Sweet Gasoline

Минхо мчал так быстро, как позволяли светофоры и машины, остающиеся позади. Правила дорожного движения были чем-то мифическим на фоне звонка от учителя. Он влетал в повороты, едва не задевая бордюры, проскакивал на жёлтый, когда мог, и даже пару раз сигналил каким-то ужасно неторопливым водителям, которые, по его мнению, слишком медленно освобождали дорогу. Audi, которую он взял у Хосока на время, слушалась его как никогда — будто чувствовала состояние хозяина. В голове омеги не укладывалась ситуация. Сынмин. Его Сынмин подрался. Конечно, он был альфой, хоть ещё и маленьким, но… Это было настолько не в характере его сына, что в голове не укладывалось. Минни был очень спокойным и не по годам умным ребёнком. Он умел слушать, анализировать, делать выводы. Он был тем, кто скорее очень сильно осудит обидчика или придумает план мести, чем ударит его в лицо. Он правда был защитником, но всегда предпочитал использовать слова или взгляды, которым научился у самого Ли. Взгляды, которые могли заставить взрослого альфу отступить. Взгляды, которые Минхо оттачивал годами, и которые Сынмин унаследовал, кажется, с генами. Драка была чем-то, чего омега никак не ожидал от своего сына. Он вырос в трущобах, где драться приходилось каждый день, чтобы выжить. Но он хотел для своих детей другого. Он хотел, чтобы они умели защищать себя, но не руками — головой. И Сынмин всегда был таким — рассудительным, осторожным, умным. Однако больше всего его беспокоило не это. Состояние Сынмина — вот что важно. Не пострадал ли он? Не ударили ли его? Не сломали ли ему что-то? Минхо не мог думать ни о чём другом. Его маленький альфа, его серьёзный, ответственный сын, который всегда защищал других, — что, если кто-то посмел причинить ему боль? Он ведь совсем не умел драться. В голове мелькали картинки — Сынмин, с разбитой губой, с синяком под глазом, с переломом. И от каждой из них Минхо чувствовал, как внутри поднимается холодная, липкая ярость. Он сжимал руль так, что пальцы начинали неметь, и вдавливал педаль газа в пол, игнорируя сигналы сзади. Он вылетел на парковку школы, оставив Audi у самого входа, не заботясь о том, что его могут эвакуировать. Выключил двигатель, выскочил из машины, хлопнул дверью так, что стекло завибрировало, и помчался в кабинет учителя Чхве. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, но он не останавливался. Он бежал по коридорам, мимо классов, мимо удивленных учителей, мимо учеников, которые шарахались от него в стороны. Только перед дверьми он остановился и тяжело выдохнул, переводя дыхание. Трясущимися руками поправил волосы, одернул куртку, попытался унять дрожь в пальцах. А после постучался. — Войдите, — раздалось с той стороны. Минхо толкнул дверь и вошёл в кабинет, сразу же оценивая обстановку. Внутри было душно и тесно. Двое омег уже сидели на диване, попивая чай из фарфоровых кружек. На них была такая дорогая одежда, что Минхо невольно поморщился — с иголочки, бренды, все при параде, будто они пришли не в школу, а на светское мероприятие. Они сразу же недовольно уставились на него, окидывая оценивающими взглядами — его куртку, его ботинки, его пепельно-фиолетовые волосы. За столом учителя сидело трое альф — Сынмин и двое мальчишек, которые выглядели так, будто только что вышли из боя. У одного была разбита губа, у второго — синяк под глазом. Сынмин сидел с идеально прямой спиной, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто он не выговор получал, а присутствовал на скучной лекции. — Минни, ты в порядке? — тут же встрепенулся родитель, подходя к сыну и начиная осматривать его со всех сторон. Он провел руками по плечам, по голове, проверил руки, лицо. Ни царапины. Ни синяка. Сынмин был абсолютно цел. — Да, пап, всё хорошо, — начал было мальчик, но договорить ему не дали. — Простите! — возмутился один из омег, вставая с дивана. Его лицо было красным от гнева, а голос был настолько высоким и писклявым, что Минхо поморщился. — Вы спрашиваете у этого невоспитанного ребёнка, всё ли у него в порядке!? Он напал на наших сыновей! Мы здесь пострадавшая сторона, а не вы! Не пробовали сходить с ним к психологу? Хотя, в