Коснуться и не сгореть

Часть 11.

   ~•~…тьма хранит молчание о нем. ~•~

 

 

Феликс и Хёнджин долго — по ощущениям — сидели в секторе «Начало».   Но на деле прошло мало времени. Свиток, паривший между ними, погас не сразу. Он мерцал ещё какое-то время, словно обдумывая, всё ли показал, всё ли передал, — а потом медленно опустился в ладонь Феликса, свернулся, стал просто старым пергаментом. Тёплым. Живым. Но уже не проводником — просто свидетельством того, что они видели.   Выбирались они по тем же самым коридорам, по которым пришли. Тьма вокруг была всё такой же густой, всё такой же безмолвной, но теперь в ней что-то изменилось. Невидимо. Неуловимо. Как будто сама Тьма прислушивалась к ним — иначе, чем раньше.   А потом появился запах.   Странный. Чужой. Он не был ни адским, ни райским, ни смертным. Он оседал на языке привкусом металла — резким, холодным, как будто они одновременно прикусили языки, и рот наполнился кровью. Медной. Солёной. Не своей.   Феликс поморщился первым, провёл тыльной стороной ладони по губам, проверяя, нет ли крови на самом деле. Не было. Но привкус не уходил.   — Ты чувствуешь? — тихо спросил он.   — Да, — коротко ответил Хёнджин. Его голос звучал напряжённо. — Это не наше. Это другое.   — Нулевой?   — Или его дыхание. Он расширяется.   Они ускорили шаг — насколько это было возможно в коридоре, который всё ещё пытался их удержать. Но Тьма расступалась охотнее, чем при пути туда. Словно хотела, чтобы они увидели.   И они увидели.   Золотой островок — тот самый, с деревом и горячим источником, который стал для них передышкой, — встретил их тишиной. Но тишина эта была не спокойной, а больной.   Свет, прежде мягкий и тёплый, потускнел. Трава под ногами — серебристая, звенящая — пожухла, скрутилась, почернела у корней. От источника всё ещё поднимался пар, но теперь он казался не уютным, а лихорадочным, как дыхание умирающего.   А дерево…   Золотое дерево, на ветвях которого они совсем недавно сидели, держась за руки, — дерево болело. На его стволе, на коре, которую словно полировали тысячами прикосновений, проступили жилы. Толстые, пульсирующие, они поднимались от корней вверх, разветвляясь, как вены на руке больного. Цвета они были не алого и не золотого. Фиолетового. Того самого, из которого состоял Разлом. Из которого состоял Нулевой.   Жилы пульсировали — медленно, ритмично, как сердце. Как что-то, что прижилось и теперь росло, распространялось, заражало.   — О нет, — выдохнул Феликс.   Он вздрогнул и, не думая, шагнул вперёд. Его рука потянулась к заражённой коре — то ли чтобы коснуться, то ли чтобы попытаться исцелить, то ли просто от беспомощности. Пальцы дрогнули в сантиметре от пульсирующей жилы.   — Не трогай.   Голос Хёнджина прозвучал резко. Не грубо — тревожно. Прежде чем Феликс успел что-то возразить, демон схватил его за плечо и дёрнул на себя. Сильно. Близко. Так, что ангел почти уткнулся лицом в его грудь.   — Мы не знаем, что это, — произнёс Хёнджин, и теперь, вблизи, Феликс услышал, как в его голосе дрожит тревога. Настоящая. Не наигранная. — Не трогай. Не сейчас.   Феликс замер. Его ладонь всё ещё была протянута к дереву, но Хёнджин держал его крепко, не давая шевельнуться. И правильно делал.   Они оба не понимали, сколько просидели в том секторе. Время внутри видений текло иначе — тягучее, как мёд, оно растягивало минуты в часы, а часы в вечность. Но пока они проживали чужие жизни, снаружи что-то изменилось. Что-то просочилось. Что-то добралось даже сюда — в единственное место, которое казалось безопасным.   Золотой островок, подарок Тьмы, теперь умирал. И дерево — символ надежды, желаний, тишины, в которой всё началось, — горело фиолетовым огнём заражения.   — Это лихорадка, — прошептал Феликс. — Нулевой добрался сюда.   — Да, — Хёнджин всё ещё держал его за плечо, но теперь его хватка стала мягче. Не сковывающей — поддерживающей. — И если он добрался до дерева, значит, его силы растут.   — Значит, у нас мало времени.   — Очень мало.   Они стояли перед умирающим деревом — демон и ангел, — и фиолетовые жилы пульсировали в такт чему-то далёкому, спрятанному в Разломе. Ленты на ветвях, исписанные желаниями смертных, темнели одна за другой. «Чтобы мама поправилась…», «Пусть он вернётся домой…», «Хочу стать смелее…» — все эти хрупкие мечты блекли, сворачивались, истаивали.   Феликс опустил руку. Прикусил губу — привкус металла всё ещё был на языке. Напомнил о себе. Предупредил.   — Мы должны идти, — сказал он тихо. — Дальше. К выходу.   — Знаем, — согласился Хёнджин.   Он отпустил его плечо. Но руку не убрал — скользнул ладонью вниз, к запястью, сплёл пальцы с пальцами ангела. Свет и Тьма соприкоснулись — и в этом касании, привычном уже почти до боли, не было страха. Только решимость.   Они двинулись прочь от умирающего островка, в темноту коридоров, которая теперь казалась не враждебной, а ждущей. Словно сама Библиотека говорила: идите. Я продержусь ещё немного. Но поторопитесь.   А за их спинами золотое дерево содрогнулось. Одна из лент — алая с золотой нитью, — погасла последней. Фиолетовая жила обвила её, сжала, поглотила.   Но желание, которое было на ней написано, ещё жило. Где-то глубоко. Где-то в самом сердце дерева, куда Первый ещё не добрался.   «Пусть они справятся».   И дерево держалось. Из последних сил. 

