Клипирование

Они лежали на заднем сиденье ещё несколько минут, пытаясь восстановить дыхание. Конденсат на стёклах превратился в капли, которые медленно сползали вниз, оставляя извилистые дорожки на запотевшем стекле. В салоне пахло сексом, потом и смешением их феромонов, и Ландо чувствовал, как липкая влага остывает у него на животе, смешиваясь с его собственной. Оскар всё ещё лежал на нём, тяжёлый и горячий, уткнувшись лицом в изгиб шеи, и его дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубоким и ровным. Одна его рука всё ещё лежала на боку Ландо, пальцы рассеянно поглаживали кожу. Первым заговорил Ландо. Он провёл ладонью по влажной спине Оскара и почувствовал, как тот вздрагивает от прикосновения. — Мне нужно в душ, срочно, я липкий везде. Оскар приподнял голову и посмотрел на него. Его лицо было совсем близко, и Ландо видел каждую ресницу, каждую капельку пота на виске, каждую чёрточку губ, которые всё ещё были припухшими после поцелуев. Глаза Оскара уже не были такими пьяными, как полчаса назад, он заметно протрезвел после всего, что между ними произошло, но в них всё ещё тлело что-то тёмное и собственническое. Он смотрел на Ландо так, будто тот был неожиданным подарком, который Оскар боялся выпустить из рук. — У меня есть душ, — сказал он, и его голос был низким и немного хриплым. — Горячая вода, чистые полотенца и гель для душа. Ландо моргнул и вдруг осознал всё сразу. Они лежат голыми на заднем сиденье машины, припаркованной у дома Оскара. Его одежда разбросана по всему салону, один носок висит на ручке двери, второй бесследно исчез, а галстук, который Оскар так старательно поправлял на приёме, скомкан и валяется где-то под передним сиденьем. За окнами машины ночной район тих и тёмен, фонари гаснут один за другим. А он, Ландо Норрис, нейрорадиолог и омега, только что занимался сексом с Оскаром Пиастри на заднем сиденье его же машины, и это было лучшее, что случалось с ним за последние месяцы. Он резко сел, едва не столкнув Оскара на пол, и начал шарить по сиденью в поисках белья. — Мне нужно домой, — сказал он, и его голос прозвучал выше обычного, почти панически. — Уже поздно, вернее, рано. Очень рано. Мне нужно выспаться перед сменой, переодеться, и вообще я не планировал оставаться. У меня даже зубной щётки с собой нет. Оскар сел рядом, не делая попыток одеться, и молча смотрел, как Ландо пытается натянуть рубашку задом наперёд. Когда Ландо запутался в рукаве, дёрнул слишком сильно и тихо выругался, Оскар протянул руку и остановил его, просто положив ладонь на его запястье. Ладонь была тёплой и уверенной. — Ландо. Ландо замер и посмотрел на него. Оскар редко называл его по имени. Обычно это было «Норрис» с разными интонациями, от холодной и официальной до почти тёплой, когда они оставались вдвоём. Но сейчас он сказал «Ландо», и это прозвучало так, будто он пробовал это имя на вкус, будто оно наконец стало его собственным. — Останься, — сказал Оскар. — Уже почти два часа ночи, ты вымотан, и я не хочу, чтобы ты сейчас садился за руль в таком состоянии. У меня есть горячий душ, чистая одежда, зубная щётка, которую я не доставал из упаковки, и кофе с утра. Я сварю тебе нормальный кофе, не как из больничного автомата. И я очень не хочу, чтобы ты уходил. Ландо смотрел на него и чувствовал, как внутри борются два желания. Одно кричало, чтобы он схватил брюки и выбежал из машины прямо сейчас, потому что всё это было слишком новым и честно говоря, пугающим. Он не знал, как себя вести после того, что между ними произошло. И как смотреть Оскару в глаза при свете дня. Другое желание, более тихое, но гораздо более настойчивое, хотело остаться, потому что Оскар смотрел на него так, как никто никогда не смотрел, и это было страшно и хорошо одновременно. — Я не знаю, как это работает, — сказал он наконец, и его голос прозвучал гораздо честнее, чем он рассчитывал. — Ну вот это всё. Мы только что переспали в твоей машине, а до этого мы были коллегами... Я даже