Доказательство (присутствия)

      Как обычно, все началось с кваса.       Андрюша купил два пластиковых стаканчика, по десять рублей каждый, у женщины с желтой бочкой на Тверской. Илья осушил свой одним глотком, так что стало щекотно в носу. Ему было семь, может, восемь. Лето навалилось на Москву всей своей удушливой тяжестью, а квас был кислым и теплым, с хлебным привкусом. Андрюша вытер рот тыльной стороной ладони и спросил: «eshchyo?». «Da», — ответил Илья, и они потратили последние деньги на вторую порцию, а потом сидели со стаканчиками на скамейке у метро и молча болтали ногами.       Летний день казался им, двум братьям, бесконечным. Квас был невкусным, но тогда это было неважным.       Много лет спустя Илья купил в русской бакалейной лавке в Брайтоне бутылку кваса. Дома он налил стакан и сделал глоток на пробу.       Брат ненавидел его, и Илья знал причину.       И она кислила, как квас.

***

       «Schastlivogo novogo goda!»       По традиции мама пила шампанское — советское, приторно-сладкое. Бутылка запотела в руке, когда она налила чуть-чуть в стакан Ильи и попросила не рассказывать папе. Ему было десять. Пузырьки шипели на языке, и Илья поморщился, а мама так рассмеялась, словно ее тело не вмещало всю радость, и погладила его по голове. «Nu vot, Ilyushen’ka, teper’ ty vzroslyy».       Ну вот, теперь ты взрослый.       Но он был еще ребенком. А маме было тридцать четыре. Спустя два года Илья нашел ее тело в кровати: безвольно свесившаяся с постели рука, пустая банка из-под таблеток на тумбочке. И тишина, которая еще долго будет его преследовать.       С тех пор Илья не пил шампанское.       Не специально, просто его не тянуло.

***

      Хейден Пайк пил «Ураганы». Как новичок на карнавале. Как человек, который ни разу в жизни не задумывался о таком понятии как «достоинство». Оранжево-красный коктейль с сиропом гренадин был придуман для тех, кто не уважал ни себя, ни окружающих.       Илье нравился «Ураган», но под страхом смерти он не признался бы, что его с Пайком вкусы хоть в чем-то совпадают.

***

      Имбирный эль Илья купил, потому что Шейн почти не пил, а в его баре был только крепкий алкоголь и газированная вода. Илья стоял в магазине, смотрел на зеленые бутылки и думал: «Это для него. Я покупаю эль себе домой, потому что он нравится Шейну».       Простота этого желания встряхнула его. Держа в руках баклажку «Canada Dry» Илья вдруг с внезапной ясностью человека, шагнувшего с обрыва, осознал, что ему крышка.       Пришел Шейн. Остался. Шейн пил имбирный эль, сидя на диване у него дома, а Илья наблюдал за движением кадыка и думал о том, каково это — быть таким обычным, таким простым.       Каково стать банкой имбирного эля в руке Шейна Холландера.       И затем…       Шейн. Илья.       Я не могу этого сделать.       В холодильнике оставалось еще одиннадцать банок.

***

      Мятный шнапс был очень неудачным выбором. Шейн не отвечал на звонки, таблоиды пестрели фотографиями Шейна и Роуз в монреальском ресторане и его собственными, на которых он в компании трех сокомандников (Марлоу среди них не было) распивал мятный шнапс, потому что кто-то назвал их Румпельшотами, и это показалось забавным.       На самом деле мятный шнапс был отвратительным и напоминал ополаскиватель для рта, который растворит тебя изнутри. Илья выпил шесть шотов — mezhdu pervoy i vtoroy pereryvchik nebol’shoy, — а потом потерял ход времени.       Очнулся Илья на полу собственной ванны: крестик на шее впился в ключицу, на экране телефона светилось недописанное сообщение Шейну — Джейн, как тот был записан в телефонной книге.       Илья удалил его. Почистил зубы. От мятного привкуса пасты его едва не вывернуло.       «Molodets, Ilya, — похвалил он собственное отражение в зеркале. — Ochen’ krasivo. Отличная работа».