вашем случае, лучше к психиатру! Минхо медленно перевёл взгляд в их сторону. Зря они это сделали. Очень зря. Не стоило смещать его фокус. Внутри омеги что-то щелкнуло — та самая холодная ярость, которую он так хорошо научился контролировать, но которая всегда была внутри, готовая вырваться наружу. Он сжал челюсть, и на его лице появилась та самая улыбка — ледяная, опасная, от которой обычно разбегались соперники на трассе. — Учитель Чхве, — сказал Минхо, не сводя глаз с омег, — вы тоже слышите какой-то раздражающий шум? Может, муха залетела? Он говорил медленно, чеканя каждое слово, и в его голосе звенела сталь. — Кхм, господин Ли, по… — начал было учитель, но его перебили. — О, теперь мне все понятно, — вступился второй папаша, поднимаясь и вставая рядом с первым. — Вот в кого пошёл Сынмин. Тогда удивляться действительно нечему. Только посмотрев на то, как вы выглядите и разговариваете, можно сделать все необходимые выводы. Яблоко от яблони недалеко падает, знаете ли. — Перебивать людей очень невежливо, мистер «неважно какая фамилия», — оскалился Минхо, и его улыбка стала ещё шире. — А если это учитель вашего ребенка, то тем более. Я хотя бы знаю этикет и следую ему. Это когда ждёшь, пока человек закончит говорить, а потом уже отвечаешь. Не слышали о таком? Омеги уже собирались открыть рот, но Ли не позволил. Он повернулся к учителю, и его голос стал спокойнее, хотя в глазах все еще горел огонь. — Учитель Чхве, простите, могу ли я поговорить с Сынмином наедине? Я хочу выслушать своего сына перед тем, как делать выводы и бросаться обвинениями. В более благоприятной атмосфере. — Да, конечно, — отозвался бета, кивая. — Вы можете поговорить с ним в коридоре. Минхо не стал ждать больше ни секунды. Он подошёл к сыну, взял его за руку и вывел из кабинета, даже не взглянув на омег. В коридоре было тихо — уроки ещё не закончились, и дети сидели в классах, так что их никто не беспокоил. Минхо тут же опустился на колени перед сыном, начиная осматривать его со всех сторон, хотя тот уверенно пытался увернуться. — Пап, ну перестань! — маленький альфа надулся, и в его голосе послышались капризные нотки, которые были так не похожи на его обычную серьезность. — Я в порядке! Не стоит делать из этого трагедию и так драматизировать. Я же сказал, всё хорошо. — Щеночек, — Минхо провёл руками по его лицу, проверяя, нет ли скрытых синяков, — ты мой сын, я всегда буду драматичным. К тому же, Бан Сынмин, драка? Я ожидал, что ты отравишь кого-нибудь или плюнешь в сок! Но драться? Что произошло? В его голосе смешались волнение, строгость. — А ты не будешь ругаться? — неуверенно спросил мальчик, поднимая на отца глаза. В них плескалась надежда и страх — страх, что папа расстроится. — Минни, — Минхо взял его за плечи и посмотрел прямо в глаза, — я буду ругаться только на этих разодетых в бренды папочек, строящих из себя чёрт знает что. Ты же знаешь, что я всегда на твоей стороне, да? Даже если ты убил кого-то из их сыновей, мы просто выкопаем маленькую яму. Очень. Маленькую. Яму. И никому об этом не скажем. Договорились? Сынмин не выдержал и улыбнулся. — Ладно, — он выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. — Они уже давно издевались над Дэхви. Из-за того, что тот растет без отца. — Дэхви? — Минхо приподнял бровь, и в его голосе появились заговорщические нотки. — Это тот твой друг омега, да? — Пап! — воскликнул альфа, и его щеки залились румянцем. Он отвёл взгляд, стараясь не смотреть на отца. — Что? Я просто спросил, — Минхо рассмеялся, но в его глазах всё ещё была тревога. — Да, — Сынмин помолчал, а потом добавил, уже серьёзнее, — но это не так важно. Я не собирался с ними драться. Просто заступился за него, как и всегда. Но сегодня… они сказали, что, конечно, я заступлюсь за него. Ведь у меня теперь тоже нет отца. А убогие сиротки должны держаться вместе. — Что…? — Минхо замер. Он смотрел на сына и не мог поверить своим ушам. — Повтори, что они сказали? Складка между бровей омеги становилась всё глубже, и в глазах загорался холодный огонь, который предвещал беду. — Что убогие сиротки должны держаться вместе, — неуверенно повторил мальчик, смотря в