Я буду вас ждать

      В петербургских мебелированных комнатах, которые Вронский снял на время их осеннего пребывания в столице, Анна стояла перед зеркалом и порывистыми движениями поправляла кружево на рукаве. В её глазах лихорадочно блестел опасный, вызывающий азарт — тот самый, который всегда охватывал её в минуты глубочайшего отчаяния. Лишь несколько часов назад она отвезла Серёжу в дом Каренина. Сердце её кровоточило, и этот горячечный блеск был единственной защитой от подступавших слез. — Ты даже не можешь представить, как я волновалась, когда вошла в его дом, — проговорила она, обращаясь к отражению стоявшего позади неё Вронского. — Я так привыкла за эти месяцы в деревне, что теперь мой дом там, где ты… Но я пересилила страх, перешагнула порог и оставила там своего мальчика.       Вронский замер, внимательно ловя каждое её слово. Его больно задело это «пересилила страх», словно визит к Каренину ради блага сына был для неё актом величайшего, жертвенного мужества, связывающим её с прошлым гораздо крепче, чем он думал. — И Алексей Александрович… он встретил меня как обычно, — продолжала Анна, и в её голосе, вопреки её воле, проскользнуло странное, почти восхищенное удивление. — Сказал, что рад меня видеть, и поблагодарил за Серёжу. Подумай только, какое хладнокровие! Но у него всё же не хватило такта промолчать, когда я мимоходом упомянула, что сегодня вечером буду в театре.       Вронский остолбенел. Ощущение надвигающейся беды, преследовавшее его по пятам всё утро, мгновенно обрело форму. — Что, позволь? В театре? — Он подошел ближе, и его голос стал непривычно резким. — Анна, ты… ты хочешь ехать в оперу? Неужели ты не понимаешь, чем это грозит твоему положению?       Анна резко обернулась и посмотрела на графа с искренним, почти детским удивлением, за которым она отчаянно пыталась спрятать утреннюю пустоту в душе. — Но почему же? Я исполнила свой долг, Серёжа у отца. И пока ты занят своими бесконечными делами, я тоже могу немного развлечься. Или я не имею на это права после стольких месяцев затворничества?       Вронский почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение, смешанное с паническим беспокойством за неё. — Я поеду с тобой, — невольно произнес он, надеясь услышать возражение и отказ от совместного выхода в свет. Но Анна мгновенно просияла и порывисто прижалась лбом к его плечу.       Вронский машинально, почти рассеянно провел рукой по её густым черным кудрям, но мысли его были далеко. — А что же Каренин? — спросил он, стараясь придать голосу безразличие, но желваки на его скулах напряглись. — Ты говорила, он оскорбил тебя упреком? Я это так не оставлю. Он не должен злоупотреблять своей властью мужа. Да и какой он теперь тебе муж? — Нет, не упреком. Он предостерег меня...       Анна вдруг выпрямилась и, слегка сузив глаза, заговорила сухим, размеренным голосом, поразительно точно копируя манеру мужа: — от возможного скандала и крайне неприятного впечатления, которое сей демарш произведет на общество. — Но этот шаг невозможен, Анна! Свет действительно не прощает подобных вещей, — быстро произнес граф, спасаясь за незыблемой формулой светского приличия.       Анна с глубоким неудовольствием заметила, что он и сам втайне стыдится собственного малодушия. Тотчас же, словно выстраивая глухую стену перед его нерешительностью, она сбросила прежний доверительный тон. На её лицо легла маска холодной, безупречной светской дамы. — Мне больше нечего бояться, — тихо, по-русски ответила она. — Я уже потеряла самое дорогое — своего сына. У меня никого нет, кроме тебя.       Она сделала паузу, пристально вглядываясь в его замешательство, и вдруг с совершенным выговором перешла на французский — этот привычный для их круга язык изысканной лжи и условностей. — Et si tu n'as pas peur d'être mon compagnon, alors allons-y.       Вронский молчал. Этот внезапный переход на французский уколол его сильнее любых прямых обвинений. Он неожиданно для самого себя почувствовал неловкость от мысли, что ему придется появиться на публике рядом с ней, и эта неловкость парализовала его волю, заставляя расчетливо выверять каждое движение.      