***

      Он не мог избегать Роуз Лэндри.       Роуз Лэндри любила водку с клюквой. Илья узнал об этом из интервью на каком-то ночном шоу, которое смотрел, распластавшись на диване в полудреме. Когда Роуз на вопрос ведущего о любимом алкоголе рассмеялась и ответила: «только водку с клюквой», Илью охватила ненависть.       Не к Роуз. Роуз была хорошей, как что-то неважное, о чем не хочется говорить, может быть хорошим. Роуз актриса, которая носит красную помаду, слишком громко смеется над неудачными шутками и встречалась с Шейном Холландером средь бела дня, чего Илья позволить себе не мог.       Дело было в водке. Самый русский алкоголь, и его смешивали с клюквенным соком и подавали женщине, которую выбрал Шейн.       Словно у Ильи никогда не было ни шанса. Словно Шейн разложил жизнь по полочкам, взвесил на весах Илью с Роуз и выбрал.       Илья достал из глубины своего холодильника банку имбирного эля, которая так там и остались, и вышел на балкон. Огни Бостона сияли сквозь кроны деревьев. Илья сделал глоток эля и выбросил из головы все мысли. У него очень хорошо получалось ни о чем не думать. В этом он был мастер.       Если бы за такое вручали награды, у него ломилась бы полка.

***

      Во Флориде он, конечно, пил Корону.       Тампа, матч Всех звезд, январская жара, настолько чуждая им обоим, что воздух казался удушливым. Илья сидел за стойкой в рубашке с пальмами (потому что она показалась забавной), когда в бар отеля спустился Шейн Холландер в белой льняной рубашке и синем костюме, явно сшитых на заказ. Илья почувствовал себя идиотом.       Шейн сел рядом, подозвал бармена и заказал две порции Короны, не спросив Илью. Словно делал это по привычке.       — Будет весело, а? Всегда задавался вопросом, каково это — играть в одной команде.       Илья не мог вспомнить ни единого слова ни на одном из языков. Но, как ни странно, разговор продолжился. Нет, его родителей здесь не было, и:       — Мы с Роуз больше не вместе, — сообщил Шейн, не глядя на него. — Недолго встречались. Мы просто не подходим друг другу.       Илья взял бутылку, долька лайма прилипла к горлышку. Илья почувствовал, как ось его жизни сместилась, накренилась, весь бар перестроился вокруг последних слов. Он сделал глоток Короны и сказал: «Хорошо».       — Хорошо? — переспросил Шейн.       — Хорошо, — повторил Илья, потому что оба языка подвели его, и «хорошо» было единственным словом, которое не могло все испортить.       Они выпили Корону. Их колени почти соприкасались под стойкой бара. Почти — самая крохотная единица измерения, которую знал Илья.       Он не отодвинулся. Шейн тоже. Лаймы на дне бутылок размякли, на деревянной поверхности стойки образовался конденсат, и ни один из них не сказал ни слова по этому поводу. Лучшего напитка Илья в своей жизни не пробовал.

***

      Водка всегда ассоциировалась с отцом, но Илья все равно пил.       Он понимал, что это была своего рода война. Григорий Розанов молча пил Столичную из небольшого бокала после работы и не предлагал своим сыновьям. Водка стала финальным аккордом.       Дверь захлопнулась.       Илья пил с товарищами по команде, которым это показалось забавным: конечно, русский парень пьет водку. Илья посмеялся вместе с ними, налил еще, а про себя подумал: «вы не представляете, чего мне это стоит». Но он не собирался отступать. Он не позволит отцу отнять водку вдобавок ко всему, что тот уже забрал: одобрение, прощение, ненависть.       Иногда у водки был вкус Столичной.

***

      У Светы была припасена Пино Нуар.       Они коротали время в ее московской квартире. Света сидела на полу, скрестив ноги, а рядом стоял шоколадный торт из ближайшей пекарни. Отец Ильи умер две недели назад. Россия невидимой рукой давила на него, от дома отделял океан. Дом стал чужой страной, где говорили на чужом языке.       Света налила два бокала, помолчала, а потом спросила:       — Ilyush, ty davnó znal??       Ты давно знал?       — Vsegda, — ответил Илья.       Она кивнула, и они выпили вина и съели торт руками, перемазавшись в шоколаде. В Пино Нуар чувствовались сложные оттенки, напоминавшие о церкви: дымный аромат от кадила, темное дерево, та особая сладость места, куда люди приходят на исповедь.       Я люблю тебя, но не так, как его.       Илье не нужно было исповедоваться Свете.       Она и так все знала. Она всегда все знала.

