Коснуться и не сгореть

Часть 7.

 

~•~ … и в каждом их сближении…~•~

  Они покинули золотой островок и шли сквозь Тьму так долго, что время перестало иметь значение.   После золотого островка с деревом и источником мрак показался ещё гуще — словно сама Тьма обиделась на то, что они нашли в ней передышку, и теперь решила взять реванш. Она давила на плечи. Забиралась под крылья. Шептала в уши что-то неразборчивое, но неприятное — не слова, а ощущения: «остановись», «это бессмысленно», «ты устал, присядь, закрой глаза».   Феликс действительно устал. Без внутреннего света, к которому он привык с момента создания, каждое движение давалось тяжелее. Мышцы ныли. Голова кружилась. Крылья за спиной отяжелели, как намокшая ткань. Он не жаловался — только иногда тихо выдыхал сквозь зубы, когда особенно сильно заплетались ноги.   Хёнджин шёл первым и не оборачивался. Но Феликс заметил: демон замедлил шаг. Не специально, не из жалости — просто стал идти чуть медленнее, чтобы ангел успевал. И ещё — каждые несколько минут он останавливался, делая вид, что прислушивается к темноте, и ждал, пока Феликс отдышится.   Ни слова. Ни упрёка. Только молчаливое, упрямое присутствие.   Оно грело сильнее любого источника.   — Долго ещё? — спросил Феликс в какой-то момент, просто чтобы разбить тишину. Собственный голос показался ему чужим — сиплым, усталым.   — Понятия не имею, — отозвался Хёнджин, не оборачиваясь. — Но я чую что-то.   — Что?   — Не знаю. Не свет. Не Тьму. Что-то... другое.   Они двинулись дальше. Тьма вокруг становилась не гуще, но как-то... старее. Словно они шли не в пространстве, а во времени, и с каждым шагом отматывали тысячелетия назад. Воздух наполнился запахом — сначала едва уловимым, потом отчётливым. Пыль. Старый пергамент. Сухие травы. Так пахло в самых древних архивах Ада. Так пахло в забытых залах Небесной Канцелярии. Так пахло начало всего.   — Мы…кажется близко, — прошептал Феликс.   Хёнджин кивнул. Его крылья напряглись, алые прожилки засветились ярче — не тревожно, а... благоговейно? Если это слово вообще применимо к демону.   А потом Тьма кончилась.   Это произошло не постепенно — она просто оборвалась, как стена, и они вышли в пространство, которое не было похоже ни на что из виденного прежде. Здесь не было стен, потолка, пола — только мягкое, рассеянное свечение, идущее ниоткуда. Золотистое и алое одновременно. Свет и Тьма, смешанные в равных долях. Целостность.   — Это оно, — выдохнул Феликс. — «Начало».   В центре пространства, прямо в воздухе, висел свиток. Не лежал на полке, не был заперт в ларце — просто парил, медленно вращаясь вокруг своей оси. Он был небольшим, но от него исходила сила. Древняя. Глубокая. Живая.   Феликс сделал шаг вперёд — и тут же пошатнулся. Голова закружилась так сильно, что перед глазами поплыли золотые и алые пятна. Хёнджин поймал его за локоть — быстро, жёстко, не давая упасть.   — Осторожнее, — произнёс он. Голос звучал хрипло. — Тут что-то не так.   — Нет, — Феликс покачал головой, пережидая головокружение. — Всё так. Просто мы... мы на месте.   Он выпрямился и, всё ещё опираясь на руку Хёнджина, потянулся к свитку. Его пальцы дрожали — от усталости, от напряжения, от предвкушения. От того, что он чувствовал: сейчас всё изменится.   — Вместе, — сказал он.   — Что?   — Мы должны взять его вместе. Как тогда, в Библиотеке. Иначе не откроется. — Выдержал он паузу. —Я так думаю…   Хёнджин посмотрел на него. Алые глаза в полумраке казались почти чёрными, но в глубине что-то горело. Страх? Надежда? Он не спрашивал «ты уверен». Просто кивнул.   Они протянули руки одновременно. Ладонь Феликса — светлая, тонкая, с длинными пальцами — легла на один край свитка. Ладонь Хёнджина — смуглая, элегантная с когтями — на другой.   И мир исчез.  

