Упырь из Киркинеса

      Шагая по тёмной улице и терзаясь мыслями о том, что его ждёт, Эврекк с неосознанной улыбкой вспоминал именно появление Микеласа в их семье: вспоминал, как приёмный брат раздражал Сондру с первых дней сосуществования с ней в одном роду. Это совершенно закономерно с учётом того, как именно Микелас к ним угодил.       Однажды после особенно пугающего приступа лунного безумия Вельмира поручила Сондре встретиться в порту Киркинеса с другом клана — надёжным торговцем артефактами, и получить от него кубок лунной крови. Этот сосуд необходим для проведения ритуала усмирения, который облегчит состояние Эврекка во время фазы Восхода. Вельмира дала самые подробные указания Сондре перед встречей с торговцем: как должен выглядеть кубок, какими камнями, в каком количестве и порядке инкрустирован, какие руны должны на нём высечены и прочие детали, а ещё дала подопечной пару перчаток из лунной эссенции. Это особая ткань, пропитанная лунной энергией и обработанная защитными заговорами. В неё вплетены не обычные серебряные нити, а магические проводники, которые преобразуют губительную для вампиров энергию серебра в безопасную форму. Вельмира специально дала эти перчатки Сондре, чтобы девушка не пострадала, осматривая артефакт во время сделки. Никто подумать не мог, что именно это привлечёт к Сондре лишнее внимание...       В порту её заметил охотник на вампиров Микаэль Букхар. Необыкновенная бледность кожи, величавая грация и поистине потусторонняя красота девушки привлекла внимание этого молодого человека. Изначально он заметил Сондру как миловидную фрёкен и захотел проводить её: всё-таки ночь, безлюдный порт, — обстановка романтичная и поэтичная, да, но не самая безопасная для такой красивой горожанки. Куда разумнее будет, если он проводит девушку до дома. С таким благородным намерением Микаэль приблизился к Сондре и вдруг увидел странность: она надевала тонкие мерцающие серебристым сиянием перчатки и в них внимательно рассматривала серебряный кубок у портового торговца. При этом другие товары её не интересовали, словно она целенаправленно пришла за этим кубком. Микаэлю показалось это подозрительным. И уже в очаровании незнакомки ему чудится нечто потустороннее, инфернальное, нечто не от мира сего.       — Превосходные перчатки, — негромко произнёс Микаэль, возникнув за спиной незнакомки.       Девушка замерла, словно совершенное изваяние античной богини, и медленно обернулась. Глубокий капюшон скрывал бо́льшую часть лица, лишь очертания тонких черт проступали в полумраке.       — Ваши перчатки поистине удивительны, — продолжил Микаэль, приближаясь. — Позвольте составить вам компанию? Буду счастлив сопроводить вас.       В его голосе звучала лёгкая игривая нотка, а взгляд тщетно пытался разглядеть лицо незнакомки под тенью капюшона.       Но вдруг ледяной взор ясных голубых глаз пронзил молодого человека, словно остриё клинка. Все разрозненные фрагменты этого странного вечера мгновенно сложились в единую картину. Истина открылась Микаэлю во всей своей ужасающей ясности: перед ним стоял вампир.       — Если я исполню вашу волю, вы станете безмерно мёртвым, а не счастливым, — холодным и ровным тоном изрекла девушка и отошла от торговца, крепче сжимая приобретённый кубок в изящных руках. Но охотник на вампиров не смог так легко упустить свою цель, которую столь удачно заметил в порту: Микаэль со свойственным молодости и неопытности безрассудством увязался за девушкой. Как он и надеялся, незнакомка привела его к своему дому — огромному мрачному особняку недалеко от леса.