***

      Клифф Марлоу пил бурбон, потому что был родом из Коннектикута, а американцы любили свой напиток со страстью, которая, по мнению Ильи, одновременно восхищала и пугала.       После игры они сидели в баре, Марлоу заказывал Мейкерс Марк, Илья брал то же самое, и они говорили о хоккее, автомобилях, разной ерунде, и это было здорово. Легко. Илье понравилась сладость бурбона, его послевкусие с нотками дуба, дыма и теплотой, которая не требовала ничего взамен.       Марлоу был хорошим другом.       В апреле Марлоу впечатал Шейна в бортики, и тот упал. Илья беспомощно наблюдал, как тренеры повскакивали с мест, как врачи помогли Шейну встать на ноги и повели по туннелю в медпункт. А Илья стоял там, в футболке с логотипом «Бостона», и не мог ничего поделать. Не мог даже слишком долго смотреть, чтобы не вызвать подозрений.       Дальнейшей игры Илья не запомнил.       Вечером к нему в номер пришел Марлоу с бутылкой Мейкерс Марк. Они уселись на громадной кровати, и Марлоу сказал: «Я чувствую себя паршиво». «Знаю», — ответил Илья и наполнил бокалы на три пальца. И груз печали вдвоем стало нести легче, чем одному.

***

      Илья позже навестил Шейна в больнице. Накаченный обезболивающим, с синяком на лице и растрепанными волосами, Шейн выглядел хрупким, что для хоккеиста было ужасно. Илья застыл в дверях с чашкой воды в руках, которую принес с поста медсестры. Что еще взять, он не знал.       — Илья-я-я, — протянул Шейн и улыбнулся, летящий и неприкаянный, как облака в солнечный день, и Илье захотелось сжечь всю лигу дотла.       Илья сел на пластиковый стул рядом с койкой, протянул Шейну воду и наблюдал, как тот, неловко держа чашку в руках, пьет, делая осторожные глотки. Сотрясение мозга. Перелом ключицы.       Илья почувствовал себя несправедливо счастливым. Потому что травмы могли оказаться серьезнее. Потому что Шейн льнул к его руке, таял от прикосновений.       — Ты… приедешь ко мне в коттедж этим летом? — спросил Шейн. Его глаза слипались. — Не уезжай в Россию. Приезжай ко мне. Будет весело, никто не узнает…       Илья должен был сказать «нет». Шейн знал, что существует ворох причин, почему это невозможно: риск разоблачения, невозможность для двух игроков-соперников провести лето вместе и скрыть это от прессы. Илья должен был сказать: «Нет, Холландер. Проспись, ты накачан обезболивающим и не соображаешь».       — Мы могли бы провести вместе неделю или даже две? Только ты и я…       — Может быть, — ответил Илья, и сердце его рвалось на части, потому что Шейн улыбался ему, и его лицо светилось надеждой. Илья никогда не мог сказать правильные слова этому человеку. — Может быть.       Глаза Шейна закрылись, дыхание замедлилось. Илья сидел рядом, пил воду из бумажного стаканчика и старался не думал о том, чего может стоить данное обещание.       У воды не было ни вкуса, ни памяти, ни истории.       Это был самый честный напиток, который пробовал Илья.