~•~•~ 

  Сначала была только Тьма. Но не чужая, не мёртвая — живая, тёплая, как объятие. А потом в этой Тьме зажёгся голос.   — Смотри.   Феликс моргнул — и вдруг понял, что стоит на траве. Настоящей, мягкой, пахнущей летом. Над головой — небо, которого он никогда не видел. Не адское багровое. Не райское золотое. Голубое. С белыми облаками. С солнцем, которое грело, а не ослепляло.   А перед ним стоял ангел.   Светлые волосы растрепаны. Крылья — белые, но не стерильно-безупречные, а живые, с лёгким серым отливом на кончиках. Глаза — золотые, как у самого Феликса. Веснушки — россыпь звёздной пыли на переносице.   Ёнбок.   Он смотрел куда-то в сторону и улыбался. Той самой улыбкой, которую Феликс уже видел во сне, — ослепительной, всё сметающей на своём пути.   — Сэм! — крикнул Ёнбок, и голос его разнёсся над травой, как птица. — Иди сюда!   Феликс повернул голову — и увидел демона.   Сэм сидел чуть поодаль, в тени огромного дерева, и смотрел на ангела исподлобья. Но взгляд этот не был хмурым. В нём было что-то другое. Что-то, от чего у Феликса перехватило дыхание, потому что так смотрел Хёнджин. В Зале Совета. У источника. В темноте коридора, когда думал, что ангел не видит.   — Что на этот раз? — спросил Сэм, и Феликс услышал в его голосе ту же самую смесь раздражения и нежности, которую слышал каждый раз, когда Хёнджин пытался делать вид, что ему всё равно.   — Я смог! Понять! — Ёнбок подбежал ближе, сияя, как маленькое солнце. — Мы можем создать жизнь!   Феликс смотрел на них, не в силах отвести взгляд. Это было не просто видение. Он чувствовал запах травы. Тепло солнца на коже. Сердце Ёнбока, бьющееся где-то рядом — быстро, радостно, предвкушающе. И сердце Сэма — медленное, тяжёлое, но тёплое. Очень тёплое.   — Это было до, — прошептал голос в его голове. — До того, как они расстались. Смотри.   Феликс смотрел.  

~•~•~ 

  Хёнджин открыл глаза — и не узнал ничего.   Вокруг была Тьма, но не та, к которой он привык. Эта Тьма была живой, пульсирующей, как сердце. Она дышала. И в самой её глубине звучал смех. Тихий. Счастливый. Ангельский.   Он повернулся на звук и увидел их.   Демон — высокий, с крыльями, похожими на его собственные, но без алых прожилок, просто чёрными, как бездна до сотворения звёзд. И ангел — светлый, почти прозрачный в этом освещении, прижимающий к себе крошечный свёрток.   Сэм и Ёнбок. И маленький Джисон между ними.   — Смотри, он улыбается, — прошептал Ёнбок, и его голос дрогнул. — Он улыбается, Сэм.   — Вижу, — отозвался Сэм. Голос был хриплым, как будто он только что перестал кричать или плакать — Хёнджин не знал, что из этого. — У него твои глаза.   — Один — твой.   — Значит, оба наши.   Хёнджин стоял в нескольких шагах, невидимый для них, и чувствовал, как внутри что-то рушится. Он знал, что будет дальше. Знал из легенд. Из обрывков предсказаний. Из сна, который видел у золотого источника.   Они расстанутся. А потом появится нулевой. И все придет к тому что происходит с Хенджином и Феликсом.   Но сейчас — сейчас они были счастливы.   — Ты чувствуешь? — спросил голос где-то так близко, и одновременно безумно далеко.   — Что? — прошептал Хёнджин.   — Его. Феликса. Он здесь, в видении. Вы смотрите одно и то же, но каждый — своими глазами. Вы связаны.   Хёнджин закрыл глаза. Сосредоточился. И почувствовал — тонкую, как паутина, но прочную, как алмаз, нить, тянущуюся от него куда-то влево. Там, на другом конце видения, стоял Феликс и смотрел на эту же сцену. Своими глазами. По-своему. Но одновременно.   — Я здесь, — прошептал Хёнджин одними губами.   — Он слышит, — ответил голос. — Вы вместе. Даже когда вас нет рядом.  