***

      Когда Вельмира поинтересовалась, как Сондра допустила, чтобы ей на хвост сел человек и, вероятно даже охотник на вампиров, новая дочь клана не придумала способа искупить свою ошибку лучше, чем вызваться умертвить его. Но Вельмире мысль Сондры показалась ещё более рискованной, чем положение, в которое девушка поставила род: совет девяти карал напрасные жертвы среди живых людей, поэтому речи о том, чтобы просто убить неудобного человека, не могло даже быть. Куда разумнее… обратить его в своего союзника, то есть в вампира. Но не так, как Морн Драккен обратил когда-то живую Соню Хауген, а по правилам, в соответствии с Уставом обращения.       После консультации со знатоками законов из кланов Лунн и Ведмар и получения их одобрения, Вельмира поручила сыну обратить первого в своём существовании человека. По мнению матери рода Морхейм, это необходимая ступень в процессе взросления Эврекка и получения ценного опыта. По её замыслу возглавить клан после неё предстояло Эврекку. Пока он молод: сто тридцать семь лет — смехотворно юный возраст для созданий, в распоряжении которых вечность, но чем раньше обратит первого человека, тем раньше «повзрослеет», по крайней мере, в глазах других вампиров. Похожая модель «доказательства своей сформированности» существовала и в человеческих обществах, — Вельмира знала об этом от супруга, которого сама и обратила.

***

      Эврекк помнил, сколь волнительно было для него обращение Микаэля. Люди наивно мнят, что для того, чтобы обратить человека в вампира, достаточно просто укусить. На самом деле это сложнее и организованнее.       В ту ночь всё складывалось идеально. Звёздный час совпал с особым уровнем лунной энергии, а созвездие-покровитель заняло нужное положение. Эврекк тщательно подготовил всё необходимое: магический круг с рунами клана, кубок лунной крови и кристалл-накопитель.       Сначала было юридическое оформление — полное информирование Микаэля о последствиях, его письменное согласие, ознакомление с правилами существования. Эврекк сам провёл этот инструктаж, объясняя каждое правило, каждый запрет, внимательно следя за реакцией будущего собрата, который уже ему нравился.       В проклятой душе Эврекка боролись противоречивые чувства: с одной стороны — гордость от доверия матери, с другой — страх не справиться с возложенной ответственностью. Он понимал, что от его действий зависит не только судьба этого пока ещё человека, но и его собственное будущее как лидера клана.       Когда настал черёд ритуала, Эврекк ощутил, как внутри нарастает напряжение. Создание защитного круга требовало полной концентрации. Каждый символ, каждая линия имели значение. В этот момент накатило осознание всей серьёзности своего положения.       Обмен кровью начался, и звёздная энергия заструилась между ними. Эврекк заметил, как кожа Микаэля постепенно теряет свой человеческий оттенок, становясь неестественно бледной для живого, с лёгким серебристым сиянием в лучах луны.       Глаза Микаэля первыми начали меняться — они засветились внутренним светом, но не обычным аметистовым оттенком, как ожидал Эврекк. Вместо этого окрасились в глубокий пурпурный цвет, в котором путались и тонули серебристые искорки. Даже Аэтар Ведмар, самый эмпатичный, востребованный и опытный свидетель обращения, замер от удивления при виде такого редкого явления. «Дурное знамение…», — почему-то пронеслось в мыслях Эврекка.       Тело Микаэля преображалось дальше, прямо на глазах. Его движения становились всё более плавными и точными, словно он учился искусству хищника. Дыхание замедлялось, пока не исчезло совсем, а температура тела падала, делая кожу не просто холодной, но ледяной и жёсткой на ощупь.       Эврекк наблюдал за этими изменениями с растущим волнением. Пурпурный оттенок глаз с серебристыми искрами казался предзнаменованием чего-то особенного. «Такой цвет глаз появляется лишь у избранных», — тихо произнёс Аэтар, нарушая тишину своим мягким, но скорбным голосом. Для Эврекка слова свидетеля прозвучали таким же глухим грохотом, с каким могло бы опуститься лезвие гильотины на шею обречённого.       Когда трансформация достигла своего пика — прежде живой Микаэль перестал дышать, а его сердце — биться, — Эврекк почувствовал, как что-то меняется и в нём самом. Это была не просто физическая метаморфоза — это было рождение новой сущности, отмеченной особым знаком судьбы.       Теперь между ними существовала уникальная связь создателя и созданного, — нечто абсолютно исключительное, волнующее и чуткое. Пугающе хрупкое и неведомо-трепетное, как дыхание человека, скользящее по коже. Никогда прежде Эврекк не чувствовал себя столь живым, нежным и восприимчивым, как в момент обращения своего первого человека. Все ощущения накалились до предела, словно наследник рода превратился в один оголённый нерв, реагирующий на всё вокруг.       В тот момент он по-настоящему ощутил тяжесть титула будущего главы клана. Обращение Микаэля стало не просто ритуалом — оно превратило его из сына клана в будущего лидера, готового принимать сложные решения и нести за них ответ. А необычный цвет глаз его подопечного лишь усиливал осознание важности этой миссии.       Чтобы обратить человека в вампира, необходимо соблюсти ряд условий, за счёт которых обращение по своей природе и замыслу было чем-то большим, чем рядовой акт охоты. Самое важное из всех этих условий — отнюдь не правильное положение звёзд или начертание рун в магическом кругу, а существование обоюдной эмоциональной связи между вампиром и человеком. Эврекк не просто обратил Микаэля, но сблизился с ним и нашёл в нём кого-то совершенно нового для себя: не друга, не собрата. Вампир и сам не мог понять, что с ним творится в присутствии этого человека. Просто Микаэль стал для него кем-то исключительно особенным.       Погружённый в такую внезапную рефлексию, Эврекк не заметил, как ноги сами донесли до назначенного места встречи. К счастью молодого Морхейма, приятные воспоминания о бесценном опыте помешали углубиться в собственные тревоги о грядущем разговоре с Сондрой. Как и пообещала Лунира, приёмная сестра дала все ответы прежде, чем двенадцатый удар часов на Киркинесской церкви расстаял в безмолвии тихого города…

