Я буду вас ждать

      Вернувшись в пустую квартиру, Анна долго не могла успокоиться. Вронского не было, и она гнала от себя мысли о том, почему он оставил её одну в такую минуту.       Пытаясь защититься от отчаяния, Анна искала оправдания его бегству из партера. К тому моменту, когда снизу донесся грохот колес подъехавшего экипажа, она уже мысленно всё для себя устроила. Обвинив себя в том, что вовремя не рассказала Алексею о полученных от мужа документах на развод, Анна решила, что стоит исправить эту ошибку, и былая ясность вернется. Документы надежно лежали в её секретере.       «Какая же я несправедливая женщина, — думала она, меряя шагами гостиную. — Он просто мучился ревностью… Но это оттого, что он так сильно любит меня. Разве он не доказал это летом в Воздвиженском? Какой мужчина стал бы так заботиться о чужом ребенке? Я люблю его не меньше. Без него моя жизнь кончена».       Вронский вошел в гостиную, не снимая сюртука. Анна заметила, как сильно побледнело его лицо, когда он холодно, едва коснувшись губами, поцеловал её руку. — Признаюсь, я чувствовал себя сегодня крайне неловко, — произнес он с той сухой светской принужденностью, которой она всегда боялась. — Вы одна, Анна Аркадьевна? — Кто же еще может быть здесь в такой час? — спросила она, пораженная его ледяным тоном и этим чужим, официальным обращением. — Ваш муж, — желчно усмехнулся Вронский. — Он так поразительно вовремя появился в ложе. Вы были ему рады. Все в зале это заметили.       — Я увижу Алексея Александровича завтра, за обедом, — тихо ответила она, стараясь сдержать упрёки.       Граф раздраженно дернул плечом и отошел к темному окну. — Ещё и это… Ты уверена, что ехать туда необходимо? — Но, Алексей! — Анна порывисто вскочила, умоляюще глядя на его спину. — Это моя единственная возможность видеть мальчика! Алексей Александрович разрешил мне приходить к Серёже, ты слышишь?       Вронский резко развернулся и шагнул к ней, замерев посреди комнаты. — Анна, ты всё лето видела его каждый день, — холодно произнес он. — Мальчик вырос. Дай ему подышать свободой от этой удушающей материнской опеки.       Анна отшатнулась, словно её ударили. — Как ты можешь так говорить? — прошептала она. — Мне мало видеть его раз в неделю, как чужую вещь! Я хочу обнимать его, слышать его голос каждое утро! — Его? — Вронский недобро прищурился. — Или его отца? Полно, Анна, я пошутил, — поспешно добавил он, заметив, как побелели её губы. — Это злая, отвратительная шутка, Алексей Кириллович, — ответила она, из последних сил пытаясь сдержать гнев. — Всё это — последствия твоего неудачного выхода в оперу, — раздраженно отмахнулся Вронский, упорно не замечая её боли. — Надо было послушать меня и остаться дома. Тогда твоему мужу не пришлось бы так театрально бряцать доспехами перед всем Петербургом. — Уж не думаешь ли ты, что я сделала это нарочно? Чтобы привлечь его внимание? — в её голосе обида смешалась с презрением. — Ты сама всё видишь, — Вронский отвернулся к окну, глядя на мокрую улицу. — Потребуй у Каренина развод, и мы уедем. — Но развод отнимет у меня последнее право на сына! — её голос сорвался. — Я стану для Серёжи чужой женщиной, преступницей, к которой его не пустят! Что я получу взамен этой жертвы, Алексей?       Вронский равнодушно пожал плечами, не оборачиваясь: — Родишь моего наследника. Моего сына.       Эта будничная фраза обожгла Анну сильнее, чем десятки лорнетов в опере. — Ты… ты всё время только притворялся, что рад ему, — прошептала она, хватаясь за край стола.       Вронский резко повернулся. Лицо его было искажено накопленной обидой и бессильной ревностью. — А как я должен относиться к мальчику, который есть живое отражение твоего мужа?! — произнес он, теряя остатки светского лоска. — Он всё лето напоминал мне о Каренине! О его деньгах, о его проклятом благородстве, о его правах на тебя! Прости, Анна, но всему есть предел. Моему терпению — тоже. — Ты не можешь так со мной говорить, — тихо, с ледяным презрением оборвала она.       Вронский осекся. Тяжело дыша, он отвёл глаза. — Прости, — глухо проговорил он. — Я не то хотел сказать. Но пойми, наконец, моё ложное положение в этом городе. — Алексей, ты просто разлюбил меня, — с горькой, ясною улыбкой произнесла Анна. — Ты жалеешь, что погубил ради меня карьеру. Но я уже всё, всё отдала тебе. Не забирай последнее. Я никогда не смогу забыть Серёжу. И пока Алексей Александрович дает мне право видеть сына, я не откажусь от этого. — Свет тебя уничтожит, — глухо выдохнул Вронский. — Я не боюсь, — горячо возразила она. — А я боюсь за тебя. Я люблю тебя, клянусь! — он порывисто прижал её к себе.       