~•~•~ 

  Феликс почувствовал Хёнджина раньше, чем услышал.   Это было похоже на тепло, которое пришло ниоткуда и разлилось где-то под сердцем. На вкус мёда, знакомый уже почти как свой собственный. На запах нагретый землёй и углём — резкий, но почему-то уютный.   — Я здесь, — прошелестело в голове.   — Я знаю, — ответил Феликс. — Я чувствую.   Видение дрогнуло. Трава под ногами исчезла, растворилась в золотисто-алом тумане. Сэм, Ёнбок, маленький Джисон — все отступили, стали полупрозрачными. Остался только свиток — он снова висел в воздухе, но теперь был открыт. И на пергаменте, написанные языком, который был старше и Рая, и Ада, горели слова.   Феликс и Хёнджин переглянулись. Каждый видел друг друга — настоящих, не из прошлого, — стоящих по разные стороны свитка. Уставших. Вымотанных. Но настоящих.   — Ты понял? — спросил Феликс.   — Да, — отозвался Хёнджин. — Это не инструкция. Это...   — Проводник, — закончил Феликс. — Оно показывает нам их жизнь. Чтобы мы вспомнили. Чтобы мы...   Он осёкся.   — Чтобы мы не повторили их ошибок, — закончил Хёнджин.   Тишина. Свиток мягко пульсировал светом — алым и золотым попеременно.   — Сколько ещё видений? — спросил Феликс.   — Не знаю. Но мы пройдём все. Вместе.   — Вместе, — повторил Феликс.  

~•~•~ 

  Свиток вспыхнул снова — на этот раз мягче, теплее, словно приглашая. Феликс почувствовал, как пространство вокруг поплыло, и уже не сопротивлялся. Он позволил видению забрать себя — на этот раз осознанно, держа в голове тонкую нить, связывающую его с Хёнджином. «Ты здесь?» — спросил он без слов. «Здесь», — пришёл ответ, тёплый, как эхо. И они провалились в прошлое.  

~•~•~ 

  Трава пахла мёдом. Небо было голубым — тем самым, которого ещё не существовало в реальности, но которое Первые создали для себя сами.   Сэм сидел на земле, скрестив ноги, и наблюдал. Наблюдал за тем, как Ёнбок пытается научить Джисона летать.   — Давай же, маленький, — Ёнбок парил в нескольких локтях над землёй, и его белые крылья трепетали, удерживая его в воздухе. — Просто оттолкнись. Крылья сами знают как.   Джисон стоял на траве, растопырив свои серые крылышки, и смотрел на ангела снизу вверх. Ему было около трёх — по человеческим меркам. По меркам бессмертных — совсем кроха. Разные глаза, золотой и алый, сияли решимостью.   — Они не слушаются! — пожаловался он, и его голос сорвался в смешное возмущение.   — Слушаются, просто ты им не доверяешь, — Ёнбок опустился рядом и присел на корточки. — Смотри.   Он расправил собственное крыло — большое, белое, с лёгким серым отливом у основания, — и провёл по нему ладонью.   — Чувствуешь? — спросил он, касаясь серого крылышка Джисона. — Они — это ты. Не отдельно. Ты.   Джисон нахмурился, сосредоточился — совсем как Сэм, когда решал сложную задачу, — и вдруг его крылья дрогнули. Раз. Другой. А потом он оторвался от земли.   На пол-локтя. Всего на секунду. Но оторвался.   — Па! — закричал он, падая обратно в траву. — Па, я взлетел! Ты видел?!   Сэм моргнул. В груди разлилось что-то горячее, почти невыносимое. Гордость? Нежность? Он не знал точного слова. У демонов не было слова для того, что он чувствовал, глядя на своего сына.   — Видел, — сказал он хрипло. — Ты молодец.   Джисон подбежал к нему и плюхнулся прямо на колени, всё ещё дрожа от восторга. Серые крылышки обернулись вокруг Сэма, как объятие. Ёнбок подошёл следом и сел рядом, положив голову на плечо демону.   — Он счастлив, — прошептал ангел.   — Я тоже, — ответил Сэм.   Феликс смотрел на них со стороны — невидимый, неощутимый, — и чувствовал, как к горлу подступает ком. Вот оно. То, о чём говорил Хранитель. То, что было у Первых до того, как всё пошло не так. Семья. Настоящая. Живая.   «Ты видишь это?» — спросил он мысленно.   «Вижу», — отозвался Хёнджин где-то на другом конце видения. Его голос звучал глухо. Напряжённо. — «Они были... счастливы».   «Да. Были».   Видение потекло дальше.  

