Глава VII: Шёпот, погасивший пламя.
6 мая 2026 г., 00:02
— "Ложь, подобно маслу, скользит по поверхности истины."
Генрик Санкевич, польский писатель.
Утро понедельника в Академии наступило не с первыми лучами солнца и не с привычным перезвоном колокола к завтраку. Оно ворвалось в ещё сонные коридоры пронзительным, полным животного ужаса криком, который разорвал тишину. Повсюду захлопали двери, послышались испуганные возгласы и топот босых ног по холодному камню. Ученики выскакивали в коридор в том, в чём спали. Кто-то успел схватить свечу, кто-то бежал в темноте, ориентируясь только на звук. Преподаватели, живущие в соседнем крыле, тоже поднялись мгновенно. И уже через несколько минут у места происшествия образовалась плотная, живая стена из зевак. А причиной тому было, что в коридоре, в части, где проживали ученики, на полу лежал расчлененный труп девушки. Даже трупом назвать это было бы странно, скорее человеческая туша. От тазовой кости и вплоть до кадыка огромный разрез. Изнутри расползаясь по полу липким пятном, сочилась не только алая, уже успевшая свернуться у краёв кровь. Там была чернота. Густая, маслянистая субстанция, которая не пахла ничем человеческим. Она источала аромат гнилой воды, плесени и чего-то сладковатого, тошнотворного, отчего у наблюдающих начинала кружиться голова. Внутренности жертвы были будто пережеваны, не разобрать в этом фарше вперемешку с раздробленными костями, где сердце, а где селезенка. Ребра все переломаны и торчали наружу, словно это была какая-то шкатулка, а не грудная клетка. Кожа с лица была содрана. Язык вырван с корнем. Глаза закатаны, будто перед нападением девушка увидела саму смерть с косою, которая пришла по ее душу. Все ученики столпились плотным кругом вокруг трупа. Каждый хотел поглазеть на такое впечатляющее зрелище. У кого-то в сторонке вышли остатки ужина, а кто-то с восхищением рассматривал тело и, даже пытался строить догадки, словно это каждый день случалось в их Академии… Хотя с приходом Князя в этот мир, это не стало каким-то редким явлением. Пробиться сквозь плотное кольцо зевак Лебедю оказалось нелегко. Он не церемонился. Лебедь хватал учеников за плечи и просто отшвыривал их в стороны, как нашкодивших котят. Кто-то ударился спиной о стену, кто-то упал, но никто не посмел возразить… Он думал, что ученицу еще возможно спасти, но, увидя обезображенное тело, мужчина лишь приложил ладонь ко рту, сдерживая подкативший к горлу комок. Он видел много смертей. Он сам убивал. Но такое... Такое он видел впервые. И от этого зрелища у него похолодели кончики пальцев. Несколько секунд он стоял неподвижно, вглядываясь в закатанные глаза, в обнаженные мышцы лица, в рваную дыру вместо рта. Потом, не придумав ничего лучше, не зная, как ещё почтить ту, кого уже не вернуть, Лебедь сделал шаг вперед. Он опустился на корточки прямо в чёрную лужу. Жижа пропитала штанину, но он не обратил на это внимания. Его рука осторожно, почти нежно, легла на лицо девушки. Он провел кончиками пальцев по обнаженным скулам, нашёл края век и мягко потянул их вниз, закрывая мёртвые, закатанные глаза. Тишина в коридоре стала абсолютной. Даже шепотки стихли. Все смотрели на преподавателя, который сидел на корточках в луже крови, закрывая глаза той, кому они уже были не нужны. — Чего столпились?! Быстро разошлись по комнатам! На сегодня занятия отменяются во благо Вашей безопасности! — Лебедь резво похлопал в ладони, и ученикам ничего больше не оставалось, как ретироваться в свои комнаты. Стражи уже тем временем понесли тело в оранжерею. Ни какому родителю не пожелаешь увидеть, что с его ребенком сотворила нечто. Директором было