После кроткого внимания, которое выказал муж в опере, сердце Анны разрывалось. Неожиданное милосердие Алексея Александровича и молчание графини Лидии Ивановны не успокоили её, а лишь сильнее растравили душу. Ей до безумия требовалось подтверждение, что её огромная жертва, её позор, который свет пока именовал «лечением в Италии», были не напрасны.       В отчаянии Анна сама потянулась к нему, первая увлекая на постель. Ей нужна была эта бурная страсть — пусть бы он доказал любовь, пусть бы этот огонь выжег неотвязную тоску.             Но как только граф, разгоряченный её внезапным призывом и уязвленным тщеславием после театра, со всей страстью овладел ею, Анна почувствовала, что всё, чего она ждала, исчезло.       Вместо спасительного забвения она ощутила лишь тяжелое телесное отвращение и боль. Весь этот напор, казавшийся когда-то вершиной счастья, теперь, после взгляда мужа, предстал перед ней в своём грубом и животном естестве. Она заставляла себя покоряться, видела над собой его красивое лицо, но понимала, что совершает новое, еще более страшное преступление. Эта близость не вернула ей Серёжу, а окончательно отрезала от него. Сын остался там, в чистой жизни, а здесь было только унижение.       После яростной бури Анна ожидала покаянных поцелуев и тихого утешения, но Вронский лишь властно взял то, что она предложила, и тотчас уснул ровным, безмятежным сном здорового человека.       «Он ничего не понимает», — подумала она, глядя на его закрытые глаза.             Анна тихо встала. Горничная нагрела ей воды. В зеркале сквозь пар она увидела свое лицо и отвернулась: ей стало стыдно своего отражения.       Ей вспомнился Алексей Александрович. Вспомнилось, как после известия о её измене он, бледный и оскорбленный, всё же подал ей руку и вежливо помог выйти из кареты.       «Я безмерно уважаю ваше прошлое и презираю настоящее», — вспомнила она яростные слова Каренина и ужаснулась их беспощадной правоте.       «Будь я графиней Вронской, он бы не посмел запретить мне видеть сына. Как он смеет распоряжаться моей жизнью? — подумала она, возвращаясь в темную спальню. — С законной женой так не поступают. Это обращение с содержанкой».       Руки её мелко дрожали. На ощупь она нашла на столике заветный флакон. Капли морфия глухо упали в рюмку. Ей нужно было только одно — забыться.       Но Вронский не спал. Его сильная фигура стремительно поднялась в полумраке. Жестко, с той грубой властностью, которой она боялась, он схватил её за запястье. Анна тихо вскрикнула от боли, с тоской понимая: завтра на бледной коже проступят темные следы. Рюмка со звоном покатилась по ковру. — Я не могу без него уснуть, — прошептала она, глядя на него неподвижными, мертвыми глазами. — Это тебе больше не нужно. Я не допущу этого, — отрезал Вронский.       Вырвав флакон из её дрожащих пальцев, он с сердцем швырнул его в холодный зев камина. Стекло со стуком ударилось о чугунную решетку и укатилось в золу.       Утро встретило Анну тяжелой, чугунной головной болью и тем мучительным чувством разбитости, какое всегда бывает после бессонной ночи, отданной бесплодным и страшным думам. Она оделась как обычно, сделала прическу и ждала графа.       Вронский вошел в столовую сияющий, свежий, с той уверенной грацией, которая всегда отличала его после побед. И для него эта ночь была именно победой.       Он был совершенно уверен, что вчерашним страстным порывом окончательно стер из памяти Анны неудачный визит в оперу. Он полагал, что сломил её минутную слабость, победил невидимую тень Алексея Александровича и вновь безраздельно воцарился в её душе. — Прекрасное утро, Анна, — бодро произнес он, целуя её маленькую руку и не обращая внимания на то, как она едва заметно вздрогнула. — Я распорядился подать завтрак пораньше. Нынче чудесный день. Я поеду на скаковую конюшню, а пообедаем мы наедине, вдали от этого шумного города.       Анна застыла с поднятой чашкой. Слова о совместном обеде ударили сильнее ночной грубости. Накануне она прямо говорила ему, что твердо решила ехать в дом Каренина, чтобы увидеть Серёжу. Вронский знал об этом, но теперь просто вычеркнул сказанное, словно тех слов никогда не было.             Анна промолчала, даже не повернув головы. Ледяное молчание уязвило Вронского сильнее упреков, но светская гордость не позволила ему отступить. Стук его шагов затих в передней, а затем внизу захлопнулась тяжелая дверь.       Едва граф уехал, Анна поднялась. Движения её больше не были лихорадочными. Она подошла к секретеру, решительно выдвинула ящик и достала плотный, запечатанный пакет с бумагами о разводе, который Каренин вручил ей накануне. Единственное, что еще удерживало её на краю бездны, — это сын. И от него она отказаться не могла.      

