The Highest Vices, The Lowest Virtues

Так или иначе, но взволнована была вся банда. Они переезжают уже третий раз за пару месяцев, и далеко не на запад, как планировал Датч изначально. Теперь они вовсе оказались на юге, но вместе с этим всё больше уходили на восток, где била ключом цивилизация и устанавливались законы. Морган слышал разговоры в лагере. Например, как Ленни беседовал с Хозией: последний не был так уверен, что они выберутся. Слышал диалоги у костра. Даже Молли говорила Артуру, что Датч «какой-то не такой», а ведь она находилась к нему ближе всех и особенно чутко улавливала его настроения. Что говорить: сам Морган тоже уже не был так непоколебим в своём доверии к Датчу. Сомнения терзали его постоянно. Жизнь менялась более стремительно, чем Артур успевал это осмыслить. Взять даже того мистера Даунса, который в отчаянии занимал деньги у Штрауса — несчастный человек. Всего лишь больной добродетель, пытающийся прокормить семью. Возможно, раньше это ничуть не тронуло бы Моргана, но теперь ему была отвратительна сама мысль о том, чтобы выбивать долги из этих людей. Было ли у него хотя бы малейшее моральное право на это, с его-то образом жизни? Происходящее вообще было довольно сюрреалистичным. Странным сном, который после пробуждения весь день преследует, оставляя неприятный осадок. И неудивительно, ведь Датч зашёл настолько далеко, что заморочил голову местному шерифу: теперь он, Артур и даже Билл являлись его помощниками. Моргану было отчасти стыдно носить чёртову звезду у себя на груди. Датч говорил, что это идеальное прикрытие: они прячутся у всех на виду, и недалёкий шериф Грей им только на руку. Все Греи в любом случае заняты только многолетними разборками с Брейтуэйтами, настолько, что не заметят и бревна в своём глазу. Возможно, в этом и была доля правды, но только при условии, что Датч будет действительно осторожным. Пока единственная здравая мысль заключалась в запрете на использование оружия в Роудсе и его окрестностях.

***

После того странного поцелуя Джон избегал Моргана. Либо последнему просто так казалось. В любом случае успело произойти столько вещей, что Артур едва успевал общаться с членами банды. С другой стороны, каждый из них всегда находил время поговорить с Морганом, когда тот был в лагере, а Марстон почти не попадался на глаза. Да и, признаться, Артур тоже не имел понятия, что теперь с этим делать. То, что на него столько взвалили, даже в какой-то мере спасало его от взаимодействия с Джоном. Но всё это не означало, что ему стало всё равно. Напротив, теперь Морган был и того сильнее обеспокоен, и, к сожалению для него, стал гораздо яснее понимать происходящее. Поцелуй не был ему противен — если бы не сам Джон, возможно, Артур не стал бы прекращать его. Очевидно, даже если Марстон и не помнил, что сказал тогда в «Подкове», всё это не являлось ошибкой или пьяным вздором. Самое ужасное, что это давало Моргану странную надежду. Ужасную потому, что вскоре она встречалась с реальностью, в которой у Джона была Эбигейл и маленький Джек. Артур любил их обоих, но и он не мог с уверенностью сказать, что у Эбигейл и Джона могло что-то получиться. Казалось, что их «пара» была навязана им обоим извне только потому, что родился Джек. Морган неоднократно слышал, как они ругаются, и сама Эбигейл однажды сказала Марстону «не важно, что между нами, просто постарайся быть нормальным отцом». Но в итоге на рыбалку его возил Артур, и отцом Джеку был кто угодно, кроме самого Джона. Впрочем, как будто это не было так уж далеко от реальности. Этим Артур не пытался оправдать свои странные желания. Ему в принципе нечем было их оправдать. Он никогда не осуждал людей за то, как они одеваются, чем занимаются, любят они мужчин или женщин, но и никогда не думал, что сам мог бы испытать влечение к мужчине. И ведь это не было такой уж редкостью — взять даже Уильямсона. Над ним смеялись не потому, что тот бегал за Кираном или стал вдруг пользоваться помадой для волос, а потому, что он был невыносимым. Он был злым, недалёким и был напрочь лишён эмпатии, отчего никто не горел желанием иметь с ним дело. Его достоинство состояло в том, что он был преданным и умел стрелять. И уж точно, если бы он был человеком с более хорошими качествами, никто не стал бы осуждать его за «помаду для волос».

***

После ограбления дилижанса с Майкой Моргану предстоял долгий путь через Внутренние Земли. К моменту, когда банда покинула «Подкову», Майка всё ещё отсиживался около Строберри и искал, чем загладить вину перед Датчем. Можно сказать, пропустил всё самое интересное. Так или иначе, но дилижанс они всё-таки ограбили, и теперь Артур возвращался на полуостров Клеменса с привалами по пути. На подъезде к ранчо Эмеральд он встретил слепого попрошайку. Тот казался безобидным малым, стариком, доживающим свой век. Отчего-то Морган всё же остановился, чтобы дать ему доллар, но тот сказал не «спасибо»: — Вы прячете всё, что действительно важно. Возможно, даже от самого себя. И Артур сперва не придал этому никакого значения. Но чем дальше он уезжал от старика, тем больше думал.