 

  ~•~•~ 

    Выбравшись из коридоров, Хёнджин и Феликс наконец нашли выход к главному залу Библиотеки.   И замерли на пороге.   Картина, открывшаяся перед ними, была ужасной. Огромные стеллажи, уходившие раньше в бесконечную высь, теперь были накренены — одни опасно нависали над полом, другие рухнули совсем, рассыпав по каменным плитам груды древних свитков и рукописей. Страницы, вырванные из книг, кружили в воздухе, как раненые птицы. Пыль стояла столбом — не та, что скапливается от времени, а свежая, поднятая недавним боем. И откуда-то издалека, из-за завалов и покосившихся стеллажей, доносилось рычание. Глухое, утробное, чужое. И звон — металлический, отчаянный.   Феликс рванул вперёд, выпустив руку Хёнджина, прежде чем демон успел его остановить.   — Чёрт! Ангел! — рыкнул Хёнджин и бросился следом, перепрыгивая через рассыпанные свитки. Крылья за спиной распахнулись, помогая удержать равновесие. — Подожди, мы не знаем, что там!   Но Феликс уже не слушал. Он бежал на звук.   Они обогнули опрокинутый стеллаж и вылетели на открытое пространство в центре зала — туда, где когда-то парили книги и царила тишина.   Теперь здесь был бой.   Минхо — тот самый безкрылый Хранитель из видений, чьё имя теперь стало известно за столько лет, — отбивался от Пожирателя. Он стоял один, без поддержки, и держал поперёк перед собой копьё. Не простое — божественное, выкованное когда-то в небесных кузницах. Светлое древко сияло золотом, наконечник горел алым, и от каждого удара, который Минхо принимал на оружие, во все стороны разлетались искры.   А перед ним, нависая чёрной, клубящейся массой, извивался Пожиратель.   Он не был похож на живое существо. Скорее — на ком ненависти, на сгусток голода, которому придали подобие формы. Огромная зубастая пасть, лишённая глаз, лишённая всего, кроме желания поглощать, раскрывалась снова и снова. Фиолетовая дымка — та самая, что ползла по Аду и Раю, — клубилась вокруг него, как дыхание. Из глотки вырывался утробный, низкий рык, от которого дрожали стены.   Минхо удерживал его. Копьё поперёк пасти не давало Пожирателю сомкнуть челюсти. Хранитель упирался ногами в пол, мышцы дрожали от напряжения, на лбу выступили капли пота. Но он держался.   И при этом — не делал Пожирателю больно.   Феликс заметил это сразу: наконечник копья упирался в нёбо твари, но не пробивал его. Свет не ослеплял. Огонь не жёг. Минхо сдерживал, но не атаковал. Будто не мог себя заставить.   — Почему? — выдохнул Феликс. — Почему он не бьёт?   Хёнджин, догнав его, тоже замер. Алые глаза впились в картину боя, и он понял — но не до конца.   — Он не может, — произнёс демон глухо. — Копьё божественное. Оно работает против Тьмы. Но Пожиратель — не Тьма. Он — пустота.   — Нет, — прошептал Феликс, вглядываясь в лицо Минхо. — Дело не в копье. Посмотри на него. Посмотри в его глаза.   Хёнджин перевёл взгляд на Хранителя. Разные глаза Минхо — золотой и алый — горели не только решимостью. В них стояли слёзы. Настоящие. Крупные. Они срывались с ресниц и падали в фиолетовую дымку, стелющуюся по полу, исчезая в ней без следа.   — Он что-то чувствует, — понял Феликс.  