принято решение скормить остатки плотоядным растениям, а родителям погибшей рассказать всё как есть, без приукрас. Было созвано экстренное совещание для всех сотрудников Академии Первой Звезды. И только профессор Распутин, который все это время, пока ученики толпились над телом жертвы, стоял в коридоре и молча наблюдал за происходящим, делая слишком поспешные выводы… Когда шаги последнего замешкавшегося ученика стихли в дальнем конце коридора, в здании воцарилась та звенящая, почти осязаемая тишина. Тогда преподаватель, до этого момента недвижимой тенью притаившийся в нише у лестницы, бесшумно скользнул в комнату Фарая. Удача сопутствовала замыслу: сосед Фарая, вечно пропадающий неизвестно где, отсутствовал и на этот раз. Его койка была аккуратно застелена одеялом, а на тумбочке лежал тонкий слой пыли — верный признак того, что хозяин не появлялся здесь уже не первую неделю. Это избавляло от лишних свидетелей и возможного шума. Фарай, ничего не подозревая, возился у своего шкафа, перебирая какие-то вещи. Спиной к двери. Распутин неспешно, почти лениво, вынул из кармана большой платок, такой грубый, пропахший табаком. В одно плавное, почти танцевальное движение он накинул ткань на лицо жертвы, одновременно перехватывая рукой затылок юноши. — Тсс, — выдохнул Распутин в самое ухо, хотя саламандра уже не мог его слышать. Пальцы нащупали точку на сонной артерии. Короткое, точное нажатие. Фарай не успел даже вздохнуть. Его тело обмякло, колени подогнулись, и он безвольно сполз вниз, прямо в подставленные руки наставника, который поймал его. Так тихо, что даже мышь не скребла бы громче, Распутин взвалил бесчувственное тело на плечо и замер на мгновение, прислушиваясь к тишине. Коридор по-прежнему был пуст. План переходил в решающую стадию.* * *
В понедельник днем Фарай исчез из своей комнаты. Ни какого-либо постороннего шума, ни следов борьбы. Просто испарился. Обнаружили это только во вторник, ранним утром, когда Фьёр сама проснулась. Почему не раньше? Ученикам весь день было запрещено покидать стены своих комнат, даже еду им приносили в комнаты. Обычно ее утром будил Фарай, но сегодня саламандра не зашел к ней перед завтраком. Девушка начала беспокоиться. Она постучалась, но никто не ответил. Дернув ручку, пиратка открыла дверь. Комната была свежей, будто здесь никогда не бурлила жизнь восточного паренька, никогда не было той самой искры любви. Искры их любви. В порыве паники Фьёр перевернула с ног на голову всю комнату, но все равно это место оставалось пустым… По пути в комнату пиратка у всех интересовалась, не видел ли кто Фарая, но ответ был отрицательным у всех. Отчаяние захлестнуло ее с головой. Рыжая присела на корточки и закрыла руками голову. Почему он не предупредил ее, что куда-то уйдет? Почему так просто молчаливо исчез? Слезы начали подступать. А ведь еще вчера перед ужином они вместе сидели писали конспекты по астрологии. Фарай рассказывал ей о звездах, и ее сердце таяло от его голоса. Кажется, Фьёр не слушала его тогда и вовсе, наслаждаясь компанией. И сейчас, когда его комната оказалась пустой, весь мир рухнул. Пиратка закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в теле. Это было не похоже на Фарая. Он всегда был честен, открыт, пусть и немногословен. Если бы ему пришлось уйти, он бы обязательно оставил знак, записку, хоть какое-то объяснение. Бессилие накатило на ее ноги, и она медленно опустилась на колени. На шум сбежались все, кому не лень. Саша оставался в стороне. Парень понимал, что подруге нужно побыть немного одной, принять факт того, что Фарай пропал, а после ее успокоит крепкий алкоголь. Агна потянулась к