Странная, но семья

Прошла неделя. Может, две. Время в этом подвале измеряется не календарём, а количеством выпитого кофе и сломанных микрофонных стоек. Сокджин и Намджун больше не кидаются друг на друга с кулаками. Но это не значит, что они стали друзьями. Скорее, они заключили хрупкое перемирие, похожее на мирный договор между двумя государствами, которые всё ещё держат пальцы на спусковых крючках. Сегодня они сидят в углу репетиционной вдвоём — Хосок ушёл за энергетиками, Чонгук спит на двух стульях, накрывшись своей толстовкой. Юнги, как обычно, делает вид, что настраивает оборудование, хотя на самом деле просто пялится в одну точку и ждёт, когда все уйдут, чтобы поиграть на пианино в одиночестве. — Твой куплет никуда не годится, — заявляет Намджун, даже не поднимая головы от блокнота. Сокджин, который только что старательно выучил текст и гордился собой, чувствует, как что-то внутри закипает. — Ты хотя бы послушал? — А что слушать? Ты читаешь как диктор новостей. «Здравствуйте, я Ким Сокджин, и сейчас я расскажу вам о своих переживаниях». Где эмоции? Где драма? — Я не актёр. — А ты певец. И рэпер. Или нет? Сокджин сжимает зубы. Он знает, что Намджун прав. Это бесит больше всего. — Хорошо, — цедит он. — И что ты предлагаешь, о великий гуру хип-хопа? Намджун наконец поднимает голову. Смотрит на Сокджина долгим, изучающим взглядом. — Ты когда-нибудь злился по-настоящему? — Постоянно. Особенно когда разговариваю с тобой. — Нет, — Намджун качает головой. — Я имею в виду — чтобы внутри всё горело. Чтобы хотелось разбить что-то. Или заплакать. Или заорать. Ты когда-нибудь чувствовал это? Сокджин молчит. Он чувствовал это вчера, когда отец прислал сообщение: «Ты всё ещё в этом цирке?». Сегодня утром, когда мать написала: «Просто будь счастлив, сынок», — а это было хуже всего, потому что счастье и музыка в её представлении были разными вещами. — Чувствовал, — говорит он коротко. — Тогда прочитай куплет так, будто ты говоришь это им. Не нам. Им. Сокджин смотрит на текст. Слова там общие, стандартные — про мечты, про путь, про то, что не надо сдаваться. Но если представить, что он говорит не слушателям, а отцу… Он подносит микрофон ближе к губам. Делает вдох. И читает. Негромко сначала. Потом громче. В конце он почти кричит, и в его голосе — не техника, не дыхание, не чёткая дикция, а что-то живое, сломанное, настоящее. Студия замирает. Чонгук просыпается, но не шевелится — только открывает глаза и смотрит на Сокджина, как на привидение. Юнги перестаёт делать вид, что настраивает аппаратуру, и поворачивается на половину корпуса. У него лицо человека, который только что услышал то, чего не ожидал. Последняя фраза затихает. Сокджин опускает микрофон. Руки дрожат. Намджун сидит неподвижно несколько секунд. Потом закрывает блокнот. — Вот, — говорит он тихо. — Это было хорошо. — Хорошо? — переспрашивает Сокджин. Голос сел, будто он только что час кричал на концерте. — Очень хорошо. — Намджун делает паузу, раздумывая, стоит ли говорить следующее. Решается. — Ты… в конце я почти поверил, что ты чувствуешь это. По-настоящему. Сокджин смотрит на него устало. — Потому что чувствую, — говорит он почти шёпотом. — Просто обычно я это прячу. Намджун кивает. Он больше ничего не говорит. Просто берёт свой блокнот и начинает писать что-то новое. Но Сокджин замечает, как уголки его губ приподняты. Чуть-чуть. Едва заметно. Юнги наконец решается подойти. Смотрит на Сокджина с уважением, которого раньше никогда не было. — У тебя есть голос, — говорит он коротко. — Просто ты боишься его использовать. Сокджин не знает, что ответить. Он вообще не знает, как реагировать, когда его не критикуют. Это новая, пугающая территория. — Ладно, — выдыхает он. — Пойду воды попью. Он выходит в коридор. Прислоняется спиной к холодной стене. Закрывает глаза. Через минуту слышит шаги. Открывает — Намджун стоит рядом, суёт ему в руку батончик. — Ты не ешь нормально, — говорит без всякого выражения. — У тебя живот урчал во время записи. Сокджин смотрит на батончик. Потом на Намджуна. — Ты сейчас заботишься обо мне? — Нет. Я забочусь о качестве записи. Голодный вокал — плохой вокал. Сокджин усмехается. Разворачивает батончик. Откусывает. — Знаешь, — говорит он с набитым ртом. — Иногда ты бываешь почти человеком. — Иногда ты бываешь почти талантливым, — парирует Намджун. Они смотрят друг на друга. В коридоре тусклый свет, откуда-то доносится музыка из соседней студии. — Ты завтра придёшь? — спрашивает Намджун. — У меня выбор есть? — Всегда есть выбор. Ты же из богатой семьи, забыл? Сокджин доедает батончик, комкает обёртку. — Приду, — говорит он. — Кто-то же должен следить, чтобы ты не убил себя перенапряжением. Намджун не отвечает. Разворачивается и идёт обратно в студию. Сокджин смотрит ему вслед. Думает: «Мы оба придурки. Но, кажется, теперь придурки, которые работают в одной команде». Он возвращается через минуту. Садится на своё обычное место. Достаёт телефон, но не листает ленту, а открывает текст песни и перечитывает его снова. Уже другими глазами. Чонгук наконец садится на своих двух стульях. Он смотрит на Сокджина, потом на Намджуна. — Что-то изменилось? — спрашивает он у Юнги шёпотом. Юнги пожимает плечами. — Всё изменилось, — отвечает он. — Просто никто ещё не заметил. Сокджин это слышит. Намджун это слышит. Но оба делают вид, что нет. Потому что признать, что они больше не ненавидят друг друга, — это страшнее, чем признаться в ненависти. В конце концов, ненависть — это безопасно. А вот это… Это уже похоже на начало чего-то, что не закончится никогда.