Коснуться и не сгореть

Часть 9.

~•~…и конец…~•~

 

 

Свиток больше не мерцал мягко. Он пульсировал — неровно, тревожно, словно сердце, которое вот-вот разорвётся. Феликс почувствовал это ещё до того, как видение началось: холод, пробирающийся под кожу, и глухую, давящую тоску где-то в груди.   — Что-то не так, — прошептал он.   Хёнджин сжал его руку.   — Я чувствую. Держись рядом.   И видение поглотило их.  

~•~•~ 

  Они стояли на том самом месте, которое уже видели раньше, — у воды, под голубым небом. Но теперь всё изменилось. Трава была вытоптана. Небо затянуто серыми тучами. Вода в источнике потемнела и пахла не теплом, а чем-то горьким. Гарью. Кровью.   Джисон лежал на земле.   Его серые крылья были раскинуты в стороны — сломанные, изломанные, как у птицы, попавшей в бурю. Глаза — золотой и алый — были открыты, но уже не видели. В груди зияла рана. Не от меча. Не от когтей. От пустоты. Та самая мёртвая Тьма, которую Феликс уже научился узнавать, клубилась в ней, как чёрный туман.   Ёнбок стоял на коленях рядом с сыном. Его белые крылья были испачканы чем-то тёмным, он дрожал. Не плакал — просто дрожал, прижимая ладони к ране Джисона, будто мог закрыть её собой.   — Нет, — шептал он. — Нет, нет, нет. Джисон. Джисон, посмотри на меня. Открой глаза. Пожалуйста. Пожалуйста...   Его голос срывался. Свет, который всегда исходил от него, погас — осталась только бледная, почти серая кожа и глаза, полные ужаса.   Сэм стоял в нескольких шагах.   Он не двигался. Не дышал. Его крылья — чёрные, без единой алой прожилки, — висели за спиной, как мёртвые. Лицо застыло. Только коготь на пальце дрожал — мелко, часто, как в лихорадке.   А перед ним, между ним и телом сына, стоял Он.   Нулевой.   Не силуэт с капюшоном. Не голос из темноты. Настоящий — настолько, насколько он вообще мог быть реальным. Высокая фигура, сотканная из фиолетовой пустоты, с лицом, на котором не было черт, но было выражение. Торжество. Холодное, спокойное, бесконечное.   — Я предупреждал, — произнёс он. Голос звучал ровно. Почти ласково. — Я говорил, что вы пожалеете.   — За что? — голос Сэма был чужим. Не хриплым — мёртвым. — Он был ребёнком. Он ничего тебе не сделал.   — Он был ключом. Как и ты. Как и твой ангел. Вы все — ключи. Но он был особенным. В нём было все — свет, тьма. Равновесие. То, чем я должен был быть.   Нулевой наклонил голову — движение, похожее на любопытство, но лишённое всего живого.   — Ты знаешь, каково это, Сэм? Смотреть, как кто-то другой получает всё, что должно было быть твоим? Любовь. Семью. Признание. Существование. А ты — просто ошибка. Трещина в творении. Мусор, выброшенный ещё до того, как мир начался.   — Ты убил его, — прошептал Сэм. — Ты убил моего сына.   — Я забрал то, что должно было быть моим, — поправил Нулевой. — И я не закончил.   Он повернулся к Ёнбоку.   Феликс вскрикнул — но звук застрял в горле. Видение не позволяло вмешаться. Он мог только смотреть. Только чувствовать, как Хёнджин сжимает его руку до боли.   — Не трогай его, — прорычал Сэм, делая шаг вперёд.   — Почему? — Нулевой развернулся обратно. — Он тоже ключ. Как и ты. Я могу забрать обоих прямо сейчас. И тогда Разлом откроется. Я выйду. А вы... вы просто исчезнете. Как и должно было быть с самого начала.   — Это не было началом! — Ёнбок поднял голову. Его голос был сорванным, но в нём ещё горела искра. — Ты не был началом! Ты был ошибкой! И ты всегда будешь ошибкой, потому что ты выбрал это! Ты выбрал ненависть! Джисон был ребёнком, а ты...   — А я — то, что остаётся, когда любовь заканчивается, — спокойно ответил Нулевой. — Посмотри на себя, Ёнбок. Посмотри на Сэма. Ваша любовь привела к этому. Если бы вы не были вместе, я бы может не пришёл. Вы всего лишь причина. А я — следствие.   Он шагнул назад, в тень, и его фигура начала растворяться.   — Я дам вам время, — произнёс он напоследок. — Оплакать. Обвинить. Разрушить всё, что осталось. А потом я вернусь. И закончу начатое.   Тьма сомкнулась за ним.  