~•~•~ 

  Минхо смотрел в бездонную пасть Пожирателя и не мог нанести удар.   Не потому, что копьё было бессильно. Не потому, что боялся. Он — Хранитель, прошедший через смерть, через тысячелетия одиночества, через боль утраты, — не боялся уже давно. Он не мог ударить по другой причине.   В Пожирателе он чувствовал знакомую эссенцию.   Тонкую. Едва уловимую. Почти заглушённую фиолетовой пустотой и голодом, который никогда не насыщался. Но она была там. Минхо узнал бы её из тысячи. Из миллиона. Из вечности.   Эссенция Джисона.   Та самая, золотисто-алая, смешанная из Света и Тьмы в идеальной пропорции. Та самая, которую когда-то вырвали из груди его друга прямо у него на глазах. Та самая, капли которой до сих пор оставались на его рубашке.   Нулевой не просто убил Джисона. Он поглотил его. Забрал его суть, его душу, его эссенцию и вплёл в своего Пожирателя. Сделал частью пустоты. Частью голода. Частью себя.   И теперь, когда Минхо стоял лицом к лицу с этой тварью, он чувствовал: где-то там, глубоко внутри чёрной, клубящейся массы, заперт его Квока. Его любовь.   — Я не могу, — прошептал Минхо, и голос его сорвался. — Я не могу причинить ему боль.   Копьё дрогнуло в его руках. Пожиратель надавил сильнее, и Хранитель отступил на шаг, потом на другой. Мышцы горели. Пот застилал глаза. Но он всё равно не атаковал.   — Ты там? — прошептал он, глядя в безглазую пасть. — Джисон? Ты слышишь меня? Я здесь. Это я. Минхо. Твой Минхо. — В бреду говорил Хранитель.   Пожиратель зарычал громче. Его пасть раскрылась шире, фиолетовая дымка повалила гуще, и на мгновение Минхо показалось, что в глубине этой глотки что-то мелькнуло. Не свет. Не тьма. Отблеск. Золотисто-алый. Как глаза. Как эссенция. Как жизнь, которую у него отняли.   — Он внутри, — выдохнул Минхо, и слёзы потекли сильнее. — Он всё ещё внутри! — Сорвался в отчаянии. — Нулевой не просто убил его. Он забрал его себе.   Копьё в его руках задрожало. Божественное оружие, способное разить Тьму, было бесполезно против того, в ком заперта частица любимого. Минхо не мог ударить. Не мог ранить. Не мог даже представить, что его рука причинит боль тому, в ком, возможно, ещё теплится искра Джисона.   — Я не дам тебе уйти, — процедил он сквозь зубы, обращаясь к Пожирателю. — Но я не могу тебя убить. Прости меня, Квока. Прости, что я такой слабый.   И он держал оборону. Просто стоял. Просто не пускал. Просто ждал чуда.  