пол. Он боялся поднять глаза и увидеть реакцию отца. — Я их убью, — сказал Минхо так спокойно, что это было страшнее любого крика. — Выпотрошу всех к чëртовой матери. И нам придётся копать уже большие, очень большие ямы. Он говорил так тихо, что Сынмину пришлось напрячь слух. Но в этом шëпоте было столько ярости, что мальчик невольно отступил на шаг. — Пап, ты… — Сынмин, — голос Минхо был ровным, но в нём слышалась сталь, — что именно они сказали про твоего друга? — Что он убогий, потому что у него нет отца, — ответил мальчик, и его голос дрогнул. — Что он неполноценный. Что ему место не в этой школе, а в приюте. Или на свалке. Потому что он мусор, у которого нет денег на нормальную одежду. Они говорили это каждый день, пап. Каждый день. А ещё постоянно забирали и прятали его вещи, выливали молоко в столовой и всё в этом духе. Прямо как в тех дорамах, которых ты смотришь, чтобы разгрузить голову. Минхо закрыл глаза на секунду. Когда он открыл их, в них не было ничего, кроме холодной решимости. Не дожидаясь другой информации от сына, Ли резко встал и направился обратно в кабинет. Он чувствовал, как внутри поднимается волна ярости — холодной, кристально чистой, как лёд. Та самая чистая, первобытная злость, которая помогала ему побеждать. Но сейчас она была направлена не на трассу, не на машину, не на скорость. Она была направлена на этих омег, которые посмели назвать его сына убогим. Которые посмели смеяться над чужим горем. Которые посмели трогать его ребёнка. И не только его. Он вошёл в кабинет — не стучась, не спрашивая разрешения на этот раз. Дверь ударилась о стену с глухим стуком, и все, кто был внутри, вздрогнули и уставились на него. — А теперь, — сказал Минхо, и его голос был ледяным, — давайте поговорим. Он подошёл к столу, навис над омегами, которые всё ещё сидели на диване, и смотрел на них сверху вниз. — Я хочу понять одну вещь, — начал он, и в его голосе звучала сталь. — Почему вы, взрослые люди, считаете нормальным позволять своим детям издеваться над другим ребёнком? Почему вы защищаете их, когда они говорят такие вещи? Почему вы не учите их, что слова ранят так же сильно, как кулаки? Ах, точно, наверное потому, что вы точно такие же дряни, как и ваши дети. Пытаетесь скрыть гниль за брендовыми шмотками? Получается откровенно хуево, — Минхо обернулся к бете, сидящему за столом, — прошу прощения, учитель Чхве, — а после снова уставился в упор на этих папочек, — интересно, в кого же ваши дети такие? Яблоко об яблони не далеко падает, да? Думаю, они просто повторяли то, что слушали дома. Мне действительно жаль, что у этих альф такие родители, как вы. Уверен, достойными людьми они не вырастут. — Как вы смеете! — вскочил один из омег. — Ваш сын напал на наших! Он агрессивный, невоспитанный, неконтролируемый ребёнок! он опасен для общества! Не стоит перекладывать с больной головы на здоровую! — Мой сын просто постоял за себя и своего друга, — перебил его Минхо, голос стал холоднее. — Он защитил того, кого ваши «драгоценные дети» травили неделями. Вы знали об этом? Чья же голова здесь больная, а чья здоровая? Кто здесь опасен для общества? Ваши малолетние преступники или мой сын, который пытался вразумить их словами, но перешёл к действиям, не получив результата!? Омега покраснел, но не отвёл взгляд. — Дети есть дети. Они могут сказать что-то не то. Но это не даёт права… — Не даёт права?! — Минхо повысил голос, и в нём впервые прозвучал крик. — Вы знаете, что значит потерять отца? Вы знаете, что это такое — просыпаться по ночам и чувствовать пустоту там, где должно быть тепло? Вы знаете, каково это — слышать от кого-то, что ты убогий, потому что тебя бросили? Он сделал шаг вперёд, и омеги отшатнулись. — Мой сын не сирота, — сказал он тихо, почти шёпотом. — У него есть отец. У него есть я. У него есть вся наша семья. И тот мальчик, Дэхви, тоже не сирота. У него есть тот, кто его любит. Но вы… вы учите своих детей ненавидеть. Вы учите их презирать. Вы учите их быть такими же пустыми и жестокими, как вы сами. Какая разница, сколько у ребёнка родителей? Это не его вина. Не его проблема. И это не то, за что он должен быль осужден! — Господин