Sweet Gasoline

Последние месяцы выдались для Минхо достаточно тяжёлыми. Настолько тяжёлыми, что иногда он просыпался по ночам и не мог понять, где находится — в квартире Хёнджина, в которой он всё ещё не привык просыпаться, или на тренировочной трассе, где он засыпал, изучая стенограммы. Кроме того, что ему было необходимо получить лицензию штурмана в весьма сжатые сроки — Юнги сказал: «у тебя полтора месяца, иначе мы найдём другого», — ему также было необходимо тренироваться в двойном объëме. И за себя, и за того парня. А точнее — за себя и за штурмана Чонгука. Да, у него уже была гоночная лицензия, и он умел читать стенограммы — ещё с тех времен, когда начинал на уличных гонках, когда Хван убеждал его «слышать» дорогу не глазами, а голосом. Но курс был настолько ускоренным, что сам Ли не верил в то, что справится с экзаменом. Он зубрил правила, заучивал обозначения, сдавал тесты, и каждый раз, когда получал очередную «пятерку» — а он получал только их, потому что не мог позволить себе быть вторым, — он чувствовал себя не победителем, а выжившим. На практике ему всё давалось легко. Слишком легко. Вот эти тестовые задания — сухие, мёртвые, безжизненные — не вызывали абсолютно ничего, кроме отвращения. Омеге необходимо было чувствовать, а не просто смотреть. Ему нужно было слышать дорогу, ощущать её под колесами, предугадывать каждый поворот до того, как он появлялся на горизонте. Бумажки и галочки были просто бумажками и галочками. Они не имели ничего общего с той магией, которая происходила на трассе. К тому же, Минхо сильно переосмыслил свою картину мира за всё это время. Во-первых, он не понимал, как и почему до сих пор остается у Хёнджина. Альфа был ему как младший брат — смешной, верный, иногда до безумия навязчивый, но родной. И когда тот вернулся из бара в ту ночь — с каким-то странным, новым выражением лица, будто впервые увидел мир без розовых очков, — и попросил его не уезжать, сказал, что поможет с детьми, ведь он взял отпуск, омега просто не смог устоять. Глаза Хёнджина были такими же оленьими, как и много лет назад, когда он впервые попросил Минхо взять его штурманом. И Ли сдался. Опять. Во-вторых, омега в полной мере осознал, как чувствовал себя Хван, и каждый день раз по двадцать мысленно перед ним извинялся. Потому что прозвище Чонгука было — Самоубийца. И начав с ним практиковаться, Минхо понял, почему. Вообще, их манера езды была похожа, невероятно похожа. Та же дерзость, тот же огонь, та же любовь к грани, за которой начинается либо победа, либо смерть. Разница была в трассах, что немало важно, и в том, что Ли был скорее охотником с тягой к риску, а Чонгук был просто сумасшедшим. Он не охотился — он врывался, крушил, сметал всё на своем пути. И если Минхо всегда знал, когда остановиться, то Чонгук, казалось, вообще не признавал тормозов. Честно, Ли готов был петь дифирамбы Хëнджину, который всё это время ездил с ним — сколько же нервных клеток он сжег? — и Техёну, который не просто выдерживал манеру езды альфы, но ещё и согласился выйти за него и родить детей. Герой, не иначе. Минхо смотрел на изящного, хрупкого Техёна, который с улыбкой наблюдал за тренировками своего безумного водителя, и думал: «Как он это делает? Как он не сходит с ума?». И честно сказать, Ли не думал, что ситуация станет хуже, но она стала. Потому что вчера была проверка трассы. А сегодня — первый заезд. За вчерашний день Минхо уверовал в бога. Хотя, если дело касается Чона, то скорее в дьявола. Потому что омега был уверен, раз пятнадцать, что они разобьются к чëртовой матери. На лесной трассе, где деревья растут вплотную к дороге, где повороты слепые, а гравий на асфальте — как лед, Чонгук вел машину так, будто у него было не четыре колеса, а крылья. Он пролетал над ухабами, влетал в повороты на полной