний, облегающая полупрозрачная футболка с глубоким вырезом, открывающая ключицы, и узкие кожаные штаны, которые подчёркивали каждый изгиб его точëного тела. Ботинки на грубой подошве делали его выше ростом и придавали походке уверенность. Это был не тот Минхо, который семь лет варил супы и стирал носки. Это был Ли Минхо — легенда улиц, опасный, дерзкий, красивый до невозможности. А рядом с ним, чуть позади, шел альфа. И если Минхо привлекал внимание, то Хенджин заставлял людей инстинктивно отступать с дороги. Не потому, что он был страшным — нет, он был красивым той опасной красотой, которая не обещает ничего хорошего. Его черные волосы, которые ещё вчера были длинными и небрежными, сегодня были сбриты почти под ноль — короткий, колючий ежик, который подчеркивал его острые скулы, твёрдую линию челюсти и родинку под глазом, которая делала его лицо почти демонически привлекательным. На альфе была чёрная кожаная куртка — более грубая, чем у Минхо, с потëртостями и заклепками, и того же цвета джинсы, обтягивающие длинные ноги. На ногах — армейские ботинки с тяжёлой подошвой. Вместе они выглядели как герои фильма про грабителей банков или как рок-звëзды, которые только что сошли со сцены. — Куда теперь, капитан? — весело спросил Хëнджин, наслаждаясь свежим воздухом и солнечным светом. — Ужас, до сих пор не верю, что ты сбрил свою шевелюру. А говорил, что ничего менять не хочешь, — скептично сказал Минхо, окидывая альфу взглядом, в котором смешивались недоверие и восхищение. — Хотя на ощупь прикольно. Он не удержался, протянул руку и провел ладонью по коротким волосам Хёнджина. Те кололись, как щетина, но были мягкими на кончиках. — Дай-ка сюда, ëжик фигов, — рассмеялся Минхо, когда Хёнджин покорно наклонил голову. — Я альфа, между прочим, — проворчал Хёнджин, но отстраняться не стал. — Мог бы и уважать. — Уважать? — Минхо приподнял бровь. — Ты вчера спал в позе тюленя, раскинувшись на всю кровать. Какое уважение? — Я красиво спал! — Ты храпел. — Неправда! — Спроси у Сынмина. Хёнджин замер, припоминая. Минхо не выдержал и рассмеялся — звонко, открыто, совершенно не так, как он смеялся последние семь лет. — Ладно, — угрюмо прервал его Хёнджин. — Ну так куда едем? — Сначала встречусь тут недалеко с Джисоном, — Минхо посмотрел на часы. — Передам через него ключи от квартиры. А после — к Намджуну. Хёнджин кивнул, не задавая лишних вопросов. Он знал, что Минхо должен был сам сделать этот шаг. Передать ключи. Отрезать последнюю нить, которая ещё связывала его с той квартирой, с той жизнью. *** Кафе, где они встретились с Джисоном, было уютным местечком в центре — с низкими столиками, мягкими диванами и запахом свежесваренного кофе, который забивал все остальные ароматы. Это было их старое место встречи — там, где Минхо и Джисон когда-то обсуждали дела клуба, сплетничали о гонщиках и пили бесконечные чашки латте. Когда Минхо вошел внутрь, Джисон уже сидел за столиком у окна, крутя в руках телефон. Омега был одет в огромное серое худи, которое скрывало его фигуру и делало его похожим на подростка, который вырос в чужой одежде. Его волосы были растрепаны, а щёки — пухлые, детские, совсем не соответствовали его дерзкому характеру. Увидев друга, Джисон вскочил было обниматься — и замер. — Минхо? — выдохнул он. — А кто же ещё, — усмехнулся Минхо, позволяя себя обнять. — Ты… — Джисон отстранился и оглядел его с ног до головы. Фиолетовые волосы, куртка, кожаные штаны. — Ты выглядишь… Ты выглядишь просто невероятно! Нет, лучше! Что за сексуальный молодой человек с фиолетовыми волосами, алло?! Кто ты и куда дел моего друга? — Джисон, — Минхо закатил глаза, но улыбка не сходила с его лица. — Я серьёзно! — Джисон повернулся к Хёнджину, который стоял чуть позади, и замер снова. — А это… — Хван Хёнджин, — представился