девушке, чтобы ее обнять и хоть как-то приободрить, но Лайт ее остановил. Он кивнул Агне, и та послушно отошла к Саше, веря, что эльф знал, что делать в такой ситуации. Лайт опустился на одно колено по левую сторону от своей подруги и робко приобнял ее за плечи. Но рыжеволосая была слишком погружена в свое горе, что даже не сразу обратила внимание на присутствие друга. Эльф с минуты молча гладил ее по плечам, а после практически шепотом начал: — Фьёр, все хорошо… От такого восточного мудака, как он, подобное можно было ожидать. Он слишком любит свободу и у него нет чувства ответственности, как у тебя… — Такой посторонний шум не сразу дошел до разума пиратки, и она еще пару секунд сидела, закрыв лицо руками. Девушка словно проигнорировала слова друга. Но Агна и Саша все отчетливо услышали. Взгляд Саши сразу метнулся на правую руку рыжей, которая уже сжалась в кулак. Северяк сделал выпад вперед. Нужно любой ценой успеть оттащить эльфа после неаккуратно брошенных слов, но не успел. В следующую секунду кулак Фьёр оставил кроваво-черный отпечаток на лице Лайта, и тот отлетел в шкаф, сломав дверцу пополам. Он не подавал признаков, что он в сознании, а пиратка и не спешила ему на помощь. Эльф только слегка приподнял голову, а девушка уже встала, чтобы добить мерзавца, который так спокойно и непринужденно говорит о ее потере, будто с насмешкой. Агна была слишком напугана, чтобы вмешаться в разборки друзей. Саша сразу скрутил руки подруги, чтобы та по глупости не наворотила дел. Итак, ныне у Академии дела идут все хуже и хуже, а тут еще и она добавит проблем. Фьёр даже не вырывалась. Где-то на подсознательном уровне она понимала, что если дернется, она, конечно, сломает себе плечо, но убьет Лайта за его слова. Ей этого не хотелось. Всё же он ее друг… А в порыве ярости и отчаяния многие способны на безумства. — В первую очередь он твой друг! ТЫ не имеешь никакого права о нем так говорить, даже если не уважаешь мой выбор! — задыхаясь от злости, прошипела пиратка, не осознанно, всё же пытаясь высвободить руки. Порой ее взрывной характер шел быстрее, наперекор разуму. — Друзья хотя бы говорят правду! Какой режущей душу она не была бы! — выкрикнул на нее Лайт, как только смог самостоятельно слегка приподнять голову. Из носа у него сочилась густая черная субстанция. У тёмных эльфов она заменяла кровь. — Какую нахер правду ты хочешь знать?! То, что он внук Князя?! Я это прекрасно знаю! И знаю, что он ни к одной из смертей не причастен! Да эта тварь даже не ведает, что у него есть внук! — Вообще-то знаю. И почему так неуважительно? Какая еще тварь? Совсем страх потеряли челяди. — С неким пафосом опять возник грубый мужской голос в голове у Агны, от чего та прижала указательный палец к виску, чтобы подавить пульсирующую боль от его внезапного появления в ее мыслях. — Он хотя бы мог нам, своим друзьям, рассказать об этом! В этом ведь нет ничего сложного! — И сколько бы Агна не мучилась от головной боли, но перепалка между пираткой и эльфом все не заканчивалась. Даже, казалось бы, наоборот, стремительно набирала обороты. Никто из них не хотел отступать и гнул свою позицию до последнего. — Ага! Как же! Расскажет он тебе! — Фьёр от переполнивших ее эмоций даже засмеялась. Заржала как лошадь. Эти абсурдные слова для нее были не больше шутки, которую рассказали под высоким градусом алкоголя. — Он тебе не доверял! Ты, ублюдок, мне тоже много чего не договариваешь, но я же не лезу к тебе в душу! Грх! Бестолку с тобой разговаривать! — По итогу рыжеволосой удалось вырваться из крепкой хватки Саши. Она быстро ушла в свою комнату, а Лайт остался молча сидеть, так и не найдя контраргумент на заявление девушки. Саша отрицательно покачал головой, глядя на эльфа, и тоже ушел, прихватив заодно и Агну, чтоб не стояла, как вкопанная посреди коридора.* * *