скорости, выходил из них с визгом шин и смехом в голосе. Но они остались живы. Каким-то непонятным чудом. Не только живы — приехали первыми. В целом, Ли понимал, что его волнение вызвано скорее тем, что он сидит на пассажирском. Потому что выделывал абсолютно идентичную херню, сидя за рулём, и не переживал. Он не боялся за себя. Он контролировал ситуацию. Но когда кто-то другой ведёт машину, когда ты не контролируешь каждое движение руля, каждое нажатие на газ — вот тогда становится страшно. Опять же, пришло и небольшое понимание внутренних переживаний Чана… Минхо поймал себя на этой мысли и тут же отогнал её. Не сейчас. Не сегодня. Сегодня — гонка. Размышления Минхо прервал голос, раздавшийся позади. — Ну что, готов? — весело уточнил Хосок, подходя сзади и хлопая омегу по плечу. — Знаю, мой братик не подарок, но вы отлично сработались! Ты ведь такой же! — Ты говоришь это каждые три минуты, — омега закатил глаза, не оборачиваясь. — Я уже понял, что мы с ним оба без мозгов и инстинкта самосохранения. Может, хватит? И вообще, что ты тут забыл? Юнги с Техёном уже в будке, мы скоро будем собираться на линии старта. Главному механику нечем заняться? — О, есть чем, — Хосок рассмеялся, заправляя выбившуюся прядь волос под кепку. — Меня отправили проверить твой моральный настрой. — Ты просто задолбал Юнги, и он отослал тебя подальше под угрозой лишения поцелуев, верно? — скептично уточнил Ли, наконец поворачиваясь. Хосок на это лишь закатил глаза, но улыбнулся. А после, не ответив, направился к Чонгуку, который уже заканчивал разминаться у машины. Доставать младшенького он любил, как успел заметить Минхо. Чонгук в ответ на что-то, сказанное Хосоком, лишь отмахнулся и засмеялся. У них были странные отношения — братья, которые постоянно подкалывали друг друга, но при этом были готовы прийти на помощь в любую секунду. Через несколько минут раздался голос из динамиков, который попросил участников занять свои позиции, поэтому омега поспешил к машине, в которой уже находился Чонгук. Альфа сидел за рулём, крутил в руках шлем и улыбался той самой улыбкой — хищной, уверенной, немного безумной. — Ну что, кошак, готов? — усмехнулся Чонгук, когда Минхо плюхнулся на пассажирское сиденье и захлопнул дверцу. — Надерëм им всем задницы? — Главное, свою не надрать, вылетая из машины, — фыркнул омега, пристегивая ремень и проверяя наушники. — И хватит уже! Кто вообще решил называть меня котом?! — Техён, — альфа мечтательно улыбнулся, и в его голосе появились те самые тёплые нотки, которые появлялись всякий раз, когда он говорил о своем омеге. — Он говорит, что ты похож на кота. И у тебя тоже девять жизней, раз ты ещё не сбежал! — Я не сбежал только потому, что мне нравится твоя манера езды, — парировал Минхо, натягивая шлем. — И потому, что Техён обещал мне бесплатные булочки до конца моей жизни, если я останусь. — Он действительно это обещал? — Нет, но я бы не отказался. Чонгук рассмеялся — громко, искренне, запрокидывая голову. В его смехе не было ни капли той безуминки, которая появлялась за рулём. Только молодость, азарт и какая-то почти детская радость. — Тогда поехали, — сказал он, надевая шлем и опуская забрало. — Посмотрим, сколько у тебя осталось жизней. Машина завелась с полуоборота, зарычала, как разбуженный зверь, и выкатилась на стартовую позицию. В наушниках раздался голос организатора — сухой, официальный, отсчитывающий секунды до старта. — Три, — сказал голос. Чонгук положил руки на руль. Пальцы были спокойны — ни дрожи, ни напряжения. Он выглядел так, будто собирался на прогулку в парк, а не на гонку, где каждый поворот мог стать последним. — Два. Минхо выдохнул, настраивая микрофон. Он знал, что нужно делать. Он готовился к этому месяцами. Но сердце всё равно колотилось где-то в горле, а ладони под перчатками