альфа, протягивая руку. — Хан Джисон, — ответил омега, пожимая ладонь. Его глаза расширились, когда он почувствовал запах альфы. Апельсин. Горьковатый, свежий, с нотками мёда и имбиря. — У тебя… у тебя классный запах. — У тебя тоже, — ответил Хенджин, и в его голосе не было кокетства — только честное удивление. Джисон пах кофе и корицей, с оттенком кленового сиропа. Тёплый, уютный, почти съедобный. Их запахи — апельсин и корица — сочетались так, будто всегда были созданы друг для друга. Джисон смутился, отвел взгляд и жестом пригласил их за столик. — Садитесь, — сказал он, стараясь не смотреть на Хёнджина. — Кофе будете? — Чёрный, без сахара, — ответил Хенджин. — Как и я, — удивился Джисон. — Я тоже, — поднял руку Минхо. — Лавандовый раф. — Ты всегда заказываешь что-то экстравагантное, — вздохнул Джисон, делая заказ у подошедшего официанта. Они сидели несколько минут в тишине, потягивая кофе. Минхо нервничал, Хёнджин спокойно рассматривал интерьер, а Джисон сверлил друга взглядом, полным вопросов. — В общем, Сон-и, — Минхо наконец достал из кармана связку ключей и положил на стол. — Вот. Джисон взял ключи, покрутил в руках, вздохнул. — Ты точно уверен? — спросил он, и в его голосе была не только растерянность, но и боль. — Как никогда, — Минхо откинулся на спинку дивана, скрестив руки на груди. — Почему я должен сомневаться? — Слушай, — Джисон наклонился вперед, и его лицо стало серьёзным. — Вы же любите друг друга. Что вообще у вас произошло? Ты ничего не говоришь, Чан сегодня спал в своём кабинете. В чём ваша проблема? — Джисон, — начал Минхо. — Нет, ты меня послушай, — перебил его Джисон, и в его голосе вдруг прорезалась сталь. — Я смотрю на вас обоих, и у меня сердце разрывается. Ты выглядишь так, будто вернулся с войны — он указал на волосы Минхо, — А Чан… Чан похож на зомби. Он вчера спал в кресле, Минхо! В кресле! В кабинете! Я утром зашёл — он так и сидел там. Минхо отвел взгляд. Хёнджин молчал, понимая, что сейчас не его время вмешиваться. — И я не знаю, что мне делать, — продолжил Джисон. — Ты мой друг, он мой друг, вы оба страдаете, а я просто сижу и смотрю. А ещё ты, — он перевёл взгляд на Хёнджина, и в его глазах загорелось что-то опасное, — ты, крутой парень, появился из ниоткуда и увёл моего лучшего друга из семьи? — Я не… — попытался возразить Хёнджин. — Я не закончил! — рявкнул Джисон, и альфа, к его собственному удивлению, замолчал. — Я не знаю, кто ты, Хван Хёнджин, и какое отношение имеешь к моему другу. Но если ты причинишь ему боль, я найду способ тебя уничтожить. Я омега, но у меня острые зубы. Ты понял? Хёнджин смотрел на него расширенными глазами. Этот маленький, пухлощëкий омега в огромном худи только что пригрозил ему — альфе, который был выше его на голову и шире в плечах — с такой уверенностью, что Хёнджин невольно проникся уважением. — Понял, — серьёзно ответил он. — Но ты меня неправильно понял. Я не угроза. Я друг. — Друг? — Джисон прищурился. — Старый друг, — подтвердил Минхо. — Он мой штурман. — Штурман? — Джисон перевёл взгляд на Минхо, потом снова на Хёнджина. — Тот самый? — Тот самый, — кивнул Минхо. Джисон замолчал, переваривая информацию. В его глазах смешались удивление, беспокойство и что-то ещё — возможно, облегчение. — Ладно, — сказал он наконец, возвращаясь к кофе. — Но я всё равно за вами слежу. Обоими. — Спасибо, Сон-и, — улыбнулся Минхо. — Ты лучший. — Знаю, — фыркнул Джисон, убирая ключи в карман худи. — Но в следующий раз, когда будешь решать свои семейные драмы, предупреждай заранее. У меня сердце слабое. — У тебя сердце здоровое, как у лошади, — усмехнулся Минхо. — И ещё: не говори Чану, где я. Пожалуйста. Джисон посмотрел на него долгим взглядом, вздохнул и кивнул. — Не скажу. Но ты должен… Вы должны… — он не закончил