И пока на верхних этажах разворачивалась словесная война между давними друзьями, на самом дне уже кто-то мычал от боли. В исправительном классе, там, где солнечный свет кажется несбыточной мечтой. Воздух в исправительном классе был тяжелым, спертым, словно в склепе. Главным звуком класса был не крик — крики давно закончились. Теперь здесь правил хриплый, прерывистый вой, похожий на звук больного животного, которое перестало надеяться на спасение. Рот Фарая был туго перетянут какой-то половой тряпкой, давно пропитанной собственной слюной и кровью. Тряпка глубоко врезалась в уголки губ, раздирая их до мяса, не давая ни выплюнуть кляп, ни глотнуть воздуха. Дышать приходилось через нос, но носовые ходы были забиты запекшейся кровью от предыдущих ударов по лицу. Каждый вдох давался с таким трудом, словно парень вдыхал не воздух, а битое стекло. Саламандра лежал на холодных гранитных плитах пола. Ноги, изувеченные плетью, уже не держали. Из свежих ран сочились струйки крови. Холод этот был настолько лютым, что обжигал кожу посильнее любого пламени. Но его тело уже почти не чувствовало холода. Оно горело. На теле саламандры не было ни одного живого участка, а Распутин и не думал останавливаться в своих издевательствах над подростком. Каждый его жест, каждая пощечина или удар плети имели определенную цель. Не просто причинить боль, а сломать, выжать правду, заставить говорить сквозь кляп. За каждый отрицательный ответ на вопрос мужчина с такой силой бил по спине и рукам, что плеть разрезала воздух и со свистом впивалась в кожу. Фарай с трудом пытался разлепить запекшиеся веки. Пару секунд он пристально смотрел в потолок мутными глазами, пытаясь сфокусировать взгляд. Сознание уплывало, как корабль в тумане. Он уже перестал понимать, где реальность, а где бред, порожденный болью. Он видел над собой темный силуэт, слышал свист плети, проваливался в черную пустоту. И так по кругу. И вот сознание сново решило медленно покинуть хозяина. Но холодная вода из ведра, вылитая на голову, обожгла открытые раны, заставив тело выгнуться дугой. Фарай захрипел, забился в конвульсиях, пытаясь вдохнуть, но кляп не пускал воздух. Мужчина несильно наступил сапогом ему на грудь. — Не смей так просто отключаться. Ты ответишь за все деяния, сотворенные в Академии. Ты своей жалкой тушкой ответишь за все убийства, которые ты совершил. И за действия своего родственника ты тоже ответишь, — Слишком спокойно сказал это Распутин. Так, что парень попытался сжаться в комок. Он слишком явно чувствовал всю ту ненависть, которую на нее выбрасывали тоннами за день, что он тут находился. Плеть снова взвизгнула в воздухе и с мокрым, чавкающим звуком опустилась на и без того превращенное в фарш тело. Фарай дернулся, но не издал ни звука. Лишь губы зашевелились в безмолвном крике. Сознание вспыхнуло последний раз, как спичка, и погасло. Но профессор уже набирал новое ведро ледяной воды. Ему нужны были ответы. И он их получит. Любой ценой.* * *
