Я буду вас ждать

      Утром Анна чувствовала себя изнемогшей после бессонной ночи. Мысли сплетались в болезненный узел, и будущее пугало беспощадной ясностью.       «Да, Серёжа остался у Алексея Александровича, — думала она, глядя в окно на серый, неподвижный петербургский туман, — c'est un fait accompli. Это кончено. И это un vrai malheur. А Вронский не любит меня более. Он чувствует лишь свой devoir. Но раз нет любви, ради чего была эта жертва? За что наказан Серёжа? И моя бедная девочка… она останется bâtarde, отвергнутой всем обществом. Господи, но как же Серёжа? Неужели я должна буду расстаться с ним? Алексею Кирилловичу невыносимо слышать о сыне Каренина! У меня теперь ничего нет... Граф наймет мне квартиру подальше от любопытных глаз, как своей maîtresse. Где-нибудь на Мещанской… Нет, нет, только не это!»       Её обдало жаром стыда, мысли путались и снова, совершив мучительный круг, возвращались к сыну. В этом хаосе Анна уже не могла понять, какое из несчастий тревожит её сильнее. Ужас её положения заключался в том, что она одинаково страшилась лишиться угасающей любви Вронского и навсегда потерять сына.       «Бросить сына, единственного, кто меня любит? Нет, я не выдержу этого!» — шептала она, прижимая холодные ладони к горящим щекам.             Едва дождавшись назначенного часа, Анна велела подавать экипаж. Когда она приехала к Летнему саду, карета Алексея Александровича уже стояла на привычном месте у чугунной решетки. — Анна Аркадьевна, — муж вежливо поприветствовал её, садясь рядом на скамью, в тени беломраморных изваяний. — Алексей Александрович, вы тоже решили погулять с Сережей? — тихо спросила она, не сводя глаз с аллеи, где бегал мальчик. — Посмотрите, как он ловок.       Каренин повернулся к ней. В опускавшихся вечерних сумерках сада его всегда бледное лицо казалось мягче, а его строгий сюртук уже не выглядел той зловещей, непроницаемой броней, которая прежде так возмущала её. — Анна, я слишком скучал без него нынешним летом, — с тихим, сдержанным достоинством ответил он. — Эта долгая разлука многому научила меня. Она научила меня ценить то немногое, что у нас еще осталось.       Анна внимательно, точно впервые, посмотрела на его профиль и поймала себя на странной мысли: её глубоко успокаивает этот ровный, размеренный тон. Времена, когда этот голос раздражал её до безумия, безвозвратно прошли. Теперь, сидя рядом с мужем под сенью старых лип, она точно отдыхала душой от холодного упрека Вронского и его требования окончательно порвать с семьей. — Значит… значит, вы понимаете меня, — вздохнула Анна, неосознанно подаваясь ближе к мужу. — Я не могу разлучаться с ним. Но скажите мне прямо, Алексей Александрович, как отец… эта моя слепая привязанность — не погубит ли она его? Серёжа должен расти сильным, а моя опека… — Кто вам сказал такие пустяки? — Каренин искренне, с оттенком укоризны удивился, и в его голосе впервые проступила затаённая личная боль. — Разве может мать погубить ребенка любовью? Вы знаете, какая участь постигла нас: мы ведь оба выросли сиротами. И я бы… я бы всё отдал, чтобы моя мать тогда, в детстве, просто могла держать меня за руку и утешать в минуты горя. — Я думаю так же, — отозвалась она, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Мать не может погубить… Он просто ослеплён тщеславием. — Кто «он»? — Каренин слегка нахмурился, вглядываясь в её лицо и догадываясь, что речь идёт о графе Вронском. — Не важно, — Анна поспешно покачала головой. — Я лишь хотела спросить вашего совета.       Они ещё долго шли по аллеям, наблюдая за Серёжей. Когда небо потемнело и пошел мелкий, холодный дождь, Каренин предложил Анне укрыться в его экипаже. — Мама, мы едем домой? — доверчиво спросил Серёжа, заглядывая ей в лицо, когда они сели в карету.       Анна лишь молча покачала головой. В горле встал тяжелый комок, и она отвернулась к окну. Каренин, заметив это, тотчас отвлёк мальчика, заговорив с ним о завтрашних занятиях.       В этот момент дверца кареты приоткрылась, нарушив их уединение. В проеме показался продрогший лакей Вронского. — Анна Аркадьевна, вам записка от его сиятельства, — почтительно произнес он, протягивая сложенный листок.       Анна развернула бумагу, пробежала её глазами и горько, обреченно улыбнулась. — Я могу отвезти вас куда прикажете, — негромко предложил Каренин, следя за переменой в её лице. — Благодарю вас, Алексей Александрович… Но мне теперь некуда спешить, — тихо ответила Анна, пряча листок в муфту. — Алексей Кириллович пишет, что дела вынуждают его задержаться гораздо дольше. Честно говоря, я не понимаю, что значит этот ужин с товарищами по полку и почему он не считает нужным ночевать дома. Это так непохоже на него…       Анна вдруг оборвала себя, поняв, что говорит вслух то, о чём только что мучительно думала. Она понимала, что Вронский наказывает её за обед с Серёжей. За то, что она предпочла сына его воле. Никогда еще Анна не чувствовала себя такой несчастной. Тяжелая бессонница давала о себе знать — мысли её путались, а сухая записка графа окончательно лишила её сил. Ей стало невыносимо стыдно своей неосторожной откровенности перед мужем. — Mon Dieu, qu'est-ce que je dis?! — испуганно прошептала она, судорожно сжимая муфту. — Не слушайте меня, Алексей Александрович... Мне нужно возвращаться.       Анна порывисто потянулась к дверце, желая выйти, но Алексей Александрович, заметив её замешательство, прерывистый вздох и то, как беспомощно блуждал её взор, мягко, едва касаясь рукава, удержал её. — Vous n'êtes pas malade, Anna? У вас снова эти темные круги под глазами, как тогда, во время вашей горячки... — с необычайной нежностью произнес он по-французски, чтобы не пугать сына.       Анна грустно улыбнулась, скрывая слезы. — Я никак не привыкну к нашему климату после юга, — ответила она. — Наверное, скоро всё решится. Алексей уедет в Воздвиженское, и мы последуем за ним. Там мне будет легче.       Каренин печально вздохнул, слегка передернув худыми плечами. — В таком случае не смею вас больше задерживать, — тихо произнес он.       Анна обняла Серёжу, пообещав прийти в другой раз, и вышла из экипажа.       Карета Вронского с породистыми лошадьми ждала её у ворот сада, но Анна с каким-то телесным отвращением посмотрела на неё. Ей не хотелось ехать в этот чужой, пустой дом. Она ясно понимала, что всё её сердце, вся её душа остались здесь, на аллее Летнего сада, с сыном и мужем.

