Странная, но семья

Прошёл месяц. Может, два. Время в подвале давно потеряло смысл — оно измеряется только количеством записанных демок и кругами под глазами у всех семерых. Сегодня декабрь, за окном первый снег, которого никто не видит, потому что в студии нет окон. Только стены, зеркала и вечно мигающая лампа, которую уже трижды обещали починить. Сокджин стоит перед микрофоном. Наушники съехали на шею, он крутит в руках листок с текстом — уже пятая версия, и всё не то. — Не могу, — говорит он в никуда. — Не чувствую. Намджун сидит за пультом, подперев голову рукой. Он выглядит уставшим — не спал вторые сутки, правил биты для нового трека. Но уходить не собирается. — Что именно не чувствуешь? — Текст. Он какой-то… чужой. Словно кто-то другой говорит от моего имени. Намджун молчит несколько секунд. Потом встаёт, подходит к Сокджину и забирает листок. — Тогда не пой. — В смысле? — В смысле — сядь. Просто сядь и скажи мне, о чём ты хочешь спеть. Твоими словами. Без рифм, без метафор. Просто — о чём? Сокджин смотрит на него, как на сумасшедшего. Но садится на пол, прислонившись к стене. Намджун садится рядом — не слишком близко, но и не на другом конце комнаты. — О чём? — переспрашивает Сокджин и сам не узнаёт свой голос — тихий, почти испуганный. — Я не знаю. О том, что я не должен быть здесь. О том, что каждый день жду, когда кто-нибудь скажет: «Извини, мы ошиблись, ты нам не нужен». О том, что просыпаюсь по ночам и думаю — а вдруг завтра меня выгонят, и я вернусь домой, и отец скажет «я же говорил». Он замолкает, будто сам испугался того, что сказал. Намджун не смотрит на него. Смотрит в стену перед собой. — Продолжай, — шепчет он. — Я устал, — Сокджин закрывает глаза. — Я устал притворяться, что мне всё легко. Что моё лицо — это единственное, что мне нужно. У меня нет слуха, Намджун. Серьёзно. Иногда я сам себя не слышу. Я просто надеюсь, что попаду в ноты. А внутри — пустота. И я не знаю, как её заполнить. — А что хочешь ты? — спрашивает Намджун. — Не твой отец. Не твоя мать. Не зрители, которых мы ещё даже не нашли. Что хочешь ты, Ким Сокджин? — Я хочу… — Сокджин открывает глаза и поворачивает голову. Намджун наконец смотрит на него. — Я хочу, чтобы когда я пою, люди верили мне. Хотя бы одному человеку. Чтобы он посмотрел и сказал: «Да, я знаю это чувство. Я тоже так боялся». Намджун кивает. Достаёт телефон, открывает заметки и начинает печатать. — Что ты делаешь? — настораживается Сокджин. — Пишу твой текст. Не пятая версия, не шестая. Первая. Твоими словами. — Ты не можешь просто так взять и... — Могу. Я поэт, забыл? Это моя работа — превращать твою боль в слова, которые войдут в чужое сердце. Сокджин замолкает. Смотрит, как пальцы Намджуна летают по экрану. Быстро, уверенно, будто он давно уже знал эти строки, просто ждал, когда Сокджин произнесёт их вслух. Через пятнадцать минут Намджун протягивает ему телефон. — Пробуй. Сокджин смотрит на экран. Читает. На его глазах выступают слёзы — нет, не слёзы, просто влажно, просто навернулось, он не плачет, он никогда не плачет. — Откуда ты… — начинает он и не может закончить. — Я сказал: я тебя слышу. В отличие от твоих родителей. Возможно, это моя единственная суперсила. Сокджин встаёт. Подходит к микрофону. Смотрит на текст ещё раз, потом закрывает глаза и просто поёт. Не для демки, не для продюсера. Для себя. Для того парня двадцати трёх лет, который каждое утро смотрит в зеркало и не узнаёт себя. Он поёт слова, которые никогда не говорил вслух. О страхе, о пустоте, о желании быть нужным. О том, что красивое лицо — это не приговор и не спасение. О том, что он просто хочет, чтобы кто-нибудь остался. Когда он заканчивает, в комнате тишина. Намджун не аплодирует. Не говорит «браво». Он просто сидит, опустив голову, и Сокджин видит, что его плечи дрожат. — Ты чего? — Сокджин подходит ближе, садится на корточки перед ним. — Ничего, — голос Намджуна глухой. — Просто я тоже. Тоже хочу, чтобы кто-нибудь остался. Сокджин смотрит на него несколько секунд. А потом делает то, чего не делал никогда за всё время их знакомства. Он обнимает Намджуна. Неловко, неуклюже, будто в первый раз. Словно не знает, куда девать руки и как долго это должно длиться. Намджун замирает на