***

      Осенний ветер гнал по пустынным улицам Киркинеса опавшие листья, когда Эврекк приблизился к неприметному входу в Андерсгротту. Поздний вечер окутал город серой дымкой, и лишь редкие фонари бросали тусклые круги света на мокрую мостовую.       Эврекк остановился у подножия невысокого холма, где рельеф резко менялся — пологий склон переходил в скалистую гряду, испещрённую следами военных укреплений. Именно здесь, среди хаотично разбросанных валунов и остатков бетонных конструкций, скрывался вход в Андерсгротту — бомбоубежище времён Второй мировой войны.       Вход не был очевиден с первого взгляда: массивная металлическая дверь, покрытая ржавчиной и следами копоти, почти сливалась с поверхностью скалы. Её обрамляли грубо обработанные каменные блоки, когда-то служившие частью оборонительного периметра. В дневном свете над дверью виднелась выцветшая табличка с норвежскими буквами — остатки предупреждающего знака, установленного ещё во времена оккупации.       Вокруг входа ландшафт выглядел сурово: слева — остатки земляных укреплений, поросших мхом и карликовой берёзой; справа — полуразрушенная вентиляционная шахта, из которой доносился затхлый запах подземелья; впереди — обрывистый склон, уходящий к фьорду, где виднелись силуэты заброшенных военных складов.       Дверь была оснащена примитивным кодовым замком военного образца — три ржавых барабана с цифрами, выгравированными довольно грубо. Рядом с замком — углубления для пальцев, изъеденные временем. Чуть ниже — небольшая металлическая пластина с выгравированной датой: «1941».       При ближайшем рассмотрении в свете дня любому любопытному становилось ясно, что вход тщательно замаскирован: бетонная рама встроена в скалу так искусно, что кажется её естественным продолжением; вокруг двери — следы инженерных работ: дренажные канавы, остатки электропроводки, фрагменты старых указателей, а неподалёку — полузасыпанный ход, ведущий к альтернативному входу, вероятно, предполагавшемуся как аварийный.       Внутри двери, за массивным порожком, начинался короткий коридор с наклонным спуском — первый этап системы защиты от обвалов. Стены были покрыты следами влаги и соляными разводами, а на полу виднелись углубления от тележек, которыми когда-то перевозили припасы.       Эврекк осторожно коснулся поверхности двери — металл отозвался глухим эхом, словно предупреждая о тайнах, скрытых за этой преградой. Он знал: за этой дверью лежит лабиринт коридоров, где каждая трещина в бетоне хранит эхо бомбардировок, а каждый поворот — память о людях, искавших здесь спасения.              Спуск в убежище представлял собой серию крутых пролётов, ведущих всё глубже под землю. Старые, местами проржавевшие лестницы скрипели под его весом, а тусклые аварийные лампы отбрасывали причудливые тени на стены. Когда прошедший инициацию Микаэль, в вампирском существовании принявший имя Микеласа, увидел эту обстановку впервые, сравнил её с «декорациями какой-нибудь постановки в парижском «Гран-Гиньоль».       