~•~•~ 

  Джисон рос. Время в воспоминаниях было спрессовано, как сушёные цветы между страницами книги: минуты складывались в дни, дни — в года.   Вот Сэм учит его разводить огонь — не адский, не разрушительный, а простой, тёплый, который греет. «Осторожнее, не подноси пальцы слишком близко», — ворчит демон, придерживая руку сына своей ладонью. Джисон смеётся — ему не страшно. Огонь для него — как друг. Как вторая половина души.   Вот Ёнбок показывает ему звёзды. Настоящие — не те, что зажгут потом, а те, что Первый Ангел создал сам, рассыпав по небу горсть своей эссенции. «Видишь, эта — твоя», — говорит он, указывая на одну, мерцающую одновременно золотым и алым. «Почему?» — спрашивает Джисон. «Потому что ты — единственный такой».   Вот они втроём спят в траве, и Джисон лежит между ними, раскинув серые крылья, а Сэм и Ёнбок держатся за руки поверх его головы. Молча. Без слов. Потому что слова не нужны.   Феликс чувствовал, как по щекам катятся слёзы. Он не замечал их. Просто смотрел. Запоминал. Хотел, чтобы это никогда не заканчивалось.   А потом воздух изменился.   Сначала это было едва заметно — лёгкое похолодание, как сквозняк из приоткрытой двери. Трава чуть потемнела. Небо над головой утратило голубизну и стало серым, выцветшим, как старая ткань. Запах мёда исчез, сменившись чем-то затхлым. Знакомым.   Тьма Разлома.   — Красивая картинка, правда? — прошелестел знакомый им голос.   Феликс вздрогнул. Хёнджин — он почувствовал это через связь — напрягся.   — Семья. Счастье. Любовь. Всё, чего у вас никогда не будет.   Видение дрогнуло. Трава под ногами спящих Первых начала жухнуть, скручиваться, чернеть. Небо треснуло, как яичная скорлупа, и в трещинах показалась та самая мёртвая Тьма. Джисон во сне заворочался, захныкал, но Сэм и Ёнбок не просыпались — они застыли, как фигуры на картине, в которую кто-то плеснул кислотой.   — Он здесь, — произнёс Феликс. — первый…нет нулевой. Он вмешивается.   — Я не вмешиваюсь, маленький ангел, — в голосе послышалась усмешка, холодная, как трещина во льду. — Я просто показываю правду. То, что было после.   Видение рванулось вперёд.   Джисон — старше, выше, с крыльями, которые уже не были пушистыми, — стоял один. Ни Сэма, ни Ёнбока. Трава вокруг него была мёртвой, а небо — чёрным. Разные глаза смотрели в пустоту, и в них не было ни детской радости, ни покоя. Только боль. Глубокая, старая, знакомая.   — Они ушли, — сказал он. Голос был чужим, надтреснутым. — Они испугались. И ушли.   — Нет, — прошептал Феликс. — Это неправда.   — Правда, — голос Нулевого звучал громче, ближе. — Они бросили его. Как меня. Как всё, что не вписывалось в их идеальную картину мира.   — Это ложь, — раздался голос Хёнджина. Твёрдый. Резкий. — Ты искажаешь воспоминание.   — Я показываю то, что было на самом деле.   — Нет, — Хёнджин шагнул вперёд, прямо в почерневшую траву, и его крылья распахнулись. — Ты показываешь то, что выгодно тебе. Ты хочешь, чтобы мы поверили, что любовь всегда заканчивается болью. Что любая семья обречена.   Феликс посмотрел на Джисона — одинокого, застывшего, — и вдруг понял.   — Это не воспоминание, — сказал он. — Это страх.   Нулевой молчал.   — Ты показываешь нам не то, что случилось, а то, чего ты боишься, — продолжил Феликс. — Ты боишься, что тебя бросили не просто так. Что ты сам был недостаточен. И теперь ты хочешь, чтобы мы чувствовали то же самое.   Тьма вокруг них задрожала.   — Вы ничего не знаете.   — Мы знаем достаточно, — Хёнджин взял Феликса за руку. Сжал. Сильно. — Мы знаем, что Сэм и Ёнбок любили Джисона. И мы знаем, что ты пытаешься отравить эту любовь. Как когда-то отравил Разлом.   Видение пошло рябью. Мёртвая трава задымилась, и сквозь неё начала пробиваться живая — зелёная, настоящая. Небо снова налилось голубизной. Джисон на картине моргнул — и вдруг стал младше, мягче, теплее.   — Вы пожалеете, — прошелестел голос Нулевого, исчезая. — Я покажу вам правду. Настоящую. И тогда посмотрим, останется ли ваша вера друг в друга такой же крепкой.   Тьма отступила. Видение снова стало прежним: тёплым, живым, наполненным светом и любовью. Сэм, Ёнбок и маленький Джисон снова были вместе. Но теперь Феликс и Хёнджин знали — это счастье было под угрозой. Всегда.   — Он не остановится, — произнёс Феликс.   — Знаю, — отозвался Хёнджин. — Мы тоже.   Их пальцы всё ещё были сплетены. Свет и Тьма между ними пульсировали — ровно, спокойно, в унисон.   Свиток мерцал, готовый показать следующее воспоминание.