Странная, но семья

Три недели спустя. Уже середина осени, за окном льёт как из ведра, а в подвале по-прежнему душно. Сокджин сидит в углу с наушниками, слушает свой вокал и морщится, как от зубной боли. — Нет, — бормочет он сам себе. — Катастрофа. Полная катастрофа. Намджун сидит напротив с ноутбуком на коленях. Уже не репетируют, просто существуют в одном пространстве — привычка, от которой никто не хочет избавляться. В последнее время они часто задерживаются вдвоём после того, как уходят остальные. И молчат. Это их новое «мы сосуществуем, потому что так надо». — Что на этот раз? — спрашивает Намджун, даже не глядя в его сторону. — Всё. Голос. Интонация. Дыхание. Моё лицо, когда я пою. Всё неправильно. — Лицо я не вижу, можешь не жаловаться. Сокджин снимает наушники и швыряет их на пол. Без драмы, просто устало. — Я никогда не стану вокалистом, — говорит он и в его голосе нет капризности, только тупая, тягучая боль. — Я не понимаю, зачем меня вообще взяли в группу. Танцевать я не умею, петь — тем более. Рэп — это твоя территория. Мне тут просто нечего делать. Намджун закрывает ноутбук. Кладёт в сторону. Смотрит на Сокджина внимательно, как врач на пациента с редкой болезнью. — Ты серьёзно? — А похоже, что я шучу? — Ты вчера спел припев для демки. Продюсер сказал, что это было хорошо. — Продюсер сказал «приемлемо». Это разные вещи. Намджун вздыхает, встаёт, подходит к ноутбуку, колдует несколько секунд. Потом включает запись. Из динамиков плывёт голос. Сначала Сокджин не понимает, что это он — слишком чисто, слишком ровно. А потом узнаёт: это он вчера, на шестом дубле, когда уже устал и перестал контролировать каждую ноту. Это он, поющий не «как надо», а как чувствует. — Это я? — тихо спрашивает он, хотя знает ответ. — Нет, это Чонгук подложили. Конечно, это ты. Слушай дальше. Сокджин слушает. До конца. Его собственный голос звучит странно — чужой и одновременно знакомый, как давно потерянный пароль от важной двери. — Здесь нет вибрато, — отмечает он. — Я срываюсь на втором припеве. И переход между грудным и головным — ужасный. — Это технические детали, — отмахивается Намджун. — Их можно исправить. Но то, что у тебя есть внутри — это нельзя купить или выучить. Ты чувствуешь музыку. Просто боишься ей довериться. Сокджин молчит. Он ненавидит, когда Намджун оказывается прав. Ненавидит, когда этот младший, который по иерархии должен слушаться его, объясняет ему его же собственные проблемы. — Я не боюсь, — говорит Сокджин недостаточно убедительно. — Боишься. Ты боишься, что если отдашься эмоциям, то потеряешь контроль. И вся твоя маска «идеального старшего сына», которую ты носил двадцать три года, треснет. И все увидят, что ты такой же человек, как и мы. Раненый. Уставший. Нормальный. Сокджин смотрит на него с ненавистью. Той самой, с которой они начинали. Но теперь в этой ненависти другое — больше похожее на страх. — Откуда ты знаешь, что у меня внутри? — почти шипит он. — Потому что я тебя слушаю, — спокойно отвечает Намджун. — В отличие от твоих родителей, я действительно слушаю, когда ты поёшь. Тишина. Скрипит половица где-то над потолком — охранник обходит здание. Холодный воздух из вентиляции тянет сквозняком по полу. Сокджин отворачивается. Он не умеет говорить «спасибо», особенно таким людям, как Намджун, которые всё видят и всё понимают. Это разоружает. — Я не умею петь, — наконец произносит он, но уже слабее. — Никто не умеет в начале. Даже Мэрайя Кэри рожала не с идеальной техникой. — Ты сравнил меня с Мэрайей Кэри? — Я сравнил твой потенциал с вселенной. Маленький, но есть. Сокджин встаёт, подходит к своему месту. Снова надевает наушники. — Ладно, — выдыхает он. — Ещё раз. Но если будет плохо, я виню тебя. — Ты всегда винишь меня. Это не новость. Намджун запускает минус. Сокджин слушает несколько секунд, закрывает глаза. Текст он помнит наизусть, но сегодня он не пытается попасть ровно в каждую ноту. Сегодня он пытается представить, что поёт не в пустую стену, а человеку, который его слушает. Отец не слушал. Мать слушала, но не слышала. А тут — Намджун, с его вечно взлохмаченными волосами и ямочками на щеках. Сидит на полу, подперев голову рукой, и просто ждёт. Сокджин поёт. На этот раз без самоконтроля, без желания быть идеальным. Он поёт так, будто у него внутри разбилась витрина, и все осколки вылетают наружу вместе с голосом. Когда он заканчивает, в комнате тихо. Даже вентиляция, кажется, замолчала в знак уважения. Намджун смотрит на него долгих пять секунд. Потом закрывает глаза и медленно выдыхает. — Ты идиот, — говорит он. — Ты знаешь, что ты идиот? — Почему это? — Потому что ты всё это время мог так петь. А вместо этого заставлял меня слушать твою дикторскую технику. Сокджин улыбается. Первый раз за вечер — честно, открыто, без желания спрятаться за красивым лицом. — Я буду петь, — говорит он. — Если ты обещаешь танцевать так, как будто у тебя нет суставов. — Это называется фриз, между прочим. — Это называется катастрофа на льду. Они смеются. Оба. Громко, в пустой студии, где их могут услышать только стены. Чонгук, который пришёл отдать телефон и теперь стоит за дверью с ним в руке, не знает, входить или нет. Ему девятнадцать, он самый младший, и он уже понял, что в этой комнате живут двое людей, которые изменили его представление о том, что значит быть семьёй. Он так и не войдёт. Просто положит телефон у порога, напишет сообщение: «Хён, твой телефон у двери» — и уйдёт, оставляя их наедине с их странной дружбой. Потому что печенье он уже съел. А мешать таким моментам — преступление.