~•~•~ 

  Тишина. Гробовая. Страшная.   Ёнбок всё ещё стоял на коленях над телом сына. Его руки, испачканные кровью Джисона, дрожали. Крылья безвольно лежали на земле. Он поднял голову и посмотрел на Сэма.   — Ты, — сказал он.   Сэм вздрогнул, как от удара.   — Ёнбок...   — Ты должен был защитить его. Ты всегда говорил, что защитишь нас. Что демоны не отступают. Что ты — Первый Демон, и никто не посмеет тронуть твою семью.   Каждое слово било, как клинок.   — Я не... — начал Сэм.   — Ты стоял, — голос Ёнбока сорвался в крик. — Ты стоял и смотрел! Я пытался закрыть его собой, а ты стоял!   — Я не мог пошевелиться! — взревел Сэм в ответ. — Он держал меня! Он... я не мог! Ты думаешь, я бы не отдал жизнь за него?! За тебя?!   — Но ты не отдал! — Ёнбок поднялся на ноги. По его щекам текли слёзы — светлые, золотые, как его эссенция. — Ты не отдал, Сэм. Он мёртв. Наш сын мёртв. Из-за тебя. Из-за нас. Из-за этой проклятой любви, которая просто взяла и...   Он осёкся. Но слово уже повисло в воздухе.   — ...которая убила его? — закончил Сэм глухо.   Ёнбок не ответил. Просто отвернулся.  

~•~•~ 

  Минхо стоял как вкопанный в землю. Сжимая рубашку в эссенции Джисона.   Мир вокруг сузился до одной точки — до маленького участка травы, на которую десять минут назад Джисон опустился с улыбкой, сияющей ярче любого солнца. Серые крылья были сложены за спиной, но одно перо, как всегда, выбилось и топорщилось. В руках он держал деревянную фигурку.   «Минхо! У меня получилось вырезать ров…»   Он не договорил.   Минхо не понял, что произошло. Только что Джисон смеялся — и вдруг воздух стал холодным. Фиолетовым. Чужим. А потом из груди его друга — его квокки, его единственного, его Джисона — вырвали эссенцию.   Вырвали так жестоко.   Золотисто-алая — смесь Света и Тьмы, переплетённых так тесно, что они стали чем-то новым, — она выплеснулась в воздух и повисла там на долю секунды, как распустившийся цветок. А потом исчезла. Втянулась в фиолетовую пустоту, которая возникла из ниоткуда и в никуда же ушла.   — Д… Джисон…   Голос Минхо был чужим. Сломанным.   Он качнулся вперёд — ноги не слушались, отказывались держать, — но прежде чем он успел упасть, перед ним выросли крылья.   Белые. Крылья Ёнбока.   И чёрные. Крылья Сэма.   — Джисон! — Голос ангела звучал словно в вакууме.   Они заслонили тело. Заслонили то, что осталось от Джисона, — то, что Минхо даже не успел разглядеть, но уже знал: там больше нет света. Нет жизни. Нет ничего.   Сквозь перья пробивались звуки — крик Ёнбока, рёв Сэма, — но Минхо их уже не слышал. Он слышал только тишину. Ту самую, которая должна была стать началом. Только теперь это не так. Она была концом.   Он опустил взгляд на свою рубашку.   На светлой ткани расплывались капли. Золотистые. Алые. Смешанные. Эссенция Джисона — его суть, его душа, его всё — попала на Минхо, когда её вырывали. Она была ещё тёплой.   Минхо коснулся пятна дрожащими пальцами и наконец рухнул на колени.   — Нет, — прошептал он. — Нет. Нет. Нет.   Он повторял это снова и снова, как молитву, как заклинание, как будто слова могли отмотать время назад. Туда, где Джисон улыбался. Туда, где он держал в руках деревянную фигурку и хвастался, что получилось ровно.   «У меня получилось вырезать ров…»   Ровно. У него всегда получалось ровно. Даже когда не получалось ничего, он всё равно смеялся и говорил: «Зато весело».   — Джисон… пожалуйста… — голос Минхо сорвался в хрип. — Ты не можешь… ты не можешь вот так… квокка…   Он поднял голову. Крылья Сэма и Ёнбока всё ещё заслоняли тело, но между перьями Минхо увидел край серого крыла. Сломанного. Изувеченного. Неподвижного.   И тогда он закричал.   Крик разнёсся над водой, над травой, над голубым небом, которое теперь казалось насмешкой. Он кричал, пока голос не сел, пока перед глазами не поплыли золотые и алые пятна, пока лёгкие не отказались дышать.   А потом он замолчал. Просто стоял на коленях — без сил, без Джисона, — и смотрел на капли эссенции на своей рубашке.   «Ты и я. Два Хранителя».   — Один, — прошептал Минхо. — Теперь я один.   И где-то в глубине его сознания — там, куда он боялся заглядывать, — вспыхнула тьма.   Он знал, Джисона больше нет. А он — Минхо, безкрылый будущий Хранитель с разными глазами и пятнами чужой эссенции на рубашке, — остался. Не потому что хотел жить. А потому что не успел, отдать жизнь за него. Потому что стоял в двух шагах и не мог пошевелиться. Потому что без крыльев, без оружия, без силы он был никем.   Просто мальчишкой, который любил квокку и не смог ничего исправить.  