Ли, — попытался вмешаться учитель Чхве, но Минхо поднял руку, останавливая его. — Я закончу, — сказал он, не поворачивая головы. — Если я ещё раз услышу, что кто-то из ваших детей сказал что-то подобное — не только в адрес моего сына, но и в адрес любого другого ребёнка, — я не буду разбираться со школой. Я пойду в полицию. Я подам заявление на вас за травлю, и я выиграю это дело. Потому что у меня есть доказательства. У меня есть мой сын, и у меня есть его друг, который может рассказать, что происходило всё это время. Омеги молчали. Их лица были красными, руки дрожали. Они смотрели на Минхо и не находили слов. Однако один из них все же решился. — Ну, конечно, — сказал он, и в его голосе слышалась злость. — Теперь понятно, почему от вас ушёл муж. С таким характером, как у вас, он ещё долго держался. Настоящий герой. Минхо замер. В груди что-то оборвалось, а затем вспыхнуло — жарко, ослепительно, до боли. Его рука сама метнулась к столу учителя, схватила первую попавшуюся тяжёлую книгу, и он уже занёс её для удара, когда дверь распахнулась и в кабинет влетел Чан. Альфа оценил обстановку мгновенно — Минхо с книгой в руке, омеги вжавшиеся в диван, учитель, застывший с открытым ртом, и дети, которые смотрели на всё это с ужасом. Чан не стал задавать вопросов. Он просто подбежал к Минхо сзади, обхватил его за талию, приподнял и развернул в другую сторону, заставляя опустить руку с книгой. — Кот, — шепнул он на ухо, и его голос был низким, спокойным, почти убаюкивающим. — Успокойся. Иначе мне придётся не только забирать сына из кабинета директора, но и тебя из полицейского участка. Я всё решу. Отдай книгу. Минхо замер. Голос Чана прошёл сквозь его ярость, как нож сквозь масло. Он почувствовал тепло рук альфы на своей талии, вдохнул его запах, услышал дыхание у самого уха, и внутри что-то расслабилось — предательски, неконтролируемо, как будто тело узнало то, чего разум не хотел признавать. Но он не намеревался проигрывать этим сумасшедшим. Он выпутался из рук своего официально ещё мужа, кинул на него взгляд, которого альфа обычно очень боялся, и резко впился в его губы. Чан замер. На секунду — всего на одну секунду — его мозг отключился, и он забыл, где находится, кто он, что происходит. Он чувствовал только губы Минхо — мягкие, тёплые, требовательные. Он чувствовал его запах — зелёный чай с жасмином, который сводил его с ума все эти годы. И он забыл, как дышать. Минхо оторвался от его губ так же внезапно, как и начал. — Ты вовремя, любимый, — сказал он, и в его голосе слышалась почти кошачья усмешка. — Объясни этим сумасшедшим, что наш сын не убогая сиротка, как и его друг. И что за такие комментарии я бы сделал что похуже разбитого носа. Сынмин сделал им одолжение, научил их детей манерам и был ещё слишком добр, как мне кажется. Он отпустил альфу, забрал у него книгу — книгу, которую Чан машинально перехватил, — и поставил обратно на стол. Ровно. Аккуратно. Как будто ничего не произошло. — А мы подождём в машине. Минни, за мной. Он взял сына за руку и вывел его из кабинета, даже не взглянув на Чана. Омеги застыли, глядя в пустой дверной проём. Чан стоял посреди кабинета, пытаясь осознать, что только что произошло. Минхо поцеловал его. Минхо. Его. Поцеловал. При всех. И назвал «любимым». Все соединения в мозгу Чана перегорели, лампочки замигали красным, а где-то на заднем фоне обезьянка снова забила в барабаны. Он медленно перевёл взгляд на омег, потом на учителя, потом на двух маленьких альф, которые смотрели на него с открытыми ртами. — Давайте проясним, — сказал он, голос был ровным, хотя внутри все еще бушевал ураган. — Сынмин — не сирота. У него есть два отца. И если я ещё раз услышу подобное в адрес моего сына или его друзей, я лично приду в эту школу и объясню вам, что такое «уголовная ответственность за травлю». Насколько я знаю, вашим детям светит приговор не ниже пятого уровня.Вопросы есть? Вопросов не было. Чан вышел из кабинета, закрыл за собой дверь и несколько секунд стоял в коридоре, пытаясь осознать реальность. Снова. Минхо поцеловал его. Минхо. Его. Поцеловал. Назвал любимым. Он улыбнулся. Так широко, что стало больно щекам.

