Игра

Дадзай

Тихая жизнь на волжских берегах была похожа на сон. Зима укрыла мир белым одеялом, и казалось, что прошлое, с его огнём и кровью, осталось лишь страшной сказкой, рассказанной у камина. Дадзай почти поверил в это. Почти. Он возвращался из библиотеки, когда заметил его. Мужчина стоял у старой, полуразрушенной церквушки на холме, словно был частью этого пейзажа. Он был одет не по погоде — в лёгкое пальто, а на его тонких губах играла едва заметная, неприятная улыбка. В его руках не было ничего, кроме трости с серебряным набалдашником. Он узнал его. — Достоевский, — голос Дадзая был ровным, но внутри всё сжалось от плохого предчувствия. Он узнал этот взгляд. Взгляд человека, для которого чужая жизнь — лишь страница в книге, которую можно скомкать и выбросить. — Дадзай Осаму, — мужчина слегка поклонился, его русский акцент был безупречен. — Или мне стоит называть тебя... беглецом? Отшельником? Какое из этих определений тебе больше по душе? — Что тебе нужно? — Дадзай не стал тратить время на любезности. Он чувствовал, как по спине пробегает холодок, не имеющий ничего общего с зимним ветром. — О, всего лишь... партию, — Достоевский крутанул трость в руке. — Видишь ли, я много слышал о тебе. О твоём уме. О твоей... меланхолии. Говорят, ты устал от крови. Что ты ищешь покоя. Он сделал паузу, его глаза блеснули опасным огнём. — Я пришёл предложить тебе развлечение. Интеллектуальное состязание. Я похищаю то, что тебе дорого, а ты... ты пытаешься это вернуть. Прежде чем Дадзай успел среагировать, мир вокруг него померк. Удар по затылку был быстрым и точным. Он очнулся в холодном подвале. Руки были связаны за спиной. Голова раскалывалась. Единственным источником света была тусклая лампочка под потолком, бросавшая на стены длинные, искажённые тени. Рядом на полу лежал конверт. «Приветствую тебя в игре. Твоя ставка уже сделана. У тебя есть 24 часа, чтобы найти её. Первый ключ там, где горел твой друг». Сердце пропустило удар. «Там, где горел твой друг». Это могло значить только одно. Он выбрался из подвала, разорвав путы о торчащий гвоздь. Его дом был пуст. Её вещей не было. Паника ледяными когтями впилась в грудь, но он подавил её. Сейчас не время для чувств. Сейчас время для расчёта. Он поехал к руинам того самого дома в Йокогаме. Место пожара огородили лентами, но снег уже почти скрыл следы трагедии. Он бродил среди обугленных стен, пока не заметил что-то белое, застрявшее в расщелине бетона. Это была записка, написанная на обрывке старой фотографии. «Огонь очищает, но лёд сохраняет. Ищи там, где вода становится камнем». «Лёд... вода становится камнем». Это была загадка о замерзании. О России. Он метался по городу, спрашивая, проверяя. И нашёл зацепку у старого лодочника на Волге. — Да, видел тут одного... странного. С тростью. Снял домик на острове Сарпинский, когда река встала. Остров Сарпинский. Огромный, пустынный зимой. Он добрался туда к закату. Снег скрипел под ногами. Домик стоял на берегу, одинокий и безмолвный. Он ворвался внутрь с криком её имени. Пусто. На столе стояла керосиновая лампа и лежала вторая записка. «Ты быстро бегаешь, Дадзай-сан. Но ты опоздал к ужину. А знаешь, что подают на ужин? Ложь. Ищи правду там, где кончается свет». И внизу был нарисован странный символ — спираль, уходящая вниз. «Там, где кончается свет». Подвал? Погреб? Он выбежал из дома и побежал к обрывистому берегу реки. Там, у самой кромки льда, он увидел старый рыбацкий сарай. Дверь была приоткрыта. Внутри было темно и пахло тухлой рыбой. Он посветил фонариком телефона по углам и увидел люк в полу, ведущий в погреб. Спустившись вниз, он оказался в маленькой комнате без окон. Воздух в погребе был густым, пропитанным запахом сырой земли и чего-то едкого, химического. Тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Дадзая, давила на уши, словно каменная плита. Он медленно опустился на колени перед канистрой, его взгляд был прикован к записке, которую он только что поднял с грязного пола. Свет от экрана телефона выхватывал из темноты строки, написанные каллиграфическим почерком. «Ты быстро бегаешь, Дадзай-сан. Но ты опоздал к ужину. А знаешь, что подают на ужин? Ложь. Ищи правду там, где кончается свет. Ведь финал игры — это не спасение принцессы из башни. Финал — это выбор между светом и тьмой внутри тебя». Внизу был нарисован странный символ — спираль, уходящая вглубь. Сердце пропустило удар. Он был здесь. Он нашёл место. Но её здесь не было. Он лихорадочно осветил фонариком каждый угол крошечной комнаты без окон. Пусто. Только старый, рассохшийся стул, канистра с бензином в углу, коробок спичек и эта проклятая записка. Никакой борьбы, никаких следов. Она просто... исчезла. — Думал, что я сожгу себя, оставив здесь канистру с бензином и коробок спичек? Дадзай сжал записку в кулаке так, что костяшки пальцев побелели. Достоевский играл с ним. Это была не подсказка. Это была насмешка. Он выманил его сюда, на этот богом забытый остров, чтобы показать: он опережает на десять шагов. Ее никогда здесь не было. «Там, где кончается свет», — прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим. Это не про погреб. Это метафора. Это про место, где гаснут надежды. Он выбрался из сарая на морозный воздух. Ночь была безлунной, и только снег, покрывший всё вокруг, давал слабое, призрачное свечение. Он проиграл. Он снова все потерял. В кармане завибрировал телефон. Новое сообщение. Не от неё. С неизвестного номера. Фотография. На ней она. Связанная, с кляпом во рту, в каком-то тёмном помещении. В её глазах плескался животный ужас. Но не это заставило кровь Дадзая застыть в жилах. Рядом с ней, поглаживая её по волосам с отвратительной нежностью, стоял Достоевский. Он смотрел прямо в камеру и улыбался. Под фотографией был текст: «Сцена 2. Поиски. Ты был великолепен в роли отчаявшегося любовника. Но финал будет другим. Игра не окончена, мой дорогой друг». Дадзай смотрел на экран, и ледяная пустота внутри него сменялась чем-то иным — холодной, всепоглощающей яростью. Это уже не было игрой в шахматы. Это была охота. Он поднял голову и посмотрел на тёмную, скованную льдом Волгу. Достоевский думает, что он загнал его в угол. Он думает, что боль и страх — это самые сильные чувства. Он ошибается. Дадзай убрал телефон и пошёл к своей машине, припаркованной у обочины. Его шаги были твёрдыми, а взгляд — мёртвым. — Хочешь увидеть, что победит: мой разум... или моя сущность? Ты хочешь увидеть тьму? — прошептал он в пустоту ночи. — Смотри внимательно. Он сел за руль и завёл двигатель. Он не знал, где её искать. Но он знал, с чего начнёт охоту.