секунду. А потом утыкается лицом ему в плечо и выдыхает — так, будто держал этот воздух в себе несколько лет. — Ты идиот, — бормочет Сокджин ему в макушку. — Ты просто идиот. — Я знаю. — Не уходи. Пожалуйста. Ты нужен мне. Ты нужен этой группе. Намджун отстраняется. У него красные глаза, но он улыбается — криво, с ямочками, которые он так ненавидит. — Я никуда не уйду, хён. Обещаю. Впервые он называет Сокджина «хёном» так, что это звучит не как насмешка и не как вежливость. А как правда. За дверью уже никто не подслушивает. Чонгук заболел, Хосок ушёл в магазин, Юнги спит в углу на двух стульях. Они одни. Впервые за долгое время — совсем одни. Сокджин возвращается к микрофону. — Давай запишем, — говорит он. — Сегодня. Прямо сейчас. — Без продюсера? — Без продюсера. Намджун садится за пульт. Пальцы дрожат, когда он запускает запись. Сокджин поёт. Во второй раз. Теперь уже не для себя. Для них двоих. Для мальчика из богатой семьи, который не знал, что такое быть нужным. И для мальчика из Кёнгидо, который всю жизнь чувствовал себя лишним. Демка получается неровной. Дыхание сбивается, в одном месте Сокджин фальшивит, в другом — голос срывается на хрип. Но это лучшая запись, которую они когда-либо делали. Потому что в ней — настоящие. Без масок. Без ролей «вижуал» и «лидер». Просто — два Кима, которые наконец перестали врать себе. Когда заканчивают, часы показывают три ночи. — Завтра нас убьют за то, что мы не ушли домой, — замечает Сокджин. — Нас убьют за то, что мы сделали демку без разрешения, — поправляет Намджун. — Ну, значит, умрём красивыми. Сокджин падает на пол, вытягивает ноги и закрывает глаза. Через минуту чувствует, как на него падает чья-то толстовка — слишком большая, с чужой заплаткой на локте. Намджун сидит рядом, прислонившись к стене. Тоже закрывает глаза. Снаружи падает снег. Первый снег в этом декабре. Они ещё не знают, что через несколько лет этот трек станет первой песней, которую они напишут вместе. Что эта демка, записанная в три ночи на подвальное оборудование, войдёт в альбом, который изменит их жизни. Пока они просто дышат в темноте. Два мальчика, которые слишком долго ненавидели друг друга, чтобы заметить, как сильно они похожи. — Спокойной ночи, хён, — шепчет Намджун, уже засыпая. — Спокойной ночи, — отвечает Сокджин. И добавляет то, что не сказал бы днём: — Рад, что ты здесь. — Я тоже. И тишина. Только дыхание двоих и первый снег за стеной, о котором они узнают только утром. Утро. Точнее, уже полдень, но в подвале этого не видно. Сокджин просыпается первым — от того, что спина затекла, а шея замерла в неестественной позе. Он лежит на полу, накрытый чужой толстовкой, и пытается вспомнить, как вообще оказался здесь. Потом воспоминания накатывают: запись. Текст. Объятия. То, как он почти плакал при Намджуне. — Чёрт, — шепчет он и садится слишком резко. Голова идёт кругом. Намджун всё ещё спит, прислонившись к стене, с блокнотом на коленях. Во сне он выглядит младше — исчезает эта его вечно серьёзная складка между бровями, исчезает напряжение. Обычный парень двадцати лет с вьющимися волосами, который забыл снять очки. Сокджин смотрит на него несколько секунд. Потом осторожно снимает с себя толстовку и набрасывает обратно на Намджуна. Он не знает, что делать с тем, что произошло прошлой ночью. Игнорировать? Притвориться, что ничего не было? Или… признать, что между ними что-то изменилось? Решает, что подумает об этом после кофе. Он выходит в коридор и сталкивается лоб в лоб с заспанным Хосоком, который тащит из автомата энергетик. — О, ты жив, — говорит Хосок без удивления. — А Намджун? — Там, — Сокджин кивает в сторону студии. — Спит. — Вы опять ночевали здесь? — Мы работали. — Работали, — Хосок усмехается и делает глоток. — Конечно. Работали. В три ночи. Вдвоём. В закрытой студии. Я ни о чём не думаю, просто отмечаю факт. Сокджин хочет возмутиться, но Хосок уже уходит, оставляя его одного в коридоре с чувством, что его только что мастерски подкололи. — Мы правда работали, — бормочет он вслед, но Хосок его уже не слышит. Он возвращается в студию с двумя банками кофе. Намджун всё ещё спит — теперь свернувшись калачиком под своей толстовкой, как огромный кот. Сокджин садится напротив, открывает свою