***

      Анна приехала к обеду с большим опозданием. Серёжа выбежал из столовой и, сияя от радости, бросился к ней. — Мама! Я знал, что ты придешь, я говорил папе! — кричал он, повиснув на её шее.       Алексей Александрович, вышедший вслед за сыном, тотчас заметил пакет в руках жены. Он мягко, но поспешно взял его, точно желая скрыть улику от посторонних глаз. — Мы поговорим об этом после обеда, в моем кабинете, — вежливо, со своим привычным протяжным выговором произнес Каренин. — Серёжа решительно отказывался без вас садиться за стол. Я очень рад видеть вас, Анна Аркадьевна.      Анна прошла в столовую, прижимая к себе сына. Серёжа весело рассказывал свои новости. Она робко посмотрела на мужа через стол. Теперь его размеренное спокойствие не раздражало её, как прежде, а вселяло в измученную душу забытую уверенность.       Оставшись после обеда в кабинете, Анна опустилась на диван. Алексей Александрович остановился у окна и посмотрел на неё своим обычным, внимательным и тусклым взглядом. — Алексей Александрович, я хотела поблагодарить вас за то, что вы вчера сделали в театре, — тихо произнесла она.       Он сухо кивнул и привычным жестом сцепил пальцы рук. — Вы можете ничего не объяснять, Анна. Я понимаю, что вы приходите к сыну, а не ко мне. Я ни на чём не настаиваю и по-прежнему ничего от вас не требую. — Но сегодня я пришла именно к вам, — перебила она. — Теперь я прошу вас не оглашать развод. Серёжа еще слишком мал, надо сперва подготовить его... объяснить ему всё. — Что же это вы вздумали ему объяснять? — произнес Каренин, и в голосе его прозвучала не чиновничья сухость, а тонкая, горькая ирония. Он опустил голову, не желая и не имея сил смотреть ей в глаза. — Не трудитесь, Анна. Я понимаю, что вас пугает ложное положение перед светом. Но я предупреждал вас об этом еще тогда, в самом начале. — Я не знаю. Боже мой, я не знаю, что мне теперь делать... — прошептала она, закрывая лицо руками.       Алексей Александрович подошел ближе. В его голосе послышалось то редкое, христианское умиление, которое проявлялось в нём лишь в минуты чужого несчастья. — Лучше всего вам вернуться, Анна. В свете знают, что после тяжёлой болезни вы поправляли здоровье в Италии. А граф Вронский был лишь добрым знакомым нашего дома. Вот и всё.       Анна подняла на него полные слёз глаза. — Вы великодушны, Алексей Александрович… Но я не смогу вернуться. Простите меня. Эта ложь… эта новая, бесконечная ложь будет для меня невыносима. Если вы позволите, я бы навещала Серёжу.       Каренин глубоко вздохнул и на мгновение прикрыл глаза, понимая, что теперь придется обедать исключительно в семейном кругу и отказаться от визитов гостей. Это поставит его в сложное положение, но другого выхода пока не предвиделось. — Да, разумеется, — тихо ответил он. — Он слишком скучал без вас. И я… я буду ждать вас завтра.       Алексей Александрович сделал шаг к Анне, которая оставалась сидеть на диване. Неожиданное воспоминание о грехе, которому он поддался с графиней Лидией Ивановной здесь же, в этом кабинете, заставило его сердце забиться сильнее. Он невольно представил на месте графини Анну, и смутное, новое чувство взволновало его. — Благодарю вас за всё, Алексей Александрович, — тихо проговорила Анна и в порыве чистой, детской признательности поднялась и прижалась губами к его лбу — точно так же, как целовала давеча Серёжу. — Не шутите со мной, Анна, — глухо, чужим голосом произнес он.       Алексей Александрович шагнул вперед, решительно, но бережно обнял её и приник к её губам. Это был поцелуй мужа, полный почтения и долго сдерживаемой нежности. И Анна, измученная ночной грубостью Вронского, неожиданно для самой себя ответила на это движение. — Простите меня, — произнес Алексей Александрович, когда мгновение прошло и воцарилось мучительное, неловкое молчание. Он тяжело дышал. — Клянусь вам, это больше не повторится.       Анна, чувствуя, как горячая краска заливает лицо, смотрела на лежащий на столе пакет так, словно это была ядовитая змея. — Так что же нам делать дальше? — тихо произнесла она, замирая между надеждой и страхом. — Я сегодня же верну прошение о разводе. Перед Богом и законом вы остаетесь моей женой, — раздельно и твердо произнес Каренин.       