***

      Будвайзер, пожалуй, был самым американским пивом в Америке, и Илья пил его, потому что стоял июнь, в его холодильнике ничего другого не было, а «Нью-Йорк Адмиралс» вот-вот должны были выиграть Кубок Стэнли.       Илья не особо следил за матчем. Несколько недель назад «Адмиралс» выбили его команду, и теперь он наблюдал, как Скотт Хантер — еще один малознакомый человек, который ему не особенно нравился, — поднимает Кубок над головой под крики толпы в Лос-Анджелесе.       А затем Скотт Хантер в прямом эфире поцеловал своего парня.       Илья поставил пиво на журнальный столик. Толпа на экране смолкла, а затем зашумела, а Скотт и Кип обнимались, держа Кубок Стэнли.       Он набрал номер.       Шейн ответил после второго гудка.       — Я…       — Я еду в коттедж, — прервал Илья.       Последовала долгая пауза, в трубке слышалось лишь дыхание Шейна.       — Хорошо.       И Илья подумал: «Ну вот, опять». Хорошо. Их слово. Которое означало все, что они не могли сказать, дверь, которую они постоянно открывали друг для друга, самое маленькое и смелое слово в английском языке.       Он допил свой Будвайзер, и на вкус он был как начало всего.

***

      Двойная порция водки с имбирем и лаймом. Такой заказ Илья делал в каждом баре, в каждом ресторане, на каждом командном ужине.       Никто не знал, почему он выбирал именно этот алкоголь. Никто не спрашивал. Илья Розанов предпочитает водку с имбирем — просто еще один факт, как кривая улыбка, европейские спортивные автомобили и золотой крестик на шее.       Илья мог бы объяснить, если бы кто-нибудь спросил: вкус имбирного эля напоминал о Шейне. Яркий, чистый, немного сладковатый. Игристый, как шампанское. Его мать была бы в восторге от Шейна и имбирной водки с лаймом. Илья никогда не жаждал обычной заурядной жизни, и потому обыденность, которую привнес Шейн, так поражала. Илье хотелось проглотить это чувство, сохранить в себе и пронести его в каждый бар, в каждый город, в каждую одинокую ночь в дороге. Поэтому — имбирный эль, водка и долька лайма — напиток только для них.       Шейн все понял.       Случайно, когда Илья готовил им напитки и по привычке налил в стакан с водкой «Canada Dry».       Шейн, стоящий в дверях, очень спокойно сказал:       — Это мой имбирный эль.       Илья пожал плечами.       — Можем купить тебе еще.       — Ты пьешь колу.       — Я пью много чего.       — Ты говорил мне, что имбирный эль предназначен для детей и канадцев.       — И что теперь, я арестован? — отшутился Илья.       Он отрезал дольку лайма и опустил в стакан, старательно не поднимая головы, потому что стоит ему взглянуть на Шейна, и то нежное и хрупкое разобьется. Он уже два года заказывал водку с имбирем. В каждом баре, в каждом городе, на каждой выездной игре, в ресторанах, когда был один или в окружении товарищей по команде, которые ни разу не задали вопросов.       А ответ был до глупости прост: потому что имбирный эль — это Шейн, а Илья хотел, чтобы Шейн был у него во рту, в его крови, всегда был с ним.       Еще до того, как они признались друг другу в любви.       — И, если ты забыл, я влюблен в канадца.       Имбирный эль для Шейна. И водка — что ж. Отцу не удалось забрать ее себе. Как и Роуз Лэндри с ее мерзкой клюквой. Илья мог со спокойной душой смаковать, потягивать, добавлять лед и смешивать с лучшим, что когда-либо с ним случалось.       Илья наконец посмотрел на Шейна: слегка приоткрытый рот, сияющие глаза, проступившие веснушки.       — Это он виноват, что у меня такой ужасный вкус.       Смеясь, Шейн взял бокал из его рук, сделал глоток и скривился, а Илья рассмеялся — его переполняла радость — и притянул Шейна к себе за воротник, целуя имбирные губы.       Каждый напиток, который он когда-либо пил, вел сюда. Каждый глоток, каждая рюмка, каждая ночь на полу в ванной. Все, что он проглотил, и что поглотило его. Весь смысл жизни сосредоточился на кухне в Онтарио, где мужчина с веснушками кривился от выпитого, и в этот миг Илья любил его так сильно, что английский не смог бы передать всю глубину его чувств.       Ваше здоровье. Za zdorov’ye.       Илья снова поцеловал Шейна, ощущая вкус водки, имбиря и лайма и всю длинную историю своего желания.       «Za tebya. За тебя».