не думал о тебе в таком смысле до недавнего времени. Серьёзно, не думал, а теперь ты смотришь на меня так, будто я уже твой, и я не знаю, что с этим делать. Оскар отпустил его запястье, но не отодвинулся. Вместо этого он взял лицо Ландо в ладони, так же как делал это в машине час назад, и заставил его посмотреть себе в глаза. Его большие пальцы легли на скулы Ландо, тёплые и чуть шершавые. — Я не знаю, как это работает, тоже, — сказал он. — Я вообще ничего не планировал. Но я… просыпаюсь и думаю о тебе, засыпаю и думаю о тебе. Я стою в операционной и ловлю себя на том, что смотрю на дверь, потому что жду, что ты войдёшь. А сейчас ты сидишь в моей машине, голый и взлохмаченный, и пытаешься сбежать, потому что тебе неловко, но я сижу и думаю только о том, что хочу, чтобы ты остался. Ландо молчал. Оскар провёл большим пальцем по его скуле, легко и нежно, и продолжил: — Останься, не для того, чтобы мы снова занялись сексом. Просто останься. Прими душ, надень мою футболку, которая будет тебе велика, поспи в моей постели. Я обещаю, что не буду приставать… просто хочу, чтобы ты был рядом, когда я проснусь утром, это всё. Ландо выдохнул, и напряжение в его плечах немного спало, хотя неловкость никуда не делась. Он всё ещё чувствовал жар на щеках, и желание спрятаться куда-нибудь, и лёгкую панику от того, что всё происходит слишком быстро, но слова Оскара звучали так просто и искренне, что он не мог им сопротивляться. — Ладно, — сказал он. — Я останусь, но если ты храпишь, я уйду посреди ночи, даже не попрощавшись. — Я не храплю. — Откуда ты знаешь? Ты записываешь свой сон на диктофон и потом анализируешь аудиодорожку? Оскар улыбнулся той самой улыбкой только для него и опустил руки. — Мне говорили несколько человек. Никто не жаловался. — Кто тебе говорил? У тебя были ночёвки? — Ландо наконец справился с рубашкой и начал застёгивать пуговицы, на этот раз в правильном порядке. — Не твоё дело, Норрис. — Ах, теперь я снова Норрис? Когда ты кончал, ты называл меня Ландо, между прочим. Я слышал. Ты сказал «Ландо» три раза. Оскар поперхнулся воздухом и уставился на него, и Ландо с глубоким удовлетворением отметил, что уши Оскара покраснели. Это была маленькая, но очень важная победа, ведь за весь вечер Оскар заставлял его краснеть и теряться минимум пять раз, и теперь Ландо наконец сравнял счёт. Они собрали одежду, разбросанную по салону, кое как оделись и выбрались из машины. Ночной воздух был прохладным и влажным, пахло мокрым асфальтом и осенними листьями, и Ландо поёжился, кутаясь в пиджак, который совсем не грел. Оскар открыл дверь подъезда, и они поднялись на третий этаж. Квартира оказалась небольшой, но светлой и очень аккуратной. Минимум мебели, максимум порядка. На книжной полке стояли медицинские справочники вперемешку с потрёпанными романами в мягких обложках, а на журнальном столике лежал ноутбук, стопка журналов по нейрохирургии и стакан с одинокой ручкой. Со стен смотрели чёрно-белые фотографии какого-то побережья, и Ландо узнал австралийский берег по характерным очертаниям скал. — Это твои снимки? — спросил он, кивая на фотографии. — Отца, — коротко ответил Оскар и прошёл в спальню, бросив через плечо: — Ванная прямо по коридору, полотенца в шкафчике. Я принесу тебе футболку. Ландо принял душ первым, смывая с себя остатки этого сумасшедшего вечера. Горячая вода смывала запах секса и сигарет, но хвойный аромат Оскара, въевшийся в кожу, остался. Он стоял под струями воды, прокручивая в голове всё, что случилось за последние несколько часов, и не мог поверить, что это всё реально. Танец. Балкон. Сигареты. Машина. Заднее сиденье. Оскар, который стоял на коленях между его ног и смотрел на него так, будто он был чудом. Когда он вышел из ванной, Оскар ждал его с чистой футболкой в руках. Она была тёмно-синей, мягкой от множества стирок, и действительно оказалась Ландо велика на пару размеров. Ландо натянул её, чувствуя, как ткань пахнет стиральным порошком и чуть-чуть самим