***

А на парковке Минхо сидел в машине, вцепившись в руль, и пытался унять дрожь в руках. Только что, только что, он поцеловал Чана. Поцеловал. На глазах у людей. Назвал любимым. Сделал это так, будто у них всё в порядке, будто они не разъехались, будто он не злился на него месяцами. Эмоции никогда не были хорошими друзьями Ли Минхо. Он всегда знал это. Они приходили, когда их не звали, и уходили, когда нужны были. А сейчас они накрыли его с головой — волна за волной, оставляя после себя пустоту и стыд. — Я идиот, — прошептал он, опуская голову на руль. — Какой же я идиот. — Пап? — голос Сынмина вывел его из транса. — Ты в порядке? Минхо поднял голову и посмотрел в зеркало заднего вида. Сынмин сидел сзади, пристëгнутый, и смотрел на него с тревогой. — Да, — сказал он, хотя это было неправдой. — Я просто… я просто злюсь. На себя. На них. На всех. — Папа, — Сынмин помолчал, а потом добавил тихо: — Спасибо. Правда, спасибо. Ты у меня самый лучший, знаешь? — Я знаю, — улыбнулся Минхо, — ведь ты у меня тоже самый лучший. — Это было круто, — сказал Сынмин, и в его голосе послышались нотки восхищения. — Они все офигели. Даже учитель Чхве. Минхо не выдержал и рассмеялся — нервно, сквозь слёзы, которые уже начали собираться в уголках глаз. Боже, этот ребёнок. Этот ребёнок, который всегда знает, что сказать. — Я люблю тебя, щеночек, — сказал он, поворачиваясь к сыну. — Ты знаешь это? — Знаю, — кивнул Сынмин. — И я тоже тебя люблю. Даже когда ты бьёшь книги о головы других родителей. — Я не бил, — возмутился Минхо. — Только замахнулась. — Но папа Чан пришёл и остановил тебя. Очень вовремя. — Это точно, — простонал Минхо, его голос дрогнул. — Пап, — сказал Сынмин спустя несколько минут, — там отец вышел. Ли резко поднял голову. Чан стоял у ворот, кланялся учителю Чхве, который вышел проводить его. Те омеги тащились позади, смотря на альфу враждебно, но Бан их игнорировал. Он что-то сказал учителю, пожал ему руку, и направился к своей машине. Минхо посигналил, привлекая его внимание. Чан обернулся, увидел Audi и подошёл к приоткрытому окну. Минхо смотрел на него — на его волосы, разметавшиеся на ветру, на его глаза, которые смотрели на омегу с теплотой, на его губы, которые он недавно целовал и зависал. — В общем, — начал Чан, заглядывая в окно, — Сынмину придётся написать объяснительную. Но это всё. Идти в полицию я их отговорил. — Объяснительную? — Ли приподнял бровь, и его голос снова стал холодным. — За что? За то, что он заступился за друга, над которым систематически издевались без причины? Или за то, что его назвали убогой сироткой, Кристофер? Чан вздрогнул. Минхо называл его Кристофером только когда был очень, очень зол. Такой омега был невероятно горяч, но в то же время невероятно страшен в своем праведном гневе. — Они будут писать по три объяснительных, — с опаской выдал альфа. — И убирать классы две недели. Я думаю, это приемлемо. — Ну, если ты так думаешь, — злобно выдохнул омега, и в его голосе снова зазвенела сталь. — Спасибо. Прощай. И ещё раз — с днём рождения. Он не дал Чану ответить — просто нажал на газ и сорвался с места, оставляя альфу стоять на парковке с открытым ртом. Чан смотрел вслед удаляющейся машине, чувствуя, как ветер треплет его волосы. Потом медленно повернулся, направился к своей машине, сел за руль, завёл двигатель и уже собирался выезжать, но снова утонул в своих мыслях. Минхо. Его. Поцеловал. Он тупо уставился на пустую парковку перед собой и улыбнулся. Это определенно был его лучший день рождения из всех. Он не знал, что будет дальше. Не знал, когда Минхо будет готов говорить. Не знал, что будет с их браком, с их семьёй, с их будущим. Но он знал одно: он будет ждать и добиваться. Столько, сколько понадобится. Потому что Минхо — его омега. Его любовь. Его смысл. И он не позволит этому ускользнуть. Не снова.