~•~•~ 

  Феликс стоял, не в силах пошевелиться. Слёзы текли по его лицу, но он их не замечал. Он смотрел на тело Джисона — того самого мальчика с разными глазами, который когда-то учился летать, — и чувствовал, как внутри всё рушится.   «Этого не может быть», — прошептал он мысленно. — «Этого не может быть, он же...»   Видение дёрнулось и показало ещё одну сцену. Короткую. Как удар ножа.  

~•~•~ 

  Сэм стоял один. Ночь. Трава под ногами была мёртвой — такой, какой её показывал Нулевой. Вдалеке, у горизонта, исчезала светлая фигура. Ёнбок уходил. Не оборачиваясь. Его крылья, когда-то белые, теперь казались серыми — то ли от грязи, то ли от горя.   — Если ты уйдёшь, — сказал Сэм в пустоту, — этого уже не исправить.   Ёнбок не ответил. Может быть, не услышал. А может быть, услышал — и всё равно ушёл.   Сэм опустился на колени. Прямо в мёртвую траву. Закрыл лицо руками. Его плечи дрожали — беззвучно, страшно.   — Я не мог его спасти, — прошептал он. — Я не мог... и теперь ты уходишь. Значит, я правда ошибка. Как он сказал.   И он замолчал. Навсегда — для Ёнбока. Навсегда — для самого себя.  