***

      Когда Анна вернулась, Вронский встретил её в гостиной. Он сидел в кресле, перелистывая французский журнал, и выказывал то совершенное светское спокойствие, которое всегда уязвляло её. Он делал вид, будто между ними не было ни ночной грубости, ни утреннего молчания. Чтобы вернуть беседе характер легкого, ни к чему не обязывающего разговора, он заговорил по-французски:       — Demain, faut-il не ждать вас к обеду, Анна? — спросил он, приподняв брови с едва заметной, вежливой улыбкой.       Анна почувствовала, как эта чужая, холодная речь ранила её в самое сердце. — Нет, — ответила она по-русски, подчеркивая разрыв с его светским тоном. — Я обещала Серёже погулять с ним завтра в парке.       Алексей Кириллович равнодушно, с легким поклоном согласился. Но это спокойствие было невыносимо.        — Что же Каренин? — Вронский отложил журнал. — Он даст тебе развод? — Да... но надо подождать, пока всё успокоится. Сейчас это решительно невозможно. Я отказалась от развода, а Алексей Александрович был так добр, что не стал настаивать, — призналась Анна, чувствуя, как внутри всё сжимается от воспоминания о поцелуе мужа в кабинете.       Вронский посмотрел на неё тем долгим, остывающим взглядом, в котором она больше не видела прежнего обожания. — Я рад, если ты счастлива, Анна, — проговорил он с мягкой, непроницаемой вежливостью. — Je vous laisse à votre repos. Bonne nuit, madame.       Он коснулся губами кончиков её пальцев и вышел.       Анна всю ночь не находила себе места. Она мерила шагами темную спальню, и мысли её, вопреки воле, возвращались к мужу. Образ Алексея Александровича — не того сухого чиновника, каким она привыкла его видеть, а сегодняшнего, великодушного и уязвленного её предательством человека— неотступно стоял перед ней. Пытаясь разобраться в себе, она стала вспоминать начало их совместной жизни, те далекие годы, когда она, восемнадцатилетняя девочка, только вошла в его дом. И с ужасом Анна осознала: она ведь любила его тогда. То была другая, тихая и чистая любовь.       В её памяти с поразительной ясностью воскресла первая брачная ночь. Анна, испуганная, тоненькая, в белой сорочке, неподвижно лежала в постели, с трепетом ожидая своей участи. Но Алексей Александрович действовал с такой робкой деликатностью и нежной вежливостью, какая едва ли была свойственна молодым светским людям.       Когда невольный стон боли сорвался с её губ, Каренин мгновенно отстранился. В полумраке спальни Анна увидела, как он страшно побледнел. Заметив на белой ткани следы крови, он с благоговейным, почти религиозным чувством опустился на колени перед постелью. Эта кровь стала для него залогом её чистоты. Он бережно взял её дрожащую руку, прижал к губам и произнес клятву, ставшую для них обоих нерушимой: — Анна, — проговорил он тогда прерывающимся от волнения, непривычно глубоким голосом, — я бесконечно счастлив быть вашим мужем. И клянусь перед Богом быть верным, преданным защитником вашей чести.             Вспоминая это теперь, среди чужой обстановки дома Вронского, Анна закрыла лицо руками. Всё, что произошло с ней потом — бурный роман в Петербурге, поездка в Италию, этот удушливый восторг, ради которого она бросила всё — теперь казалось ей лишь тяжелым, греховным сном. Настоящая, прочная жизнь, её достоинство и её утерянная любовь ждали её там, откуда она так безумно бежала.