фразу. — Я знаю, — тихо сказал Минхо. — Мы должны. Они допили кофе, обнялись на прощание, и Хёнджин с Минхо вышли из кафе. Джисон остался сидеть за столиком, глядя на ключи, которые лежали перед ним, и чувствуя, как внутри разрастается тяжесть. — Чёрт бы тебя побрал, Бан Чан, — прошептал он. — И тебя, Ли Минхо. И вашу любовь, от которой у всех окружающих сердце кровью обливается. *** Приехав в клуб, Джисон был, мягко говоря, растерян. Какого чёрта происходит в этой семье, которую он всегда считал примером идеальных взаимоотношений? Да, не прошло и дня с тех пор, как Минхо ушёл из дома, но Джисон уже успел забыть, как выглядит нормальная жизнь. Минхо был его лучшим другом, Чан — как старший брат. Оба молчат. Оба страдают. И где живёт Минхо? У какого-то альфы, который смотрит на него так, будто он — центр вселенной. Джисон ходил по коридорам клуба, сам не замечая, куда направляется. Голова шла кругом, мысли путались, сердце колотилось где-то в горле. Он чуть не сбил с ног стажёра, который нес стопку бумаг, и даже не извинился — только кивнул и пошёл дальше. Бедная голова Хана не выдерживала количества вопросов и наплыва вариантов ответов. От перегруза его спас Чанбин, появившийся из-за угла. Хотя «появившийся» — сказано мягко. Он в него буквально врезался. Джисон, погружённый в свои мысли, не заметил массивную фигуру альфы, и они столкнулись с такой силой, что Хан едва не упал на пол. — О, белка, чего завис? — Чанбин поймал его за плечи, удерживая от падения. — Я завис? — Джисон поднял голову, и в его глазах полыхнуло негодование. — А ты не перепутал чего? Смотри, куда прëшь, Халк, блин. Тоже мне. Чанбин опешил. Обычно Джисон был спокойным и вежливым на работе. Но сейчас перед ним стоял маленький хищник с горящими глазами и явным желанием убивать. — Эм, ну я всё понимаю, — осторожно сказал Чанбин, поднимая руки в примирительном жесте. — Но я вообще-то начальник твой. Мне аж неловко стало. — Начальник, тоже мне, — Джисон скрестил руки на груди. — У меня вас двое, и что теперь? Оба никуда не годитесь! Он развернулся и убежал в сторону подсобки, оставив Чанбина стоять в коридоре с разинутым ртом и недоумением на лице. День проходил напряженно. Джисон летал в облаках и срывался на людях — сначала на секретаре, который положил папку не на ту полку, потом на механике, который недостаточно громко крикнул «привет», потом на стажёре, который слишком громко дышал. Чанбин не понимал, что происходит, и находился в такой же растерянности. Он несколько раз пытался поймать Джисона для разговора, но тот каждый раз ускользал, как ртуть, оставляя после себя только запах кофе и корицы. А Чан — тот самый Чан, который всегда был в центре событий, который управлял клубом, который знал всё и обо всех — сегодня был похож на призрака. Он во вчерашней одежде передвигался по клубу словно призрак, больше похожий на предмет интерьера. Сотрудники здоровались с ним — он не отвечал. Механики задавали вопросы — он не слышал. Он просто ходил по коридорам, садился на трибуны, смотрел на пустую трассу и снова уходил в кабинет. От привычного Бана — властного, уверенного, всегда знающего, что делать — не осталось ничего. Был только бледный, осунувшийся альфа с тёмными кругами под глазами и пустым взглядом. Поэтому к вечеру Чанбин, уставший от такого положения дел, выловил Джисона, буквально прижав его к стенке для добывания информации. Он подкараулил омегу у выхода из кабинета, загородил ему путь своим массивным телом и скрестил руки на груди. — Колись, — сказал он. — Что происходит? И не говори, что ничего. Я знаю тебя лет десять, ты на людей кидаешься, только когда у тебя внутри всё кипит. — Не твоё дело, — буркнул Джисон, пытаясь обойти альфу. — Моё, — Чанбин снова загородил дорогу. — Чан ходит как зомби и спит в