***

      Тем временем Вронский находился в особняке кузины. Княгиня Бетси Тверская приняла его в маленькой гостиной, подальше от глаз гостей, собиравшихся в большой зале. — Рада тебя видеть, Алексей, — княгиня откинулась на шелковые подушки кушетки, лениво перебирая янтарные бусы. — Но ты ведь и сам должен понимать, mon pauvre ami, что я не могу принять у себя Анну. По крайней мере, пока она остается Карениной. Как обстоят дела с разводом? — невинно спросила Бетси, с тою своею жестокою легкостью, будто речь шла о пустяковом слухе, а не о судьбе женщины, которую ещё недавно она принимала как равную себе.       Вронский глубоко засунул руки в карманы брюк и заговорил тем тоном, который он привык использовать, отвечая на расспросы знакомых: — Каренин разрешил Анне видеть сына. Это обстоятельство не дает нам права требовать чего-либо еще. Пока это всё, на что мы можем рассчитывать.       Бетси тонко, едва заметно усмехнулась. — Ах, Алексей… Какой расчетливый человек этот Алексей Александрович. Позволить ей видеть ребенка — и тем самым намертво привязать к Петербургу и к своему дому. И ты покорно принимаешь эту его «доброту».              Вронский промолчал, но слова кузины попали в цель. Он и сам понимал, что великодушие Каренина — это капкан. Пока Анна оставалась в рамках этой милости, она была защищена, но принадлежала не ему. — Так, значит, развода нет, — проговорила Бетси, и в её голосе прозвучал приговор. — В таком случае, убереги её от выездов. Это будет скандал, который ударит и по тебе. Вы скоро возвращаетесь в Воздвиженское?       Граф нахмурился. — Для неё это означало бы долгую разлуку с сыном. Она не уедет.       Бетси пренебрежительно повела плечом: — Люди нашего круга редко так сильно увлекаются… материнством. Впрочем, Анну можно понять. Это верный способ сохранить положение. Она использует мальчика, чтобы не терять связи с прежним семейством. — Бетси, я не хочу этого слышать, — резко оборвал её Вронский, чувствуя, как внутри всё закипает от её слов. — Ты тоже устал, Алексей, я же вижу, — княгиня поднялась и положила руку ему на плечо. — Проще всего — разрубить этот узел. Она вернется к мужу, раз уж он выказывает такое благородство, а ты наконец будешь свободен. Твоя maman говорила, что тебе предлагают хорошее назначение в Ташкенте. Подумай об этом. Мужчине нужно дело, а не деревенское затворничество.       Вронский ничего не ответил, но эти слова, будто капли яда, легли на давние сомнения и усталость. — Она никогда не станет моей, пока жив её муж, — глухо произнес Вронский. — Я готов вызвать его. Если бы не это проклятое великодушие... Это единственное, что останавливает меня.       Бетси фальшиво рассмеялась: — Ты обезумел, Алексей! Подумай. Убив Каренина, ты сделаешь её сына сиротой. Анна никогда не простит тебе этого. А если погибнешь сам, то с нею будет кончено. Свет уничтожит её. Хотя муж, разумеется, примет её обратно — в этом я не сомневаюсь. — Я вызову его, — ожесточенно повторил Вронский. — Я должен освободить её, раз иного пути нет… — Он не будет драться, — Бетси ответила, раздражаясь его упорством. — Каренин государственный человек, высокопоставленный чиновник, и твоя карьера после скандала будет разрушена. Право, Алексей, в твоем положении лучше жениться на княжне Сорокиной. А для увлечений завести любовницу, которая станет ждать тебя и не будет мучить ревностью. — Бетси, милая, я вижу, что наскучил тебе, — граф поднялся. — Позволь мне откланяться. И прошу тебя, забудь наш разговор. — Обязательно навести maman, она ждет тебя, — напутствовала княгиня, провожая кузена взглядом.      

