Я буду вас ждать

      В Петербурге стоял дождливый летний вечер. Алексей Александрович Каренин сидел в своем кабинете, принимая графиню Лидию Ивановну. На столе в интимном полумраке мерцал хрустальный графин. После нескольких рюмок портвейна Каренин почувствовал непривычную, пугающую его самого легкость. Его взгляд, обычно сухой и строгий, все чаще задерживался на полной, белой шее графини, на тяжелом шелке её строгого платья и плавных линиях плеч. Лидия Ивановна делала вид, что увлечена беседой, но предательский румянец на щеках выдавал её волнение. — Вы святой, Алексей Александрович, — проникновенно шептала она, подаваясь вперед. — Ваш поступок — то, что вы отпустили мальчика, — вызвал в истинно христианских сердцах лишь благоговение перед вашим милосердием. Вы принесли великую жертву, не пожелав уподобляться в мести… этой женщине.       Каренин рассеянно кивнул, словно прислушиваясь к какому-то новому, хаотичному гулу внутри себя. Пустота дома, оставленного Анной, давила на него. — Человеческая природа слаба, графиня… — тихо произнес он, и его голос звучал непривычно глухо. — Я всё чаще думаю, что в падении жены есть доля и моего упущения. Мы слишком поздно замечаем, что душевный покой, который мы оберегаем, возведен на чужом несчастье.       Лидия Ивановна осеклась на полуслове, пораженная неожиданным тоном его голоса. Алексей Александрович тяжело поднялся с кресла и подошел к ней почти вплотную.— Вы действительно уверены, что моя репутация не пострадала? — спросил он, глядя на неё сверху вниз. — О да, Алексей Александрович… — едва слышно выдохнула графиня, ошеломленная этой внезапной, пугающей близостью. — Вы добры ко мне. Но только вы. Я ведь знаю, что в глазах le monde я жалок. Я — обманутый муж, над которым посмеиваются в гостиных. — Вы — лучший, благороднейший человек на свете! — дыхание графини стало прерывистым, и жесткий корсет, казалось, стал ей тесен. — Дом пуст, — продолжал Каренин, не отрывая взгляда от её глаз, в которых горело преданное, фанатичное обожание. — Месяц… прошел уже целый месяц, как сын уехал. Я даже отпустил сегодня лакеев, чтобы не видеть их сочувствующих физиономий. Мне, в сущности, теперь так мало нужно… — Ах! — воскликнула графиня, делая слабую, инстинктивную попытку отстраниться, испугавшись масштаба того чувства, которое сама же вызвала к жизни.       Но отступать было некуда — высокая спинка кресла ограничила её движения. — «Ах»… — эхом отозвался Каренин с непривычной, почти насмешливой интонацией.       Насмешка эта, однако, была обращена не к ней, а к самому себе и к той нелепой комедии, которую они разыгрывали. — Я давно хотел сказать вам, графиня… — Я тоже, — выдохнула она, не дав ему закончить.       Лидия Ивановна стремительно обвила его шею руками. И Каренин, еще секунду назад готовый опомниться, холодно извиниться и отступить, вдруг почувствовал, как остатки его знаменитого благоразумия окончательно тонут в этом суррогате чужого, судорожного тепла. Он не оттолкнул её.       Мысли об Анне изнуряли его, сжигая всё внутри. Он не находил покоя и теперь, охваченный холодным азартом, решил изгнать образ жены, овладев другой женщиной. «В сущности, это лишь физиология», — убеждал он себя. Но, несмотря на всю свою деликатность и старательную нежность, он не ощутил и отголоска того трепета, который когда-то дарил ему брак с Анной. Диван в кабинете мягко пружинил, и Каренину пришлось прижать ладонь к губам графини, чтобы заглушить её неуместные восторженные стоны.       «Как же легко они уступают, — думал он с горечью. — Достаточно лишь видимости страсти, решительного жеста — и они уже готовы пасть. Неужели и Анна так же… Какая грязь».       Когда всё было кончено, Каренин с внезапно накатившей брезгливостью вытер руки шелковым платком и помог Лидии Ивановне поправить смятое платье. Она сидела, не смея поднять на него глаз. — Это была лишь минутная слабость… — робко прошептала она, оправдывая себя. — Можете быть спокойны, графиня. Я умею молчать, — сухо произнес он, не предлагая назначить следующее свидание.       Когда графиня в спешке покинула дом, Каренин остался один. Он долго стоял перед портретом Анны, и на его губах застыла странная, умиротворенная улыбка.      