вспотели. — Один. — Старт, — сказал Чонгук, и машина сорвалась с места, как выпущенная из лука стрела. Лесная трасса была адом. И раем одновременно. Деревья росли вплотную к дороге, их ветви нависали над асфальтом, создавая тенистый, почти мрачный коридор. Солнце пробивалось сквозь листву редкими золотыми лучами, которые на секунду освещали трассу, а затем снова исчезали. Повороты были слепыми — ни одного намёка на то, что ждёт за следующим деревом. Гравий на асфальте скользил под колесами, как мелкая галька под ногами, и машина то и дело виляла, пытаясь найти сцепление. — Правый поворот через двести метров, узкий, 90, — голос Минхо был ровным, почти механическим. Он не давал эмоциям пробиться в речь. — Сбрось до 80. — Вижу, — ответил Чонгук. Он не сбросил до восьмидесяти. Он вошел в поворот на девяноста. Минхо вжался в сиденье, чувствуя, как перегрузка прижимает его к карбоновому креслу. — Это для тебя значит сбросил? — спросил он с вызовом. — Почти. — Замечательно. — Не бубни. Чонгук рассмеялся в наушники, и Минхо захотелось ударить его по затылку. Но он не стал. Потому что, несмотря на безумие, они проходили поворот идеально — чисто, быстро, без потери скорости. — Прямая, пятьсот метров, газ в пол, — сказал Минхо, сверяясь с картой. — За ней — тройной правый, 120, 70, 50. — Понял. Машина вылетела на прямую, и Чонгук вжал педаль в пол. Двигатель взревел, разгоняя их до двухсот, до двухсот пятидесяти. Мимо проносились деревья, мелькали, размывались, превращаясь в зеленые полосы. Минхо смотрел на дорогу и не мог отвести взгляд — так завораживала эта бешеная погоня за временем, за скоростью, за победой. — Тройной правый! — крикнул он, когда до первого поворота оставалось метров сто. — 120, вход поздно, апекс поздно! Чонгук не ответил. Он просто сделал это. Машина влетела в первый поворот на ста двадцати, скользнула к внешней обочине, зацепила гравий, дернулась, но альфа поймал ее, выровнял и вошел во второй поворот — семьдесят, уже медленнее, но все ещё на грани. Третий — пятьдесят, резкий, почти под прямым углом, — и они вылетели из связки на прямую, не потеряв ни секунды. — Было на грани, — сказал Минхо, чувствуя, как дрожат руки. — На грани. — В этом и смысл, — ответил Чонгук. — Ходить по лезвию ножа. Они проходили трассу сантиметр за сантиметром. Минхо читал дорогу — каждый поворот, каждую кочку, каждое изменение покрытия. Его голос в наушниках был спокойным, уверенным, почти гипнотическим. Чонгук слушал, доверял — и делал. Снова и снова. На седьмом спецучастке случился опасный момент. Они вылетели на длинную прямую, которая заканчивалась резким поворотом вниз — там, где дорога уходила вниз по склону, а асфальт на повороте был старым, потрескавшимся, с ямами. — Прямая, 300 метров, — сказал Минхо, сверяясь с картой. — За ней — левый поворот вниз, 60, покрытие — разбитый асфальт, будь осторожен. Чонгук кивнул — Минхо не видел, но чувствовал. Машина разгонялась. Двести, двести пятьдесят, двести семьдесят. Деревья снова превратились в размытые пятна. И в этот момент, когда они были на пике скорости, Минхо увидел. Яма. Прямо перед ними. — СТОЙ! — заорал он. — ТОРМОЗИ! Чонгук нажал на тормоз. Но было поздно. Машина влетела в яму на скорости, подскочила, оторвалась от земли на мгновение. В этот момент омега перестал дышать. В голове пронеслось: «Мы разобьëмся. Чан. Мы разобьëмся. Я люблю тебя. Мы разобьемся. Что будет с детьми? Мы точно разобьëмся», — но вместо этого Чонгук — безумный, сумасшедший, гениальный Чонгук — поймал машину. Он вывернул руль, добавил газ, и они, крутнувшись почти на сто восемьдесят градусов, вылетели на прямую. — ЧТО ЭТО БЫЛО?! — заорал Минхо. — Яма, — спокойно ответил Чонгук, как будто ничего не случилось. — Я ПОНЯЛ, ЧТО ЯМА! Я ТЕБЕ ГОВОРИЛ ПРО ЯМУ! — Ты сказал «покрытие — разбитый асфальт», а