~•~•~ 

  Феликс прижал ладонь ко рту. Теперь он понял. Не просто Минхо был осторожен — он любил. До сих пор. И эта любовь не позволяла ему нанести удар.   — Надо что-то делать, — прошептал он. — Он не продержится долго.   — Я знаю, что делать, — голос Хёнджина прозвучал твёрдо. — Мы ударим вместе. Светом и Тьмой. Только не убивать. Обездвижить. Сдержать.   — А потом?   — А потом, — демон посмотрел на Минхо, на его дрожащие руки, на слёзы, текущие по лицу, — потом мы найдём способ вытащить Джисона. Из Пожирателя. Из пустоты. Откуда угодно.   Феликс медленно кивнул.   — Готов? — спросил Хёнджин.   — Готов.   Они развернули крылья. Чёрные с алыми прожилками и белые со стальным отливом распахнулись во всю ширь. Пространство вокруг загудело. Свет и Тьма потянулись друг к другу, смешиваясь — не для разрушения, а для того, чтобы сдержать. Остановить. Не дать Пожирателю сделать ещё один шаг.   Пожиратель, почуяв их, отвлёкся от Минхо. Зубастая пасть развернулась в их сторону. Глухой, утробный рык прокатился по залу.   Минхо, освобождённый от давления, рухнул на колено, тяжело дыша. Копьё выпало из ослабевших пальцев и звякнуло о каменный пол. Но он поднял голову и посмотрел на демона с ангелом. Разные глаза горели — уже не от слёз, а от надежды.   — Помогите ему, — прохрипел он. — Пожалуйста. Помогите Джисону.   — Поможем, — ответил Феликс. И в его голосе не было сомнений.   Свет и Тьма за их спинами слились в единый поток — золотисто-алый, живой, настоящий. Такой же, как эссенция, запертая внутри Пожирателя. Такой же, как надежда, которая ещё теплилась в сердце Минхо.  