кабинете, ты — как бешеный на всех срываешься. Что, блять, случилось? — Я сказал — не твоё дело! — Джисон! — Чанбин, отойди! — Нет! Джисон, взбешенный, взмахнул рукой — и его кулак влетел прямо в челюсть альфы. Удар был не сильным, но неожиданным. Чанбин отшатнулся, потëр лицо и уставился на омегу с таким выражением, будто увидел его в первый раз. — Ты… ты меня ударил? — Заслуженно, — отрезал Джисон, чувствуя, как гнев отступает, уступая место стыду. — Не лезь не в своё дело. — Минхо — мой друг тоже, — тихо сказал Чанбин. — Чан — мой друг. Ты — мой друг. Если кто-то из вас страдает, это моё дело. Джисон опустил голову. Плечи его поникли, и вдруг он стал выглядеть не разъярëнной фурией, а просто уставшим, испуганным парнем, который не знает, как помочь тем, кого любит. — Они разбежались, — выдохнул он. — Чан выгнал Минхо. Или не выгнал, сказал «давай разъедемся». Минхо ушёл. С детьми. И теперь живёт у друга. Чанбин замер. — У какого друга? — Не знаю, — соврал Джисон. — Он не сказал. Сказал только, что у старого друга. — И ты не спросил? — Спрашивал. Он не ответил. Чанбин провел рукой по лицу, пытаясь переварить информацию. — А Чан? Чан знает, где они? — Откуда? — вспылил Джисон. — Он даже не знает, что они не живут в квартире! Я должен ему ключи передать, а он… Чанбин молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, сейчас было напряжено, как тетива перед выстрелом. — Ладно, — сказал он наконец. — Идём. — Куда? — К Чану. Промывать мозги. — Я не могу, — Джисон отступил на шаг. — Я не умею с ним о таком говорить. Я начинаю мямлить, он смотрит на меня своими глазами, и я начинаю плакать. — А я могу, — Чанбин взял его за плечо. — Будешь рядом кивать. Договорились? Джисон кивнул. И они вместе направились к кабинету Чана. Бан сидел за столом, в том же кресле, в котором провёл, кажется, вечность. Перед ним стояла пустая кружка, ноутбук с погасшим экраном, и фотография — та самая, где они все впятером: Чан, Минхо и дети на руках. Он смотрел на неё, но не видел. Его глаза были пустыми, красными, с тёмными кругами под ними. Джисон постучал, и Чан, не поднимая головы, сказал: — Войдите. Чанбин вошёл первым, за ним — Джисон. — Чего вам? — голос Чана был хриплым, безжизненным. Он даже не поднял глаз. — Поговорить, — Чанбин сел на стул напротив, жестом приглашая Джисона сделать то же самое. — О тебе. — Обо мне? Думаю, это вас не совсем касается. — устало сказал Чан. — Ошибаешься, — ответил Чанбин. — Мы тебя любим, придурок. И видеть тебя таким, не можем. Чан молчал. — Джисон, начинай, — Чанбин кивнул омеге. — Я… — Джисон замялся, покусывая губу. — Чан, мы… мы волнуемся за тебя. И за Минхо тоже. — Не надо ничего говорить, — отрезал Чан. — Я сам разберусь. — Разберешься? — в голосе Чанбина прорезалась сталь. — Ты вчера спал в кабинете. Это ты называешь «разбираюсь»? Чан не ответил. — Помнишь, как ты впервые увидел Минхо? — спросил Чанбин, меняя тактику. — На уличной гонке. Ты пришёл, посмотрел и сказал: «Этот омега будет моим». Чан дëрнулся, как от удара. — Ты добивался его полгода, — продолжил Чанбин. — Приходил на каждую гонку. Дарил цветы, которые он швырял тебе в лицо. Дрался с каким-то альфой, который посмел к нему прикоснуться. Ты помнишь? — Помню, — прошептал Чан. — А помнишь, как он согласился? Как вы сидели на крыше его общаги и он сказал: «Чан, я, кажется, тоже тебя люблю»? Ты плакал. Я никогда не видел тебя таким счастливым. — Зачем ты это говоришь? — голос Чана дрогнул. — Чтобы ты вспомнил, кого потерял, — жестко сказал Чанбин. — Я не… я не хотел его отпускать… — Чан закрыл лицо руками. — А что ты хотел? — спросил Джисон, набравшись смелости. — Джисон! — одернул его Чанбин. — Нет, я скажу! — Джисон вскочил. — Я смотрел на вас семь лет! Семь лет, Чан! И видел, как Минхо увядает. Как его