Прошла неделя с того дня, как Фарай исчез. Бесследно, словно сквозь землю провалился. Ни крика, ни шороха, ни оброненной на бегу заколки. Преподаватели, впрочем, не слишком горевали. Все их помыслы были поглощены куда более весомой угрозой, имя которой — Князь. Исчезновение какого-то детдомовца казалось им досадной мелочью, занозой, которую можно вытащить потом, на досуге. Вот решат главное, тогда и займутся поиском. А пока пусть лежит в безымянной папке на краю стола, присыпанная пылью равнодушия. Головной боли добавляли другие. После того, как нашли выпотрошенный труп девушки, каждое утро в Академии начиналось одинаково: свежий, еще не остывший ужас и очередное растерзанное тело. Будто кто-то сорвал с детей невидимую цепь, и они, обезумев от страха и свободы, кинулись в разнос. Одни бились в истерике. Их с трудом удерживали целители, вливая в пересохшие глотки успокоительные отвары. Другие, обезумев, крушили стены и мебель. Таких запирали под домашний арест, в комнатах, похожих на клетки. Третьи замерли в глухой, неестественной тишине, и эта тишина пугала даже больше криков. Каждый грыз свой страх по-своему. И хуже всего было другое: профессора молчали. Упрямо, непробиваемо. Ни слова о том, что творится, ни намека на причины. Никто не вводил учеников в курс дела, никто не пытался успокоить. Только ледяные взгляды да сжатые губы. В Академии творилась настоящая вакханалия. Неделя тянулась, и головная боль не отпускала Агну ни на миг. Она поселилась за правым виском. Пульсирующая язва, живущая своей жизнью. Девушка уже сбилась со счёта, сколько чашек горьких отваров выпила, сколько раз массировала ледяными пальцами виски, но ничего не помогало. Травы, что раньше снимали любую болезнь, теперь казались пустыми, лишенными силы. Они не могли выжечь то, что сидело глубже крови и костей. И всё начиналось заново, каждый раз с одного и того же. С момента, как в голове прорастал голос Князя. Он приходил без стука, без предупреждения, как непрошеный гость, который давно уже чувствует себя хозяином. И голос у него был притворно-сладкий, с приторным сочувствием, которое на деле оказывалось ядом. Князь не кричал, не требовал, не давил. Он вкрадывался. Спрашивал, как прошел день. Интересовался, что снилось. Удивлялся, почему она всё ещё терпит эту боль. Агна молчала. Сжимала челюсти до скрежета. Игнорировала. Но с каждым днём игнорировать становилось всё труднее. К головной боли прибавилось другое. Мысли. Не те, что рождались в её собственной голове. Нет, эти приходили откуда-то из глубины, пахли горечью. Мысли о том, как легко толкнуть идущую впереди студентку на лестнице. Как незаметно подсыпать яда в кувшин с водой. Как смотреть на чужие слезы и не чувствовать ничего, кроме ледяного любопытства. Агна пугалась этих мыслей. В какой-то момент она перестала пугаться их. А затем начала их рассматривать, как действенный план побольше насолить Адель. Князь чувствовал это. И нажимал. Он не ломился в её душу. Тихо. Находил старые шрамы, те самые, что давно затянулись, но внутри всё ещё болели. Он ковырял их. Сначала слегка, потом всё глубже, выпуская наружу застоявшуюся обиду. Он знал всё. Князь вытаскивал каждое воспоминание об обидчике, каждую мелкую подлость, каждую унизительную мелочь, которую Агна похоронила в себе много лет назад. И теперь эти мертвецы восстали из могил, глядели на нее пустыми глазницами и требовали возмездия. Ему нужна была верная соратница. Не рабыня — нет, Князь был умнее. Он искал ту, кто пойдёт за ним не из страха, а из общей, кровной, выстраданной ненависти к миру, который их обоих когда-то предал. А ей нужен был инструмент. Простой и надежный. Инструмент, чтобы дотянуться до всех, кто когда-то плюнул ей в душу. Чтобы раздавить их, стереть в пыль, заставить жалеть так же, как когда-то жалела она сама. — Неплохая пара, — прошептал он однажды, когда боль особенно острая, как игла, вошла под череп. — Не правда ли? Агна не ответила. Но впервые за всю неделю не прогнала его голос силой. Она просто задумалась. И этого было достаточно, чтобы Князь с хищной ухмылкой посмотрел прямо в ее черную душу. Он достиг того, чего хотел.