~•~•~ 

  Видение погасло.   Феликс и Хёнджин снова стояли в секторе «Начало». Свиток парил между ними, но теперь его свет был тусклым, почти траурным. Феликс не выдержал — опустился на колени и закрыл лицо руками. Плечи тряслись.   — Они не виноваты, — прошептал он сквозь слёзы. — Они оба не виноваты. Это был Нулевой. Он убил Джисона. Он разлучил их.   — Да, — Хёнджин опустился рядом. Его голос был низким, хриплым, но руки, когда он обнял ангела за плечи, оказались осторожными. — Это был он. Не Сэм. Не Ёнбок.   — Но они поверили ему, — Феликс поднял заплаканные глаза. — Они поверили, что любовь — это причина. Что если бы они не были вместе, ничего бы не случилось. А это ложь.   — Да, — повторил Хёнджин. — Ложь. Но мы теперь знаем правду.   — И что мы будем с ней делать?   Хёнджин помолчал. А потом поднял голову, глядя прямо перед собой — туда, где за границами видения, за границами сектора «Начало», за всеми слоями реальности прятался Нулевой.   — Мы не повторим их ошибок, — сказал он твёрдо. — Мы не дадим ему разлучить нас. Ни страхом. Ни болью. Ничем.   Феликс вытер слёзы и медленно кивнул.   — Мы должны…идти дальше… — Тихо тянет Феликс смотря в пол, стараясь унять дрожь в теле.   — Должны, ангел. — Демон дёрнул крыльями, мягко коснулся губами лба ангела.    Тепло, которое разлилось по телу Феликса, дало новой силы после беспросветной тьмы. Ангел наклонился и положил голову на плечо демона, приходя в себя.   Они остались сидеть на полу сектора «Начало» — демон и ангел, держась за руки, — и молчали. Свиток тихо мерцал, давая им время.   Время оплакать тех, кого они только что потеряли. Тех, кого они только что вспомнили. Тех, ради кого теперь должны были победить сейчас.     ~•~Где-то в другой части библиотеки~•~     Алый глаз вспыхнул, проматывая воспоминания — воздух становился фиолетовым. Чужим. Мёртвым. А потом из груди Джисона — прямо сквозь кожу, сквозь кости, сквозь суть — вырывали эссенцию. Золотисто-алая вспышка. Капли на лице. На рубашке. На дрожащих руках.   — Нет, — прошептал Минхо. — Нет, пожалуйста, нет…   Боль стала невыносимой. Он рухнул лицом в пол, вдавливая лоб в холодный камень, и пальцы сами вцепились в волосы, сжимая голову с такой силой, что костяшки побелели.   И вдруг сквозь боль — знакомый голос.   — Минхо.   Минхо замер. Сердце пропустило удар. Этот голос он узнал бы из тысячи. Из миллиона. Из вечности.   — Минхо, я люблю тебя.   Он резко поднял голову.   В нескольких шагах от него, в полумраке Библиотеки, стоял силуэт. Полупрозрачный, сотканный из золотисто-алого света — того самого, который когда-то вырвали из груди. Серые крылья, мягкие, чуть растрёпанные. Одно перо, как всегда, топорщилось. Светлые волосы падали на лоб. И глаза — разные, золотой и алый, — смотрели на Минхо с теплом, которого не должно было существовать.   — Квокка… — прошептал Минхо.   Это прозвище сорвалось с губ само — детское, нелепое, которое он придумал тысячелетия назад и ни разу не произносил с тех пор, как Джисона не стало. Но сейчас оно вернулось, как будто и не уходило. Как будто всё это время ждало своего часа где-то глубоко внутри, под слоями боли и одиночества.   Силуэт улыбнулся. Той самой улыбкой — яркой, живой, настоящей. Той, которую Минхо помнил каждую секунду каждой бесконечной тысячелетней ночи.   — Ты здесь, — прошептал Минхо. — Ты правда здесь…   Он потянулся вперёд. Рука дрожала так сильно, что пальцы едва слушались, но он всё равно тянулся — коснуться, почувствовать, удержать. Слёзы текли по щекам — золотые и алые, как эссенция, как глаза, как всё, что у него осталось.   — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, не уходи. Я больше не могу один. Я не могу без тебя, слышишь? Квокка…   Силуэт дрогнул. Улыбка стала печальной.   И растворился.   Просто исчез — как утренний туман под ветром, как дым, как всё, что Минхо когда-либо любил и потерял.   — Нет! — крик вырвался из груди, полный такой боли, что стеллажи вокруг дрогнули. — Нет, стой! Стой!   Он вскочил на ноги. Рванулся вперёд — туда, где только что стоял Джисон, туда, где ещё горел золотисто-алый свет, — и не заметил столешницы. Он врезался в ту с такой силой, что тяжёлый дубовый стол, заваленный древними свитками, рухнул на бок. Пергаменты рассыпались по полу, как испуганные птицы. Чернильница покатилась в темноту, оставляя за собой дорожку тёмных капель. Где-то зазвенело разбитое стекло.   Минхо этого не видел. Он бежал.   Бежал за ускользающей фигурой, которая таяла в воздухе, как последний луч заката. Бежал, спотыкаясь о свитки, о собственные ноги, о пустоту, которая снова и снова вставала между ним и тем, кого он любил.   — Стой! Пожалуйста! — его голос сорвался в хрип. — Квокка! Джисон! Пожалуйста…   Он выбросил руку вперёд — схватить, удержать, не дать исчезнуть.   Пальцы сомкнулись вокруг воздуха.   Пустого. Холодного. Мёртвого.   Силуэт исчез окончательно.   Минхо замер посреди коридора. Рука всё ещё была протянута вперёд — туда, где только что стоял силуэт. Грудь тяжело вздымалась. Дыхание сбилось. Слёзы катились по щекам, и он даже не пытался их вытирать.   — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет…   Он опустился на колени прямо там, среди рассыпанных свитков и осколков чернильницы. Руки безвольно упали вдоль тела. Разные глаза — золотой и алый — смотрели перед собой и не видели ничего.   «Ты как кот».   — Я здесь, — прошептал он. — Я всё ещё здесь. А тебя нет.   «Шумный, мелкий и лезешь куда не надо».   — Я бы всё отдал. Всё. Только бы ещё раз…   «Минхо, я люблю тебя».   Он закрыл лицо руками и замер. Тишина в Библиотеке стала оглушающей. Никто нет. Никто не положил руку на плечо. Никто не обнял серыми крыльями, от которых пахло травой и мёдом.   Никто.   Потому что Джисона не было. И больше никогда не будет.   Минхо сидел среди рассыпанных свитков, сжимая плечи, и тихо раскачивался. Капли слёз падали на древний пергамент, размывая буквы, которых никто не читал тысячелетиями. Золотые и алые — точь-в-точь как эссенция Джисона, которую он так и не смог отстирать с рубашки. Которую он носил на себе до сих пор. Которую будет носить вечно.   — Я помогу найти его, — прошептал он наконец. Голос был глухим, надтреснутым, но в нём зажглась искра. — Чтобы он заплатил. За тебя. За твой голос, который я только что слышал и потерял снова. За то, что ты исчез, когда я почти дотянулся. За всё.   Он медленно поднялся. Ноги дрожали. Руки всё ещё тряслись. Но глаза — разные, золотой и алый, — горели одержимостью.