банку и просто смотрит на него. Думает о том, как много изменилось за последние два месяца. Как из двух людей, которые ненавидели друг друга, они превратились в… во что? Он не знает точного слова. Не друзья — слишком громко. Не коллеги — слишком холодно. — Ты пялишься, — говорит Намджун, не открывая глаз. Сокджин вздрагивает и обжигается кофе. — Я не пялюсь. — Пялишься. Я чувствую твой взгляд. Он тяжёлый. Намджун открывает глаза, садится, трёт лицо руками. Несмотря на бессонную ночь, выглядит он… нормально. У Сокджина внутри что-то ёкает. Неприятно. Непривычно. — Ты в порядке? — спрашивает Намджун, забирая вторую банку кофе. — Да. А ты? — Голова раскалывается. Но это обычное дело. Они пьют кофе молча. Уже не напряжённо, как раньше, а спокойно. Как люди, которым не обязательно заполнять паузу словами. — Та запись, — наконец говорит Сокджин. — Что с ней будем делать? — Покажу продюсеру сегодня. Если скажет, что плохо — перезапишем. Если скажет, что хорошо… — Намджун пожимает плечами. — Может, войдёт в альбом. — Ты серьёзно? — Сокджин смотрит на него во все глаза. — В альбом? Моя запись? — Наша. Мы писали её вместе. Сокджин отворачивается, потому что его лицо начинает предательски теплеть. Спасибо за кофе, можно сделать вид, что это от горячего напитка. — Слушай, Намджун, — начинает он и замолкает. — М? — То, что я вчера сказал… про семью, про страх… это останется между нами? Намджун ставит банку на пол и смотрит на него серьёзно. — Конечно, хён. Я никому не скажу. Даже если меня будут пытать. Сокджин кивает. Ему хочется верить. И почему-то он верит. — И ещё, — добавляет Намджун с лёгкой усмешкой. — Ты вчера спел так, что я чуть не разревелся, как девчонка. Это тоже останется между нами. — Ты не разревелся. — Ты не видел, я стоял к тебе спиной. Сокджин швыряет в него пустой банкой. Намджун ловит, смеясь. — Мы ведём себя как дети, — замечает Сокджин. — Мы и есть дети. Нам двадцать и двадцать три. Какие из нас взрослые? В дверь заглядывает Чонгук — красный нос, заложенные уши, но глаза горят. — Вы ещё здесь? — сипит он. — Я пришёл за своим пледом, мне холодно. — Твоего пледа здесь нет, — отрезает Сокджин. — А есть? — Чонгук шарит глазами по углам. — Ладно, тогда я просто посижу. Можно? Он не ждёт ответа. Просто заходит, закутывается в первую попавшуюся толстовку (на этот раз — Хосока) и падает на пол, закрывая глаза. — Ты болен, — замечает Намджун. — Я выздоравливаю. Это разные вещи. Сокджин и Намджун переглядываются. Взглядами спрашивают друг у друга: «Выгоняем?» — и оба решают: «Не сегодня». Так они сидят втроём в маленькой студии. Сокджин листает телефон, Намджун что-то записывает в блокнот, Чонгук посапывает под чужой толстовкой. Через час приходит Юнги с пакетом булочек из пекарни через дорогу. Кидает на пол, бормочет: «Ешьте, пока не остыло» — и садится в углу, делая вид, что настраивает синтезатор. — Война? — спрашивает он, оглядывая комнату. — Перемирие, — отвечает Намджун. — Надолго? — Посмотрим. Юнги хмыкает, откусывает булочку и больше не задаёт вопросов. Он умеет читать комнату. Видит, что между двумя Кимами что-то изменилось, и решает, что лезть не стоит. По крайней мере, пока. Сокджин смотрит на этих людей — угрюмого Юнги, больного Чонгука, вечно улыбчивого Хосока, который только что влетел с криком «Я купил апельсины!», и на Намджуна, который сидит ближе всех и пахнет кофе и старыми книгами. Он думает: «Возможно, я наконец нашёл своё место». Но вслух, конечно, не говорит. Слишком страшно спугнуть это хрупкое «мы», которое только начало строиться. Вместо этого он берёт апельсин, чистит его и протягивает первую дольку Намджуну. — Ешь, — говорит коротко. — У тебя руки дрожат. Намджун смотрит на дольку, потом на Сокджина. Улыбается своей кривой улыбкой. — Спасибо, хён. И это звучит уже не как насмешка. И не как вежливость. А как слово, у которого наконец появился настоящий смысл. Чонгук приоткрывает один глаз, видит эту сцену и снова закрывает. Улыбается в чужую толстовку. «Дожили, — думает он. — Ким Сокджин кормит Ким Намджуна апельсином. Если бы мне кто-то сказал это месяц назад, я бы не поверил». Апельсин сладкий. В студии пахнет цитрусами и надеждой. За окном — всё ещё декабрь. Но почему-то не холодно.