не «там яма, которая убьёт нас». — Я НЕ ЗНАЛ ПРО ЭТУ КОНКРЕТНУЮ ЯМУ, ЭТО БЫЛО МЕЖДУ СТРОК! — Теперь знаешь. Чонгук снова рассмеялся — и этот смех был таким беззаботным, таким искренним, что у Минхо пропало желание его убивать. Он сам засмеялся — нервно, с облегчением, с выбросом адреналина, от которого тряслись руки и кружилась голова. — Ты идиот, — сказал он. — Я знаю, — ответил Чонгук. Они продолжили гонку. На девятом спецучастке снова случился рискованный момент — въезд в тоннель, где свет резко исчезал, а адаптация глаз требовала времени. Чонгук сбросил скорость, но не до конца, и они влетели в тоннель на полном газу, рискуя врезаться в стену, которая могла появиться из ниоткуда. — Ты видишь что-то? — спросил Минхо, чувствуя, как сердце колотится. — Нет, — ответил Чонгук. — Но я чувствую. И он прошел тоннель — почти вслепую, на интуиции, на том самом «чутье», которое отличает хорошего пилота от великого. В наушниках раздался голос Юнги: — Вы проходите седьмой спецучасток, опережаете ближайшего преследователя на две минуты. Держите темп. — Держим, — ответил Чонгук. — Мы чуть не разбились, — добавил Минхо. — Я видел, — сухо сказал Юнги. — По возможности, не повторяйте такого. — По возможности, — отозвался Чонгук, улыбаясь. *** В отличие от клуба ON Racing, который сейчас пустовал, а все его обитатели были на взводе, так как наблюдали за гонкой, в RC было мирно и спокойно. Чан сидел в своем кабинете и разбирал документы, в то время как сзади него, в панорамных окнах, можно было увидеть тренировку молодых гонщиков его клуба. Они составили индивидуальное расписание для тех, кто прошел в этап GT3. Так что сейчас эти счастливчики ныли от усталости и желания поскорее отправить тренера в мир иной. Чан иногда поглядывал на них — на молодые, горящие глаза, на азарт, на огонь, который он когда-то видел в Минхо, — и чувствовал укол ностальгии. С того дня, как Бан впервые забрал детей, прошло уже два месяца. Восемь недель. Пятьдесят шесть дней. Тысяча триста сорок четыре часа. Он считал. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду. С тех пор он старался как можно чаще забирать их из садика и школы и проводить с ними время. Возил в парк, в кино, в кафе. Смотрел, как они смеются. Слушал, как они рассказывают о школе. Гладил их по головам перед сном, когда они оставались у него ночевать. И каждый раз, когда Феликс засыпал у него на коленях, а Чонин мирно сопел на диване, Чан чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Не всё. Кусочек. Также он старался как-то подступиться к Минхо. Честно, пытался. Но как и во время их первого знакомства, омега отвергал цветы, игрушки для детей, украшения и прочую банальную ерунду. Чан дарил ему ромашки, которые так любит омега — Минхо возвращал их в клуб. Дарил шоколад — Минхо отдавал курьеру. Дарил игрушки для детей — Минхо оставлял их, но лишь потому, что об этом просил Феликс. Бан в моменте даже решил, что делать уже нечего. Работа с психологом шла полным ходом — он учился дышать, не срываться, принимать, что он не может контролировать всё. Поэтому он отправил Минхо тот самый Aston Martin, на котором омега гонял в первый и последний раз во время отборочного заезда в RC. Машину он тоже вернул. Но чуть позже, чем все остальное. Что ж, видимо, это прогресс. Вообще, альфа прекрасно понимал, что банальщиной своего мужа не взять. Минхо не был тем, кто падал в ноги за букет цветов. Ему нужно было что-то большее. Что-то, что показывало бы, что Чан не просто говорит — он делает. Что он изменился. Что он стал другим. Но звонки, сообщения и прочее Ли сбрасывал. Поэтому Бан надеялся на письма, вложенные в букеты и коробки конфет. Зря. Возможно, машину Минхо вернул также потому, что заметил конверт на переднем сиденье. Чан положил его туда в тот день, когда отдал Aston