Оскаром, и поймал себя на мысли, что этот запах его успокаивает. Через пятнадцать минут они лежали в постели Оскара, и Ландо смотрел в потолок и думал, что всё это напоминает ему какую-то параллельную реальность. Он в постели Оскара Пиастри. В футболке Оскара Пиастри. После того, как они занимались сексом в машине Оскара Пиастри. И ему хорошо. Неловко конечно, неуютно от того, что всё слишком новое, но хорошо. Оскар выключил свет и лёг рядом, и в комнате стало темно и тихо. Несколько минут они лежали молча, слушая дыхание друг друга. Потом Оскар повернулся на бок и придвинулся ближе, сокращая расстояние между ними до нуля. — Ты сказал, что не будешь приставать, — напомнил Ландо, но его голос прозвучал скорее сонно, чем возмущённо. — Я и не пристаю, просто хочу, чтобы ты был ближе. — Оскар притянул его к себе, обнимая одной рукой за талию, и Ландо почувствовал спиной тепло его груди. Оскар был тёплым, и от него всё ещё пахло гелем для душа. — Спи. Завтра смена в восемь, я поставлю будильник на семь. — У тебя всё по расписанию, — пробормотал Ландо, но не отодвинулся. Наоборот, он прижался спиной к груди Оскара и почувствовал, как его мышцы прижимаются к лопаткам. Оскар был широким и твёрдым, но его объятие было осторожным и бережным, как будто он держал что-то хрупкое. — Спи, — повторил Оскар и поцеловал его в затылок, легко, почти невесомо. Ландо закрыл глаза и уже проваливался в сон, когда Оскар вдруг заговорил снова: — Знаешь, утром тебе всё равно придётся ответить на один вопрос. — Какой вопрос? — Мы теперь в отношениях? Потому что я не планирую тебя ни с кем делить и очень надеюсь, что это взаимно. Ландо сглотнул и почувствовал, как внутри всё переворачивается. Он знал, что этот вопрос прозвучит, и боялся его, но теперь, когда он прозвучал в темноте спальни, страх исчез. Осталось только ощущение глубокой правильности. — Да, — сказал он тихо. — Мы теперь в отношениях... но если ты попытаешься контролировать мой рацион, как Джордж, я с тобой разведусь. Оскар фыркнул ему в затылок и поцеловал ещё раз, на этот раз в шею. — Договорились, а теперь спи. У нас завтра много работы. Ландо закрыл глаза и уснул почти мгновенно, чувствуя, как рука Оскара лежит на его животе, тёплая и тяжёлая, и как его дыхание постепенно выравнивается в унисон с его собственным. Ландо проснулся в семь утра от настойчивой вибрации телефона Оскара на тумбочке. Мелодия была стандартной, резкой, и он поморщился, открывая глаза. Он лежал на незнакомой подушке, под незнакомым одеялом, и несколько секунд просто смотрел в потолок, пытаясь собрать воедино обрывки вчерашнего вечера. Потом он почувствовал тяжесть на талии и повернул голову. Оскар лежал рядом, всё ещё обнимая его одной рукой, и его лицо, обычно такое напряжённое и собранное, было расслабленным и почти безмятежным. Во сне он выглядел моложе. — Оскар, — позвал Ландо и легонько толкнул его локтем. — Будильник, вставай. Оскар разлепил глаза, моргнул, и на его лице медленно проступило осознание. Он посмотрел на Ландо, и в его глазах появилось то самое выражение, которое Ландо уже видел вчера в машине. Удовлетворение пополам с собственничеством и чем-то ещё, чему он не мог подобрать названия, но что заставляло его сердце биться быстрее. — Ты всё ещё здесь, — сказал Оскар хриплым со сна голосом. — Я обещал остаться. Ты что, думал, я сбегу через окно? С третьего этажа? — Нет, но я боялся, что проснусь, а тебя уже нет. Оскар сел, откинул одеяло и потянулся, разминая затёкшие плечи, и Ландо невольно засмотрелся. В утреннем свете, пробивавшемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, Оскар выглядел ещё более внушительно, чем вчера в полумраке машины. Широкие плечи покрывала россыпь едва заметных веснушек, оставшихся от австралийского солнца. Узкая талия, рельефный пресс, длинные руки с чёткими линиями вен. Ландо отвёл глаза и напомнил себе, что им через час нужно быть в клинике, а не пялиться друг на друга. Они позавтракали на скорую