***

По возвращении в лагерь, уже поздним вечером, первым делом Морган стал отдавать Пирсону всё, что успел добыть по пути: мясо и шкуры животных, какую-то мелочь. Его повозка стояла совсем рядом с палаткой Марстона, и ругань Эбигейл была различима отчётливо: она выкрикивала Джону, что он «ничтожество». Слышал это и Пирсон, но они с Артуром тактично молчали, раскладывая на столе шкуры оленей. В любом случае, понять можно было как Эбигейл, так и Джона. Последнего в конкретную минуту стало особенно жаль, ведь он вовсе не был ничтожеством. Так считал сам Морган. Когда он собирался готовиться ко сну, большая часть лагеря уже спала. Только у костра всё ещё сидели Хавьер и Чарльз, когда Морган заметил Джона, который тёрся у загона для лошадей. Трудно было сказать, что ему там понадобилось, ведь Киран уже давно распряг всех коней, за исключением Здоровяка (коня Артура): они вернулись практически ночью. Только теперь Морган вспомнил, что совсем забыл о нём позаботиться после долгой дороги, но ему и не пришлось бы: Джон налил Здоровяку чистой воды, снял с него седло и сумки, дал морковку, а теперь принялся его чистить — тот весь был в пыли и грязи. Артуру стало даже совестно за свою забывчивость, но зато было кристально ясно, что Марстону не всё равно. И все те несколько раз, когда Морган забывал почистить Здоровяка, ведь буквально спал на ходу, это делал за него вовсе не Киран. Кажется, Артур действительно прятал от себя очень важную вещь, может, только потому, что думал, будто не заслуживает её, или в его сердце нет этому места — его занимали ненависть, злость и непонимание, как думал он сам. Но он был убеждён, что эту вещь заслуживает хотя бы Джон. Пусть Морган не был до конца уверен в чём-либо в своей жизни, он знал, что пожалеет, если не попробует. Пока Марстон расчёсывал коню гриву, он то и дело гладил его по шее или по носу, явно с ним разговаривая. Надо сказать, Здоровяк пусть и являлся огромным шайрским конём, способным растоптать заживо, на деле был добрым и всегда хорошо реагировал, когда его гладили. Артур огляделся перед тем, как уйти из палатки: все спали. По лагерю разносился редкий храп, потому что Дядюшка перевернулся на спину. Только Хавьер и Чарльз всё ещё сидели у костра под навесом, разговаривая. Билл дежурил в лесу. Когда Морган подошёл к загону, тот сразу заметил это и смолк, прекращая общаться с конём. Он потупил взгляд, отходя от Здоровяка и оправдываясь: — Я уже ухожу. Артур и сам не был таким уж уверенным в себе, вспоминая те моменты, когда пытался сблизиться с Мэри. Он чувствовал себя дураком, будто все вокруг видели его и непременно бы посмеялись. Но его видел только Джон — может, это было даже хуже. Честно говоря, у Моргана не было никакого плана, да и он не думал, что Марстон расценит его появление как немую просьбу сгинуть. Пытаясь собраться с мыслями, он стал гладить по носу Мэгги, — лошадь Ленни, — которая стояла рядом. Артур медлил, наблюдая, как Джон убирает расчёски и щётки, явно намереваясь поскорее уйти, а первый всё никак не мог понять, что сказать. Только когда Марстон в самом деле стал уходить, мужчина отозвался: — Нет, Джон, я не… Тот остановился, оглядываясь на Моргана. Теперь пути назад не было, но он всё ещё не имел понятия, что и как ему сообщить. — Я просто… — Артур неуверенно махнул на Здоровяка, так и стоя рядом с Мэгги, и понимал, что чем больше пытался говорить, тем глупее выглядел. Он бросил эту затею, тихо ругаясь себе под нос, а затем сделал шаг навстречу Джону и взял его за запястье, притягивая к себе. Морган наклонился и сразу же прижался к его губам своими, зажмуриваясь так крепко, будто это был самый главный страх в его жизни. Но, возможно, так и было. Он боялся, что Джон оттолкнёт его, что он ошибся и окажется самым законченным извращенцем, но проходила секунда, другая, ещё одна, а Марстон никуда не уходил, вместо этого обнимая Артура за плечи. И именно он первым превратил это в поцелуй, а не просто жест губами, приоткрывая их и как будто приглашая Моргана. Приглашение он принял, только теперь заметно расслабляясь и прекращая сжимать запястье Марстона так крепко. Артур целовался невероятно давно, но на удивление для самого себя делал это так, будто практиковался постоянно. Или всё дело было в Джоне, который оказался в этом слишком хорош. Моргану так казалось. И самым необычным стало только то, что его колола щетина Марстона. Должно быть, борода самого Артура тоже не была пуховой, но, несмотря на это, они продолжали целовать друг друга, всё смелее прижимаясь, всё крепче обнимая. Ладони Моргана легли на талию Джона, чему тот не возражал, и Артур впервые осознал, насколько она была узкой. И отчего-то ему совсем не хотелось сравнивать его с женщинами, разбираться больше в чувствах, думать и анализировать. Целовать Джона было самым естественным, что Морган делал в последнее время. Он пах табаком и костром. Джон, мать его, Марстон.