***

      Оставшись один в своем кабинете после возвращения из Летнего сада, Алексей Александрович долго не мог приняться за государственные депеши. Он расхаживал из угла в угоо, переплетая пальцы и хрустя их суставами. Перед ним неотступно стояло лицо жены в полумраке кареты.       Эти темные, болезненные круги под глазами... Он слишком хорошо помнил их. Точно такие же круги чернели на её смертельно бледном лице во время родовой горячки, когда она едва не сошла в могилу. Но тогда у её постели были доктора, а теперь она осталась один на один со своей бедой.       «Она угасает день за днем, — думал Алексей Александрович. — Боже мой, если у неё откроется чахотка, будет поздно. Тогда уже ничего, ничего нельзя будет исправить».       Сам граф Вронский в эту минуту совершенно не волновал Каренина. Перед лицом возможной смерти жены соперник перестал для него существовать. Осталась только она — его Анна, которую он любил теперь так сильно и отчаянно, как никогда прежде за все годы их брака.       «Серёжа не должен лишиться матери, — прошептал он в темноту кабинета. — Если Анна умрет, я буду виноват в этом. Моя обязанность мужа — защищать её, и я это сделаю. Я обязан вырвать её из этого ада, пока не стало слишком поздно».       Но действовать нужно было немедленно. Ей нужен был тот, кому она сможет довериться без стыда и страха перед светским судом. Каренин подошел к столу и решительно взял чистый лист.       «Надо вызвать Дарью Александровну, — твердо решил он, быстро набрасывая строки правильным, крупным почерком. — Она любит её и не поддастся предрассудкам общества. Но чтобы они приехали, нужно уладить дело Облонского. Я подпишу представление на место члена комиссии соединенного агентства кредитных учреждений».       Алексей Александрович на мгновение задумался, держа перо над бумагой. Он знал, что многие считали Степана Аркадьевича легкомысленным, но Каренин видел в Облонском редкий, драгоценный дар — талант примирения и тонкое чутьё на людей. Там, где сухой закон бессильно натыкался на вражду ведомств, природное добродушие Стивы могло уладить любой конфликт. Такой человек в Петербурге был крайне важен для Алексея Александровича. Обаяние и дипломатический такт Облонского могли стать надежным щитом против министерских врагов, оставив Каренину то, в чём заключалась его главная сила — чистый разум и мощь государственного закона. Этот союз обещал принести огромную пользу делу.       Поставив твердую подпись на бумагах Облонского, Каренин позвонил в колокольчик. — Немедленно отвези это в канцелярию, — сухо распорядился он вошедшему лакею, вновь принимая привычный, непроницаемый вид государственного человека.       Но в душе его уже жила одна спасительная мысль: он успеет защитить её.       