руку. Оскар сварил кофе, который действительно оказался гораздо лучше больничного, и сделал тосты с авокадо и яйцом. Ландо съел свою порцию, не дожидаясь напоминаний, и даже взял добавку. Оскар заметил это, но комментировать не стал, хотя Ландо уловил одобрительный блеск в его глазах. Потом они оделись, и Ландо с ужасом принюхался к своей рубашке. Она пахла вчерашним вечером. Сигаретами с террасы. Шампанским, которое он не пил, но которое пролил на него кто-то из гостей. И, что гораздо хуже, Оскаром. Хвойный запах въелся в ткань так же прочно, как и в кожу. — Я не могу пойти в клинику в этом, — сказал он. — От меня несёт так, будто я ночевал в твоей постели. Что, технически, чистая правда. Оскар подошёл, взял рубашку из его рук и тоже понюхал воротник. На его лице появилось странное выражение, смесь гордости и какого-то почти первобытного удовлетворения. — Ты пахнешь мной, — сказал он, и его голос понизился на полтона. — Я чувствую свои феромоны на тебе даже сейчас. Это... приятно. — Это катастрофа, — перебил Ландо. — Каждый альфа в отделении учует твой запах на мне за три метра. Каждый омега поймёт, что я был с альфой. Каждый бета заметит, что я в чужой рубашке. А Джордж Расселл, чёрт возьми, вычислит всё за три секунды. Оскар нахмурился и отступил на шаг. Он провёл рукой по волосам, которые после душа ещё не высохли до конца, и задумался. — Ты прав. Мои феромоны продержатся на тебе минимум два дня. Они не смываются водой, не выветриваются на воздухе. Душ не помогает, я знаю. — Я тоже знаю. Я омега, Оскар. Меня учили этому с подросткового возраста. Ландо действительно знал это лучше, чем кто-либо. Феромоны альфы после тесного контакта впитывались в кожу, в волосы, в одежду, и держались до трёх суток, постепенно ослабевая, но не исчезая полностью. Это была биология, простая и неумолимая. Единственным способом скрыть их было принять подавители в максимальной дозе, но Ландо и так пил достаточно таблеток, чтобы его руки дрожали. Добавлять к этому двойную дозу значило бы отправиться прямиком в кардиологию с тахикардией. — Есть только один способ, — сказал он наконец. — Подавители в двойной дозе. Они забьют мои собственные феромоны наглухо, а твои замаскируют под ними. Но побочки... — Нет. — Голос Оскара прозвучал резко, почти как в операционной. — Двойная доза поднимет тебе давление до критических цифр. Ты будешь как выжатый лимон целый день, и тремор усилится. Я не позволю тебе травить себя химией ради того, чтобы скрыть то, что между нами было. Ландо посмотрел на него и почувствовал, как внутри разливается тёплое чувство, от которого слегка защемило в груди. Оскар беспокоился не о репутации, не о том, что скажут коллеги. Он беспокоился о здоровье Ландо. О его сердце и дрожащих руках. — Тогда что ты предлагаешь? — спросил он. — Я не могу заявиться в отделение, благоухая твоими феромонами на три метра вокруг. Весь персонал поймёт, что мы спали вместе. Ты этого хочешь? Оскар долго молчал, глядя в окно на просыпающийся город. Потом он повернулся к Ландо и сказал то, чего тот совершенно не ожидал: — Я не против, если они узнают. Ландо уставился на него и чуть не выронил кружку, которую всё ещё держал в руке. — Ты серьёзно? Ты, который годами скрывал всё, что связано с личной жизнью? Который даже не говорил никому, где живёшь? Ты готов объявить всему отделению, что мы вместе? — Я не предлагаю объявлять на общем собрании. Я предлагаю не прятаться. — Оскар взял его за руку, переплетая пальцы. — Я не стыжусь того, что случилось, не стыжусь тебя. Если кто-то спросит напрямую, я отвечу правду. А если кто-то предпочтёт не спрашивать и строить догадки, это его личный выбор. Ландо смотрел на их переплетённые пальцы и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Оскар говорил серьёзно. Он не стыдился. Это пугало Ландо даже больше, чем перспектива стать главной темой больничных сплетен на ближайшую неделю. — Ты сумасшедший, — сказал он наконец. — Но у меня нет другой чистой