***

      Каренин был искренне рад приезду сына, но последовавший разговор с Анной смутил его до глубины души. Он не мог не заметить перемен: она сияла, её лицо посвежело, а в каждом движении угадывались непривычная прежде энергичность и уверенность. Алексею Александровичу стоило огромного труда удерживать себя в рамках холодного приличия.       И всё же, повинуясь светскому этикету, он обнял её при встрече — сдержанно, но внешне так, как делал это долгие годы. Анна не отстранилась: рядом замерли слуги, и Серёжа во все глаза смотрел на мать. Вдохнув едва уловимый, знакомый запах её духов, Каренин вдруг обрел странное, горькое самообладание. В памяти тут же всплыло постыдное свидание с графиней Лидией Ивановной. Чувство падения и греховности, не покидавшее его все эти дни, обожгло его снова.       «Нет, — подумал он, глядя на её сияющее лицо, — я не вправе винить её, не вправе считать преступницей. Всё это — лишь результат моего долгого пренебрежения».       Они прошли в его кабинет. — А что же граф? — спросил Каренин, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вы долго пробудете в Петербурге? Ваше присутствие здесь может вызвать лишние пересуды.       Анна лишь упрямо повела плечом: — Алексей Кириллович приехал по своим делам. А я… я сегодня хочу поехать в театр. У нас по-прежнему сохранена там ложа?             Каренину на мгновение показалось, что он ослышался. — Вы желаете выйти в свет? Анна Аркадьевна, но это безумие! — Он быстро взял себя в руки, возвращаясь к официальному тону. — Это будет véritable défi. Подумайте о том, какое впечатление это произведет. — Pardonnez-moi, — тихо, но с ледяным достоинством произнесла она, — но вы не имеете право так говорить со мной. Vous m’avez promis le divorce.       Алексей Александрович ничего не ответил. Он медленно подошел к бюро, достал из ящика увесистую папку и вручил Анне плотно запечатанный пакет.— Voici. Tout ce qui est nécessaire est là.       Анна поспешно, почти жадно взяла документы. — А сын? Что будет с Серёжей? — Разумеется, Серёжа останется жить в моем доме, — ровно произнес Каренин.       Анна мгновенно побледнела. Краска сбежала так стремительно, словно он ударил её ножом в самое сердце. Она пошатнулась, и пакет с документами, который она только что прижимала к груди как сокровище, вдруг стал непосильно тяжелым. — Mais... — Алексей Александрович сделал короткую паузу, глядя на её дрожащие губы и едва сдерживаясь, чтобы не протянуть руку и не поддержать её. — Вы могли бы приходить к нам обедать. Каждый день.       Анна подняла на него глаза, полные слез и глубокого непонимания. — Обедать? Здесь?.. — выдохнула она. — Именно. Так мальчику будет легче привыкнуть к переменам, — Каренин оставался внешне непроницаем, хотя внутри него всё дрожало от её близости. — Вы вольны объявить о разводе в любое время, когда сочтете нужным. И до тех пор... je n’exige rien de vous. Absolument rien.       Он больше не проронил ни слова. Анна вскоре покинула дом, пообещав Серёже на прощание, что они будут видеться каждый день. Мальчик, заметно повзрослевший за это лето, выслушал её со спокойным, почти мужским достоинством, которое кольнуло Анну своей схожестью с отцовским.       Опустившись в глубокое кресло, Каренин долго смотрел на пылинки, танцующие в луче петербургского солнца. Он раздумывал о том, во что теперь превратится его прежде упорядоченная, сухая жизнь.       Алексей Александрович знал законы своего мира слишком хорошо. Как только Анна сделает шаг за порог, лишившись его имени и защиты, — свет уничтожит её. Раздавит со всей той беспощадностью и упоением, на которые способно высшее общество, никогда не прощающее искренности. — Я не позволю тебе упасть в эту бездну, Аня, — тихо произнес он в пустоту кабинета.      

***

      Зал Каменного театра гудел, как встревоженный улей. Едва Анна появилась в ложе, по ярусам пронеслось глухое, лихорадочное волнение. Сотни лорнетов, точно дула орудий, нацелились в её сторону. Она физически чувствовала этот холодный, оценивающий свист шепотков. Вронский остался внизу, в партере; она видела, как он замер, бледный и напряженный, не зная, чего ждать — позора или триумфа.       Анна села в первом ряду, вцепившись пальцами в костяной веер. В этот миг дверь позади неё снова скрипнула.Вошел Алексей Александрович. Он был безупречен: мундир застегнут на все пуговицы, на лице — та самая маска непроницаемого спокойствия, которая обычно внушала трепет его подчиненным в министерстве. Он не прятался от публики. Напротив, он медленно, подчеркнуто уверенно подошел к Анне и положил руку на бархатную спинку её кресла.Театр ахнул и на мгновение замолк.       Постепенно лорнеты начали опускаться. Графиня Лидия Ивановна в соседней ложе, бледная, с дрожащими губами, первой склонила голову в чопорном, но официальном поклоне. За ней, точно по команде, начали кланяться остальные.       Анна почувствовала, как к горлу подкатил комок. Она взглянула вниз, на Вронского. Он стоял среди толпы мужчин, и в его глазах она прочла не радость, а жгучую, беспощадную обиду. Здесь, в этом зале, он был офицером в толпе. А невозмутимый Каренин был единственным человеком, который одним своим присутствием вернул ей право дышать в этом городе. — Вам не душно, Анна? — негромко спросил Алексей Александрович, склонившись к самому её уху. — Нет, — выдохнула она, не отрывая взгляда от сцены, хотя видела перед собой лишь пелену. — Я… я не понимаю, за что они так со мной. Если бы вы не пришли, меня бы просто разорвали на части. Я глубоко благодарю вас, Алексей Александрович.       Каренин перевел взгляд на партер и увидел спину уходящего Вронского. — Вас проводить, Анна Аркадьевна? — осведомился Алексей Александрович всё тем же ровным тоном. — Или желаете дослушать оперу? — Я останусь в ложе, — твердо ответила она. — Он злится, потому что не знает о вашем благородном решении. Я пока ничего ему не сказала. Если возможно, мы могли бы поговорить с вами завтра за обедом. — Это самое разумное решение, — кивнул Каренин.       Анна замолчала, делая вид, что внимательно слушает арию. Каренин сидел рядом со своим обычным, бесстрастным видом, который так хорошо знали в министерских коридорах. Но под этой маской он наслаждался каждой секундой близости к этой женщине. Его сердце полнилось тихой радостью: он сумел предотвратить непоправимое — то, что наверняка разрушило бы жизнь Анны и принесло бы много горя ей и её близким.