Martin на перегонку. В конверте было короткое письмо — без извинений, без обещаний, просто: «Я смотрю на эту машину и вижу тебя. И я не знаю, что с этим делать». Минхо не ответил. Но и машину не вернул сразу. Он подержал её у себя пару недель. И это что-то значило. Хотя Чан не знал, что именно. Размышления альфы о том, что же можно сделать со всем этим, прервал стук в дверь. Чанбин вошёл в кабинет и сразу же сел на мягкий диван, стоявший в углу. — Хей, господин директор, — голос друга звучал лукаво, почти игриво. — У меня есть новости — хорошая, несколько плохих и парочка неопределенных. С какой начать? — Эм, — Чан удивился такому раскладу. Обычно Чанбин заходил только по делу, без лишних предисловий. — С хорошей? — Отлично! — Со хлопнул в ладоши так громко, что Чан поморщился. — Я оплатил взнос и подал заявку. Гониль, Джехён и Гехун теперь полноправные участники азиатского GT3 этого года с рангом бронзы! — Отлично! — альфа подскочил со своего кресла, опрокинув папку с документами. — Ты молодец, Чанбин, спасибо! Но какие еще есть новости? — Эм, — Со чуть замялся, и в его голосе появились нотки, которые Чан не любил. Те самые, которые предвещали что-то неприятное. — Как бы сказать… Минхо тоже в заявке. Клуб ON Racing, ранг — серебро. Как и всегда, без штурмана. Бан не знал, как ему на это реагировать. Он боялся. Волновался. И не мог смотреть. В голове сразу же всплыли образы — Минхо на трассе, Минхо за рулём, Минхо, который вылетает с трассы, разбивается, исчезает в чёрном дыму. Он сжал трубку так, что побелели костяшки. Но в то же время он понимал, что Минхо не может иначе. Что он был мудаком, запрещая омеге гонять. Что он сам довёл их до этого. Поэтому он просто уставился на стену перед собой, не зная, какую реакцию от него ожидает друг. Однако в моменте пролетела мысль. Одна. Простая. Безумная. Идеальная. — Чанбин, — сказал он. — Ты можешь узнать, кто его механик? — Что прости? — удивился альфа. — Зачем? — Ты можешь узнать, кто механик Минхо и дать мне его контакты? — повторил Бан чуть настойчивее, чувствуя, как внутри зарождается план. — Не знаю зачем тебе это, но я постараюсь, — кивнул Со. — Теперь могу продолжить? Дождавшись согласия от друга, Чанбин вновь заговорил. Но голос его снова стал неуверенным. — По пути в клуб я увидел трансляцию ралли, которое проходит сегодня, — Чанбин снова замялся. — Минхо также участвует. У Чана внутри все оборвалось. Сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что, казалось, проломит рёбра. Он уже был в процессе получения инфаркта, когда друг постарался исправить положение. — Но есть хорошая новость! — быстро добавил Чанбин. — Он просто штурман! Не волнуйся так! — Штурман у кого? — еле выдавил из себя Чан, чувствуя, как в горле пересыхает. — У Чон Чонгука… — У КОГО!? — Бан снова вскочил со своего кресла, опрокинув ещё пару бумаг, которые посыпались на пол, как белые хлопья снега, и кружку. — В какой реальности ты живешь, что это хорошая новость!? Или мы думаем о разных Чон Чонгуках? Потому что в моей голове лишь топовый гонщик из Америки, который известен как суицидник! Который недавно вернулся в Корею по непонятным причинам! Мы об этом Чонгуке говорим??? — Слушай, ну не волнуйся ты так, — Чанбин попытался сгладить ситуацию, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Ну подумаешь, суицидник, он ведь всё ещё жив? Послышался нервный смешок — не то Чана, не то Чанбина. А после Чан схватился за волосы, запустил пальцы в чёрные пряди и сжал их так, что стало больно. — Мы сейчас же едем туда! — рявкнул он, уже выходя из-за стола и натягивая куртку. — Но, Чан, ты ведь… — попытался возразить Чанбин. — Я не собираюсь ничего портить или отговаривать его! — альфа замер на мгновение, повернулся к другу, и голос его дрогнул. — Но я должен быть рядом, если что-то