рубашки. Так что план такой: я беру у тебя что-нибудь, что пахнет стиральным порошком, а не тобой, мы едем в клинику вместе, и если кто-то заметит запах, ты просто говоришь, что мы приехали в одной машине. Что технически тоже будет правда. Оскар кивнул и открыл шкаф. Через несколько минут Ландо стоял перед зеркалом в голубой рубашке Оскара, которая была ему слегка велика в плечах, но в целом сидела вполне прилично. От рубашки пахло стиральным порошком и совсем немного самим Оскаром, но это было не сравнить с тем шлейфом, который исходил от кожи Ландо. — Я выгляжу как подросток, который надел рубашку старшего брата на выпускной, — сказал он, закатывая рукава до локтей. — Ты выглядишь нормально. — Оскар подошёл сзади и поправил ему воротник. — Только... — Что? Оскар наклонился и поцеловал его. Медленно и нежно, совсем не так, как ночью в машине. Этот поцелуй был обещанием. — Теперь нормально. Поехали, у нас летучка через двадцать минут. В машине, пока Оскар вёл, Ландо проверил телефон и обнаружил сообщение от Джорджа: «Ты сегодня на смене? У нас летучка в восемь пятнадцать, Макс будет орать, если опоздаешь, а я не смогу тебя прикрыть, потому что у меня плановая интубация в восемь. Если ты не один, хотя бы предупреди.» Ландо написал в ответ: «Буду. Почти на месте.» Он не стал комментировать последнюю фразу Джорджа. Они припарковались на подземной стоянке для персонала за пятнадцать минут до начала летучки. Ландо вышел из машины, поправил рукава и глубоко вдохнул. Хвойный запах всё ещё был с ним, он чувствовал его при каждом движении, и это одновременно нервировало и успокаивало. Оскар обошёл машину и встал рядом. Он был в своей обычной одежде и выглядел так, будто проспал не меньше восьми часов, а не четыре с перерывом на секс. — Готов? — спросил он. — Нет, но мы же всё равно идём. Они вошли через служебный вход и направились к лифтам. В коридоре им встретилась медсестра из нейрохирургии, миссис Чэттерджи, которая поздоровалась и, кажется, не заметила ничего необычного. Ландо начал надеяться, что всё обойдётся. Напрасно. Они вошли в конференц-зал, где уже собралась почти вся утренняя команда. Макс стоял у экрана и перелистывал расписание операций. Джордж сидел на своём обычном месте с неизменным стаканом чая, держа его обеими руками, как будто грелся. Кими Антонелли что-то сосредоточенно рисовал в своём блокноте, высунув кончик языка. И все одновременно подняли головы, когда Ландо и Оскар переступили порог. Первым среагировал Кими. Он втянул носом воздух, как кролик, и его глаза стали круглыми и огромными. Он перевёл взгляд с Ландо на Оскара, потом обратно на Ландо, задержался на явно чужой рубашке с закатанными рукавами, и его лицо медленно залилось густой краской. Он открыл рот, явно собираясь что-то громко сказать, но Джордж, даже не глядя в его сторону, точно рассчитанным движением пнул его под столом. Кими захлопнул рот и издал сдавленный писк. Джордж не покраснел и не расширил глаза. Он поднял свой стакан, сделал спокойный, долгий глоток чая и посмотрел на Ландо поверх ободка долгим изучающим взглядом. В его лице не было ни удивления, ни осуждения, только тихое, спокойное понимание, смешанное с лёгким профессиональным интересом. Макс оторвался от планшета и окинул вошедших быстрым взглядом. Его ноздри едва заметно дрогнули, и Ландо готов был поклясться, что на долю секунды в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с чем-то похожим на удовлетворение. Но Макс был Максом. Он не сказал ни слова, только чуть приподнял бровь, переглянулся с Джорджем и вернулся к планшету. — Все в сборе. Отлично. Начнём, — сказал он ровным голосом. — Норрис, Пиастри, садитесь. У нас сегодня четыре операции и два консилиума, так что прошу всех быть максимально собранными. Ландо сел на своё обычное место и старался не смотреть ни на кого. Оскар сел напротив, и Ландо чувствовал его взгляд на себе весь консилиум, тяжёлый и тёплый. Это было странно, но приятно. Консилиум прошёл в