Каждый поворот открывал новый участок тоннеля, уводящий всё дальше в недра земли. Бетонные своды давили сверху, а влажный воздух становился всё более холодным с каждым метром снижения.       Наконец, после нескольких десятков метров спуска, Эврекк достиг основного уровня убежища. Здесь, в разветвлённой сети тоннелей, он начал различать приглушённые голоса вечно спорящих Сондры и Микеласа.       Вскоре он подошёл достаточно близко, чтобы в повышенных тонах Микеласа и Сондры различить отдельные фразы:       — …почему… — растаял отголосок фразы бывшего охотника.       — Я уже назвала причину. За несколько секунд она не поменялась. Что ещё тебе от меня нужно? — прохладно отчеканила Сондра. Её голос дрожал относительно лёгким раздражением.       — Твоя причина слишком надумана и субъективна. Это просто смешно, — ровно хмыкнул Микелас. Как обычно, он, чересчур легкомысленный для когда-то охотника на вампиров, забавлялся тем, что выводил Сондру.       — Да неужели? — когда Эврекк заглянул в зал собрания клана, перед ним предстали оба соратника по крови: Сондра застыла со скрещенными на груди руками и вскинутой головой. Льдисто-голубые глаза девушки показались Эврекку ещё более морозными, чем когда-либо прежде — всё едкое раздражение, что охватывало её при контакте с Микеласом, в этот момент обрушилось на самого молодого собрата.       — Да, может я и хуже тебя пока разбираюсь в вампирских реалиях, — даже отрицать не буду, — признал Микелас. Пока оппонентка не прервала его, вампир поспешил продолжить: — …но речь совсем не о нашем мире, а как раз о том, к которому я принадлежал до недавнего времени. В мире людей я ориентируюсь куда лучше тебя.       — Смею напомнить, что я тоже имею представление о мире людей, — прошипела Сондра. Глаза девушки полыхнули синим пламенем, а пальцы судорожно сжались, в попытке дать безопасный выход рассерженности. Наследник не спешил обнаруживать своё присутствие и наблюдал через приоткрытую дверь. Эврекк ясно видел багровые клубы ауры сестры по крови — верное свидетельство её раздражения от спора с Микеласом. К ним не примешивались нежная голубая дымка привязанности к старшему собрату, в котором — как подозревал сам Эврекк, — Сондра видела или хотела видеть своего погибшего в её человеческой жизни брата, Эйнара Хаугена. Голубых и серебристых отголосков в ауре Сондры Эврекк не видел и не мог бы увидеть, ведь сестра ещё не знала о его присутствии. Всё поменялось, когда наследник рода обнаружил себя, зайдя в зал:       — Такая благая ночь, но вы слишком заняты очередной распрей, чтобы насладиться этим мгновением покоя… — заметил Эврекк.       — И тебе благой ночи, брат, — удивительные глаза Микеласа засияли искренней радостью, едва увидели наследника рода.       — Что я пропустил? По какому поводу вновь ссора?       Микелас бросил быстрый взгляд на сестру:       — Ты скажешь или я? Пусть Эврекк сам сделает выбор. Наследник стрельнул глазами по обоим. По отголоскам жёлтого дыма сомнений в ауре Сондры Эврекк сделал вывод, что ночь предстоит совершенно особенной. И, конечно, не ошибся...