***

      Анна несколько дней не приезжала в дом Каренина. За это время от неё пришла записка, в которой она сообщала о болезни и просила извинить её перед сыном. Алексей Александрович предвидел эту болезнь и осторожно объяснил Серёже причины отсутствия матери. А вскоре он был рад получить известие, что Дарья Александровна собирается приехать в Петербург. Степан Аркадьевич, чрезвычайно довольный, обещал нанести визит, как только вступит в должность по новому назначению. Всё шло своим чередом, пока однажды, вернувшись со службы, Каренин узнал от лакея, что Анна Аркадьевна ожидает его в своих бывших комнатах. Не понимая, что означает её внезапное появление — окончательное ли то было возвращение или свидание с сыном, — Алексей Александрович поспешил наверх. Он застал жену в её спальне. Анна лихорадочно перебирала ящики комода. — Мне нужен мой старый рецепт на морфий, — быстро, не глядя на него, заговорила она. — Je n'en peux plus, — я совершенно, совершенно не могу уснуть.       По прежней привычке она бросила перчатки на столик. Алексей Александрович подошёл ближе, и взгляд его упал на её обнажённые запястья. На бледной коже отчётливо чернели следы чужих, грубых пальцев. — Что это, Анна? — тихо спросил он, и голос его дрогнул. — Какое новое… malheur происходит у вас? — Что происходит? Мать хочет его женить на княжне Сорокиной, а он уехал в Москву покупать скаковых лошадей. Это ненадолго, — порывисто, точно оправдываясь, ответила она. — Я хотела сопутствовать ему.       Алексей Александрович внимательно посмотрел в её измученное лицо. — В вашем состоянии этот переезд будет губителен, — сказал он. — Je vous en prie остаться здесь. — Граф тоже сказал это, но я не могу разлучаться с ним, — прошептала она, и в глазах её мелькнуло отчаяние. — Кто я без него? Une femme perdue, которую оставил… любовник. Умоляю, не слушайте меня… Я возьму бумагу и тотчас покину ваш дом.       Алексей Александрович понял, что случилось то самое, чего он более всего опасался. Разрыв между графом и Анною совершился. Но вместо оскорблённого самолюбия он ощутил лишь жалость — ту христианскую, болезненную жалость, которая так пугала его прежде. — Вы моя жена, Анна, — раздельно и твёрдо произнёс Каренин, глядя куда-то поверх её головы, на тёмные складки портьер. — И я предлагаю вам кров вашего мужа. К тому же ваш брат, Степан Аркадьевич, получил назначение и со дня на день со всем семейством прибудет в Петербург. — Я не могу, не могу более быть вашей женой! Не мучайте меня, Алексей Александрович! — воскликнула она, закрывая лицо руками. — Но вы больны, — в голосе Каренина послышалась глубокая тревога и непривычное умиление. — Анна, я не сужу вас... Я понимаю ваше чувство к графу Вронскому, понимаю ваш порыв и всё то, что заставило вас покинуть этот дом. Если вам нужно время, если нужно уединение и покой… — Моё чувство? Порыв? — Анна резко отняла руки от лица, и во взгляде её вспыхнуло горькое презрение к самой себе. — О чём вы говорите? Я погибла. Я проклинаю себя, каждую минуту проклинаю! Всё кончено. Со мной всё кончено... — Вы любите его, Анна? — тихо спросил Каренин, испугавшись отчаяния в её голосе. — Какая теперь разница, — со страшной, ясною улыбкой выдохнула она, — если он давно разлюбил меня. Вы это… это хотели услышать?       Алексей Александрович глубоко вздохнул и на мгновение закрыл глаза. Всё определилось в его уме с той непреклонной очевидностью, которая открывается человеку в минуты истинного несчастья. — Более ничего не нужно, — тихо, но властно произнёс он. — Я сам объяснюсь с графом. Вашу дочь сей же час привезут сюда.       Анна без сил опустилась в кресло, напрасно пытаясь сдержать рыдания. — Нет, нет… Лучше уехать, — сквозь слёзы прошептала она. — Я не хочу этого позора для вас… Вы не заслужили.       Алексей Александрович подошёл ближе, опустился перед ней на колени и бережно взял её ладони. В его всегда усталых глазах теперь было лишь христианское умиление и та затаенная боль, которую он так долго прятал от света. — В чём же теперь ваша вина? Это было несчастье, но я прощаю вас как христианин и как муж. Вы никогда более не будете одна. Прошу тебя, Аня… Ради Серёжи.       Она слабо кивнула и в изнеможении откинулась на спинку кресла. — Что с вами? — спросил Каренин, испуганный её внезапной бледностью. — Голова… Словно тугой железный обруч сжимает её, — прошептала она, бессильно зажмурившись. — Опять эта боль. Ах, лучше бы умереть!       Алексей Александрович поспешно вышел в переднюю. Он немедленно отправил курьера за маленькой Ани и её няней, а лакею приказал скакать за доктором.