случится. Я всё ещё его муж и единственный человек в списке его экстренных контактов и опекунов! И я все еще люблю его настолько, что лучше сдохну от бессонницы и панических атак после его заездов, чем позволю себе снова его запереть или позволю чему-то произойти в моё отсутствие! Мне нужно просто быть рядом, ясно!? — Понял, — тихо ответил Чанбин. — Поехали. *** Они приехали к месту гонки через сорок минут. Организаторы уже перекрыли подъезды, но Чанбин, у которого были знакомые в комитете, смог договориться о пропуске в VIP-ложу. Им выдали бейджи, проводили в отдельное помещение с панорамными окнами и огромными экранами, на которых транслировалась гонка. Чан сел на крайний стул, вцепившись в подлокотники так, что побелели костяшки. В глазах стоял страх — глубокий, животный, почти парализующий. Он смотрел на экран, где мелькали машины, и искал одну — ту, в которой был Минхо. — Он штурман, — сказал Чанбин, садясь рядом. — Он не за рулём. Помни об этом. — Я помню, — ответил Чан, не отрывая взгляда от экрана. — Но это не помогает. На экране мелькнула чёрная машина Чонгука. Камера крупным планом показала салон — и Чан увидел его. Минхо сидел на пассажирском сиденье, с шлемом на голове, с картой в руках. Он выглядел собранным, спокойным, уверенным. И от этого становилось и легче, и страшнее одновременно. — Он справится, — сказал Чанбин, кладя руку на плечо друга. — Он всегда справлялся. Чан кивнул, не отрывая взгляда от экрана. *** На двенадцатом спецучастке они снова попали в опасную ситуацию. Слепой подъëм, за которым — резкий спуск. Минхо предупреждал, но Чонгук снова рискнул. Машина взлетела над холмом, оторвалась от земли на секунду, и Чан, смотревший на экран, перестал дышать. — Он выровняет, — сказал он себе. — Он выровняет. Чонгук выровнял. Машина приземлилась на четыре колеса, и они понеслись дальше, как будто ничего не случилось. — Как они это делают? — прошептал Чан. — Гении, — ответил Чанбин. — Или сумасшедшие. Или и то, и другое. На двадцатом спецучастке Чан снова затаил дыхание. Они шли первыми, отрыв от второго места составлял уже три минуты. Трасса стала сложнее — узкие повороты, перепады высоты, участки с гравием. Минхо читал карту, его голос был спокойным, ровным, почти медитативным. Чонгук слушал — и делал. — Правый поворот, 90, покрытие — гравий, — сказал Минхо. Чонгук сбросил скорость, вошёл в поворот идеально. — Левый, 120, за ним — прямая. Чонгук выжал газ. — Третий поворот, 50, будь осторожен, там были проблемы у других. Чонгук сбросил до пятидесяти, прошёл поворот, и они вылетели на финишную прямую. Клетчатый флаг. Машина пересекла финишную черту первой. — Они сделали это, — выдохнул Чанбин. Чан не ответил. Он смотрел на экран, где Минхо вылезал из машины, снимал шлем. Его пепельно-фиолетовые волосы были влажными от пота, прилипли ко лбу. Он улыбался — той самой улыбкой, от которой у Чана когда-то перехватывало дыхание. Он выглядел счастливым. Живым. Настоящим. Альфа встал, чувствуя, как ноги дрожат. Он должен был уйти. Сейчас. Пока Минхо не заметил его. — Чан? — спросил Чанбин. — Ты куда? — Уходим, — ответил Бар, направляясь к выходу. — Быстро. Он почти дошёл до двери, когда на экране Минхо поднял голову. Посмотрел куда-то в сторону VIP-ложи. Бан замер, чувствуя, как сердце останавливается. Или начинает биться снова. Он не мог понять. Минхо смотрел на него. Прямо в глаза. Чан не двигался. Минхо улыбнулся — насмешливо, дерзко, той самой улыбкой, его улыбкой. После чего Чан поспешил удалиться. — Вот это интересный поворот. Что ж, каждый волк в своем роде собака. Кажется, такими темпами я надрессирую своего альфу и смогу вернуться не только к нему, но и к гонкам. На этот раз легально, — ухмыльнулся Минхо, провожая взглядом спину своего мужа. Чонгук, стоявший рядом, присвистнул с опаской.