рабочем режиме. Единственным отличием от обычного дня было то, что Кими Антонелли за всё время не проронил ни единого слова, а только периодически бросал на Ландо взгляды, полные такого отчаянного любопытства, что Ландо начинал опасаться за его психическое здоровье. Когда Макс закрыл совещание, Ландо вскочил первым и почти бегом направился к двери. Он не успел. Джордж перехватил его за локоть метра через три по коридору и отвёл к окну, подальше от чужих ушей. — Я ничего не скажу, ты же знаешь, — сказал он негромко. Его голос был спокойным и ровным, но губы чуть подрагивали в намёке на улыбку. — Однако ты должен знать, что от тебя пахнет Пиастри так, будто ты провёл ночь в его объятиях. И рубашка, которая тебе велика минимум на размер, это, конечно, стильный выбор, но не самый незаметный. Ландо закрыл глаза и тяжело вздохнул. Когда он их открыл, Кими уже стоял рядом с Джорджем. Он буквально приплясывал на месте от переполнявших его эмоций. — Я так и знал! — выпалил он громким шёпотом, который, впрочем, был слышен, наверное, в противоположном конце коридора. — Ещё вчера на приёме, когда вы танцевали, я подумал, что между вами что-то есть, а потом вы вместе ушли, и я сказал Джорджу: «Джордж, они поехали вместе», а Джордж сказал, чтобы я не лез не в своё дело, но я же видел, как Пиастри на тебя смотрел, и как ты смотрел на него, и... — Кими, — перебил Джордж спокойно, — ты кричишь так, что тебя слышно в приёмном покое. Кими осёкся и понизил голос до конспиративного шёпота, который всё равно был слышен на три метра вокруг: — Я просто очень рад за вас. Правда. Вы оба замечательные и Пиастри перестал быть таким... — Холодным мудаком? — подсказал Ландо. — Я не это хотел сказать! Но да, примерно так. Он теперь улыбается. Ну, почти. Это очень заметно. Ландо прислонился спиной к стене и понял, что сопротивление бесполезно. Джордж обо всём догадался ещё до того, как они вошли в зал. Остальные узнают к обеду. — Ладно, — сказал он. — Да, мы вместе. Это случилось вчера. Я не хочу это обсуждать и не хочу, чтобы об этом знало всё отделение. По крайней мере, пока. Джордж кивнул. Кими сделал жест, будто запирает рот на замок и выбрасывает ключ, но его глаза сияли так, что Ландо понял: к обеду точно будет знать всё отделение. Когда Кими убежал, потому что у него начиналась ассистенция, Джордж задержался ещё на минуту. — Ты в порядке? — спросил он. — Кажется, да. Всё как-то очень быстро произошло. Я ещё не успел осознать. Джордж кивнул и улыбнулся. — Пиастри хороший человек. Ландо почувствовал, как внутри что-то теплеет. — Ты говоришь прямо как мой личный психотерапевт. — Я же твой друг. Джордж ушёл, а Ландо остался в коридоре, привалившись плечом к стене. Он думал о том, что запах Оскара всё ещё держится на его коже, и о том, что Джордж, Кими и Макс уже знают, и о том, что у него через час начинается ангиограмма, к которой он совершенно не готов морально. Но больше всего он думал о том, что ему, если честно, всё равно, кто и что знает. Оскар сказал, что не стыдится его и Ландо вдруг понял, что тоже не стыдится. Ни капли. Он оторвался от стены и направился в ангиографическую. В коридоре ему встретился Оскар, который выходил из ординаторской с толстой папкой под мышкой. Они остановились на секунду, лицом к лицу. — Джордж и Кими знают, — сказал Ландо. — Я в курсе. Кими подошёл ко мне минуту назад, сказал, что очень рад, и предупредил, что если я тебя обижу, он подаст на меня официальную жалобу Максу, а потом лично побьёт. Я и не знал, что в нём столько решимости. Ландо фыркнул. — Это очень в духе Кими. — Макс тоже знает, — добавил Оскар. — Он ничего не сказал, но посмотрел на меня так, будто я должен написать объяснительную записку, приложить к ней подписанный протокол и заверить у нотариуса. Ландо рассмеялся в голос, и его смех эхом разнёсся по пустому утреннему коридору. Оскар смотрел на него, и на его губах тоже медленно расползалась улыбка, которая с каждым разом становилась всё шире.