~•~•~ 

  Им удалось.   Свет и Тьма, смешавшись в единый поток, ударили не по пустоте — по тому, что удерживало пустоту в форме. Золотисто-алый вихрь сорвался с их сплетённых рук и врезался в Пожирателя. Тварь заревела — низко, утробно, страшно, — но рев этот быстро захлебнулся. Фиолетовая дымка вокруг неё сгустилась, задрожала и начала опадать, как грязный снег с ветки.   Пожиратель рухнул на пол.   Огромная туша, лишённая костей и плоти, растеклась по каменным плитам чёрной лужей. Из неё всё ещё поднимался пар — фиолетовый, холодный, — но он уже не двигался. Не рычал. Не пытался поглотить. Просто лежал, обездвиженный, и пустота медленно вытекала из него, растворяясь в воздухе Библиотеки.   Минхо, всё ещё стоявший на коленях, смотрел на поверженную тварь расширенными глазами. Его дыхание было рваным, пальцы дрожали. Но он молчал. Ждал.   Феликс опустил руки. С кончиков пальцев ещё срывались золотистые искры — отголоски удара. Он переглянулся с Хёнджином. Демон кивнул — коротко, скупо, но в этом кивке было всё: «Я рядом», «Я готов», «Давай».   — Мы должны попробовать, — произнёс Феликс. — Вытащить его.   — Если он там, — отозвался Хёнджин, — мы его достанем.   Они подошли ближе к обездвиженному телу Пожирателя. Чёрная масса слабо пульсировала, но не сопротивлялась. Вблизи она казалась почти прозрачной — как грязное стекло, за которым угадывалось что-то ещё. Что-то светлое. Что-то живое.   Феликс опустился на колени рядом с тушей. Хёнджин встал за его спиной, положив ладонь на плечо ангела — не для контроля, а для поддержки. Свет и Тьма снова соприкоснулись, и от места их касания по телу Пожирателя пошла рябь.   — Тише, — прошептал Феликс, не зная, к кому обращается: к твари, к Джисону или к самому себе. — Мы здесь. Мы тебя вытащим.   Он запустил руку в чёрную массу.   Холод обжёг пальцы — не адский, не ледяной, а пустой. Мёртвый. Такой, от которого хочется отдёрнуть руку и никогда больше не прикасаться. Но Феликс не отдёрнул. Он закрыл глаза и сосредоточился — не на пустоте, а на том, что было за ней. На тепле. На жизни. На золотисто-алой искре, запертой где-то глубоко внутри.   — Я чувствую, — прошептал он. — Оно там. Оно тёплое.   — Давай, — голос Хёнджина прозвучал низко, напряжённо. — Ты сможешь.   Свет хлынул с пальцев Феликса в чёрную массу — не обжигающий, не атакующий, а ищущий. Как луч в темноте. Как рука, протянутая утопающему. Тьма Хёнджина последовала за ним — не для того, чтобы разрушить, а для того, чтобы удержать. Чтобы пустота не сомкнулась обратно.   И они нашли.   В глубине Пожирателя, под слоями голода и ненависти, под фиолетовой дымкой, которой Первый оплёл украденную суть, пульсировала эссенция. Маленькая. Яркая. Живая.   Золотисто-алая.   Феликс сжал её пальцами — осторожно, как птенца, как самое хрупкое, что он когда-либо держал, — и потянул наружу.   Пожиратель содрогнулся. Чёрная масса пошла волнами, из пасти вырвался слабый, почти жалобный рык. Но он не мог сопротивляться. Не сейчас. Не против них двоих.   И эссенция вышла.   Феликс откинулся назад, тяжело дыша, и поднял руки. В его ладонях, свернувшись, как спящий зверёк, лежала она — яркая, пульсирующая, золотисто-алая. Свет и Тьма, смешанные в идеальной пропорции. Точь-в-точь как тогда, в видениях. Точь-в-точь как в день, когда Сэм и Ёнбок создали своего сына.   Эссенция Джисона.   — Получилось, — выдохнул Феликс, и его голос дрогнул. — Мы достали его.   Хёнджин опустился рядом, разглядывая светящийся сгусток. Его лицо было непроницаемым, но в алых глазах горело что-то тёплое. Что-то похожее на облегчение.   — Он жив? — спросил он тихо.   — Да, — ответил Феликс. — Я чувствую. Он спит. Но он здесь. Он цел.   Минхо, всё ещё стоявший на коленях в нескольких шагах, издал звук — не всхлип, не крик, а что-то среднее. Он подполз ближе, не сводя глаз с эссенции в руках ангела. Его разные глаза — золотой и алый — были полны слёз, но теперь эти слёзы были другими. Светлыми. Настоящими.   — Квока, — прошептал он. — Это ты. Это правда ты.   Эссенция в ладонях Феликса запульсировала чаще — будто услышала. Будто узнала.   Феликс медленно, очень осторожно, протянул руки к Минхо.   — Держи, — сказал он тихо. — Он твой. Всегда был твоим.   Минхо дрожащими пальцами принял светящийся сгусток. Прижал к груди. Закрыл глаза. И по его щекам потекли слёзы — уже не горькие, не отчаянные. Тёплые. Счастливые.   — Я держу тебя, — прошептал он в золотисто-алый свет. — Слышишь? Я держу тебя. И больше никогда не отпущу.   Эссенция мягко пульсировала в его ладонях — как сердце. Как обещание.   А за их спинами, на каменном полу Библиотеки, обездвиженное тело Пожирателя медленно истаивало. Пустота рассеивалась. Фиолетовая дымка отступала.   Но где-то далеко, в Разломе, Нулевой открыл глаза.   И улыбнулся.   — Вы думаете, что победили, — прошелестел он в пустоту. — Но вы просто отобрали то, что когда то забрал я.   Он засмеялся — тихо, холодно, бесконечно.   — Пора с вами покончить.   И печать Сэма дрогнула снова.