***

      В Воздвиженское — имение графа Вронского, Долли приехала вместе с мужем и была сразу же поражена переменой, произошедшей в Анне. Та удивительно похорошела; ее глаза светились тем особенным, мягким светом, который озаряет лишь женщин, чувствующих себя безраздельно любимыми и обласканными судьбой. — Как же я рада тебя видеть! — Анна порывисто обняла свояченицу. — Ты совсем спряталась от мира, нигде не показываешься, — мягко упрекнула ее Дарья Александровна, разглядывая сияющее лицо подруги. — На то есть свои причины…       Анна вдруг погрустнела и низко склонила голову. В этом жесте не было смирения — лишь бесконечное изящество; ее аккуратная головка на тонкой шее в этот миг сделала ее удивительно похожей на прекрасного раненого лебедя. — Не вижу ни одной достойной причины для такого затворничества, — горячо возразила Долли. — Но как же мое… положение? — Анна искренне, почти по-детски удивилась. — В свете все убеждены, что после тяжелой болезни и отдыха за границей ты просто удалилась в деревню на свежий воздух. И благодарить за это стоит Каренина, — Долли понизила голос. — Он повсюду твердит, что роды пагубно сказались на твоем здоровье и тебе предписан абсолютный покой.       Анна невольно усмехнулась, и в ее глазах вспыхнул недобрый, колючий огонек. — И как же наш «святой» объясняет тот факт, что моя дочь — от другого человека?       Долли лишь участливо вздохнула. — Поверь, Анна, никто не посмеет задать ему этот вопрос в глаза. — В самом деле… Я уже начала забывать, как безгранично лицемерен этот свет, — Анна произнесла последнее слово с холодным презрением, вкладывая в него всю свою ненависть к той лжи и двойственности, которыми так дорожило высшее общество. — Но расскажи же мне о себе! — оживилась Долли. — Как вы живете? Как Сережа? — Сережа не отходит от маленькой Ани, — улыбнулась Анна. — Они удивительно подружились. А Алексей… он любит мальчика как родного сына. Знаешь, Долли, я так безумно счастлива, что мне порой становится стыдно за свое счастье. — Чего же тебе бояться? — искренне удивилась Дарья Александровна. — Разве ты не выстрадала это право быть любимой? — Ты права, — выдохнула Анна, и лицо ее прояснилось. — Прежде, с мужем, я была мертва и несчастна. А теперь я живу. Но что слышно у вас? — Стива уверяет, что остепенился, — с мягкой, усталой улыбкой ответила Долли. — Мы окончательно помирились, ты же помнишь. И в том, что наш дом еще держится, до сих пор твоя заслуга.       Они медленно шли по садовой тропинке. Тишина и уединённость парка располагали к той предельной откровенности, которая бывает только между близкими женщинами. Анна глубоко вздохнула и, остановившись, пристально посмотрела на Долли. — Я хочу просить тебя… поговори с Алексеем Кирилловичем. Он изменился, Долли. И я боюсь, что причина тому — я. Наша затворническая жизнь тяготит его деятельную натуру. Для меня этот сад, эта тишина — истинный рай, предел моих желаний. А он… я чувствую, он втайне грезит о Петербурге и прежнем деле.       Долли понимающе и грустно склонила голову. — Но, Анна, это же невозможно, — мягко возразила она. — Если вы вернётесь в Петербург и продолжите жить с графом открыто, ваша связь станет вызовом, который le monde не простит. — О, я слишком хорошо это знаю! — с горечью воскликнула Анна. — Его мать уже навещала нас. Приезжала «взглянуть на внучку», — Анна вложила в эти слова ядовитый сарказм. — Она открыто заявила, что я гублю карьеру Алексея. Я! Как будто не я принесла в жертву всё: и своё имя, и своё светское положение — только ради нашей любви…       Анна не выдержала, голос её сорвался, и она внезапно расплакалась. — Ну вот, — Долли участливо обняла её за плечи. — А я только-только порадовалась за тебя и за Серёжу. — Серёжа… — Анна всхлипнула, вытирая глаза платком. — Он единственный, кто даёт мне силы. Без него я бы давно погибла. Алексей Александрович присылает всё необходимое, он даже настоял, чтобы к Серёже приехала его гувернантка. Для мальчика внешне ничего не изменилось; он любит меня и пока ещё не осознаёт всей двусмысленности нашего положения. Хотя я знаю: это дурно, что он живёт вдали от отца. — Полно, Анна. Ты ведь всё равно скоро вернёшь Серёжу домой. — Да, я обещала Каренину и сделаю это. — Анна с тоской посмотрела на подругу. — Но я содрогаюсь при мысли о дне его отъезда. А Вронский ждет этого дня с тайной надеждой… Поговори с ним, Долли. Прошу тебя. — Но чего именно ты хочешь от этого разговора? — растерялась Дарья Александровна. — Я не знаю! Я хотела бы остановить время, оставить всё как есть… Но это невозможно. Я жду развода, надеюсь, что тогда всё изменится. — Алексей Александрович согласен взять на себя позор, чтобы вы с графом могли вступить в брак? — Долли понизила голос. — Иначе твое имя… — Ах, мне всё равно! — Анна отчаянно махнула рукой. — Лишь бы быть вместе. Но Алексей… он слишком скучает по столице и блеску общества. — Ты должна знать только одно, Анна, — мягко, но твердо произнесла Долли. — Ты всё ещё можешь вернуться домой. Тебя и сына там ждут.       Анна, не в силах поверить в услышанное, лишь горько качнула головой. — Алексей Александрович ждет сына… Но не меня. Только не меня. Я — падшая, гадкая женщина. Мне нет прощения, Долли. Я и сама на его месте ни за что не простила бы подобного. Прошу тебя, больше не говори мне об этом. Никогда. — Но всё это — суета, — горячо возразила Долли, заглядывая в её полные слез глаза. — Бог есть любовь. Каждый, кто искренне раскается, заслуживает прощения. Поверь мне, он ждет вас обоих.       Анна ничего не ответила. Тень пробежала по её лицу, и она, словно желая оборвать этот невыносимый разговор, молча повела Долли в сторону дома, к детям.