улыбка становится всё более грустной. Как он ждёт тебя по ночам с ужином, который ты даже не ешь, потому что приходишь, когда он уже спит. А ты… ты просто строил клуб. Только клуб. А он строил семью. Один. Чан поднял на него глаза — красные, мокрые. — Я не… я не хотел его обидеть… — Ты его не обидел. — Голос Джисона стал тише. — Ты его убил. Того Минхо, который смеялся и гонял. Ты убил его своей «заботой». А теперь удивляешься, почему он ушёл. — Джисон, хватит, — Чанбин поднялся и положил руку на плечо омеги. — Ты своё сказал. Джисон замолчал, вытирая слёзы, которые текли по его щекам. Он не плакал — просто слёзы лились сами, и он не мог их остановить. — Я… — Чан смотрел на них, потерянный, разбитый. — Я не… я хотел как лучше… — Знаем, — вздохнул Чанбин. — Но надо было думать раньше. Они стояли в тишине несколько секунд. Потом Джисон достал из кармана связку ключей и положил на стол. — Минхо просил передать, — сказал он. — Ключи от квартиры. Чан посмотрел на них, и его лицо стало белым, как бумага. — Зачем? — Он там не живёт, — тихо сказал Джисон. — Минхо и дети там не живут. Чан вскочил. Его стул с грохотом упал на пол. — Что значит не живут? — заорал он. — Где они? Где Минхо?! — Не знаю, — соврал Джисон, отступая на шаг. — Как это не знаешь?! — Чан схватил его за плечи, встряхнул. — Ты говорил с ним! Ты видел его! Где он?! — Отпусти его, — Чанбин отцепил руки Чана от плеч Джисона. — Он правда не знает. — Не знает? — Чан повернулся к нему. — А кто знает? Ты знаешь? Кто?! — Никто, — твёрдо сказал Чанбин. — Минхо сказал, что не хочет, чтобы ты знал. И мы уважаем его выбор. Чан опустился на стул, закрыл лицо руками. Его плечи тряслись. — Он… он забрал детей… и ушёл… к кому? К этому альфу? Которым пахнет от него? — он поднял голову, и в глазах его плескалось безумие. — Вы знаете, кто это? Вы знаете? — Чан, — начал Чанбин. — ЗНАЕТЕ?! — Он не изменял тебе, — тихо сказал Джисон. — И я вообще не понимаю, как ты мог такое подумать. Чан вскочил, в его руках оказалась пустая кружка, и он швырнул ее в стену. Фарфор разлетелся вдребезги, и осколки посыпались на пол. Чанбин молчал. Джисон молчал. Чан дышал тяжело, часто, как загнанный зверь. — Ты… — он снова уставился на Джисона. — Ты знаешь, где он. Ты знаешь. Скажи мне. — Не скажу, — Джисон выдержал его взгляд, хотя внутри у него всё дрожало. — Минхо не хочет, чтобы ты знал. И я уважаю его решение. Чан схватил его за ворот худи, притянул к себе. — Скажи. — Чан! — Чанбин схватил его за руку. — Отпусти. — СКАЖИ! — Он у друга, — выдохнул Джисон. — У старого друга. Я не знаю, у какого. И адреса не знаю. Честно. Чан смотрел на него несколько секунд, пытаясь понять, врёт он или нет. Потом разжал пальцы, и Джисон отшатнулся, потирая шею. — Убирайтесь, — сказал Чан, садясь обратно в кресло. — Оба. — Чан… — Я сказал — убирайтесь! Чанбин взял Джисона за руку и вывел из кабинета. Дверь закрылась за ними с тихим, но окончательным звуком. Чан остался один. Он сидел в кресле, глядя на осколки кружки, разбросанные по полу, и чувствовал, как внутри него разрастается чёрная, холодная пустота. Минхо ушёл. Детей забрал. — Я найду тебя, — сказал он. — Я обещаю. Я найду тебя, Минхо. И больше никогда не отпущу. За окном уже смеркалось. Ночь опускалась на клуб, но Чан не собирался уходить. Ему некуда было идти. Домой — в пустую квартиру, где пахнет Минхо, — он снова не мог. А здесь, в кабинете, хотя бы были дела, которые отвлекали от мыслей. Он просидел так до утра — в кресле, с фотографией в руках, с пустотой в глазах. А где-то в другом районе Сеула, в квартире Хёнджина, Минхо укладывал детей спать, гладил Сынмина по голове и думал о том, что, наверное, никогда не сможет забыть запах бензина и сладкого персика, который принадлежал только одному человеку на свете.