Мир по ту сторону зеркал [ПЕРЕЗАПУСК]

— "Месть - это продолжение боли, а не ее завершение."

Виктор Франкл, австрийский философ.

Теперь каждый из дней был похож на адский круг. И нет, их было далеко не одиннадцать. Каждое утро встречало учеников свежим трупом. Сначала они кричали. Потом замерли в оцепенении. Теперь же они просто перешагивали, стараясь не смотреть в застывшие глаза, которые, казалось, следовали за ними из любого положения. В тенях каменных стен Академии поселился смех. Раздражающий, писклявый, похожий на треск сухих костей. Так смеялись лисы. Верные питомцы Князя. Они больше не прятались, не таились в щелях, как это было в первые дни. Теперь они в открытую сидели на карнизах, свешивали хвосты с люстр и, склонив головы набок, провожали людей бусинками немигающих глаз. В их смехе сквозило откровенное презрение к человеческой тупости. И сколько бы преподаватели не пытались их прогнать, всё было бесполезно. Это означало только одно. Князь уже достаточно накопил маны, чтобы поддерживать их материи, но еще не достаточно для собственной физической оболочки. Ученики, давно уже съеденные паникой, пытались заткнуть уши, забиться в углы, обложить себя подушками и тряпьем, лишь бы не слышать этот мерзкий шепот. Но разве можно скрыться от голоса собственной тени? Она прилипала к затылку, резала слух то голосом матери, то смехом друга, то самим страхом. Лисы трепали нервы, словно кость. В медицинском корпусе уже не хватало мест. Там, на узких койках, корчились те, кто сдался первыми. Их трясло в припадках. Им мерещилось, что питомцы черноты спустились со стен и теперь сидят у них на груди, прожигая душу холодным взглядом. Некоторые еще держались. Стискивали зубы так, что крошилась эмаль. Ходили строевым шагом, стараясь не замечать мелькающих черных спин. Но тени уже нащупали их слабину. К одному подкрались через бессонницу. К второму - через чувство вины. К третьему - через ложную надежду. Когда сдаться последний из крепких учеников? Это оставалось лишь только вопросом времени. И все это знали. Лисам в стенах Академии было дозволено всё. Они могли шептать, смеяться, заглядывать в глаза спящим, рыться в чужих воспоминаниях, словно в мусорных кучах. Им прощалось любое коварство и любая жестокость. Любое — кроме одного. Исключение было лишь одно: не трогать Агну. Князь оставил её для себя. Он сам собирался промыть её рассудок. Специально. Аккуратно. Потому что только так, собственноручно, можно было выковать из неё идеальное оружие. Агна пока не понимала этого. Но чувствовала, как что-то внутри ломается с хрустом спелого яблока. Каждая новая мысль, которая ещё неделю назад заставляла её хвататься за виски и шептать: «Я схожу с ума», — теперь отзывалась в теле не спазмом ужаса, а тягучей, сладкой волной удовольствия. Безумие больше не пугало. Там, где раньше был отчаянный крик, теперь распускался беззвучный, хищный оскал. Тем временем Фьёр продолжала ночевать в комнате Фарая. Она закутывалась в его простыни, вдыхала запах, оставшийся на подушке, и каждую ночь, замирая сердцем, ждала скрипа двери. Ей всё казалось: вот сейчас он войдёт в комнату уставшим, но живым и бросит небрежно: «Уехал к дальней родне, забыл предупредить». И всё станет прежним. И можно будет выдохнуть. И даже посмеяться над своими страхами. Тем временем в общей комнате Агны и Фьёр, куда соседка не возвращалась уже как трое суток, творился настоящий хаос. Но не та простецкая разруха, а холодный, математический хаос. Вещи были разбросаны. На стенах, обведённые жирными линиями, висели листки с заметками, исписанные мелким, дерганым почерком Агны. Сначала это были просто обрывки: «почему они не слушают?», «голоса не лгут», «мир должен гореть». Но постепенно, листок за листком, обрывки выстраивались в логическую цепочку. Словно кто-то невидимый бережно соединял пазл, который Агна даже не замечала, что собирает. Князю даже не пришлось напрягаться. Ни единого лишнего усилия. Достаточно было одного предложения, одного верного слова, пущенного в нужный момент, — и механизм щёлкнул. Шестерёнка встала на место. И теперь Агна сама хотела уничтожить весь мир. Без принуждения. Без мольбы. Без ломающегося «нет» в глазах. Она улыбалась стенам, перебирая пальцами вырванные страницы тетрадей. И для своей цели она решила обзавестись союзниками.

* * *

Утро встретило Агну всё тем же. Запахом смерти и равнодушием серого неба. Она перешагнула очередной труп, даже не замедлив шаг. Не посмотрела в лицо. Не подумала, кто это был. Когда-то каждый мёртвый ученик отзывался в ней острой, ноющей болью. Теперь же тело стало просто частью интерьера. Лисы вели её. Они не прятались, бежали впереди, иногда оглядываясь, и в их круглых, немигающих глазах читалось нетерпение. Писклявый смех эхом разлетался по пустым коридорам, срывался с карнизов, застревал в щелях. Агна не обращала на них внимания. Она просто следовала за рыжими хвостами, мелькающими за поворотами, как языки пламени. Ей нужен был Игнис. Тот, кого сторонилась вся Академия. Тот, на кого профессора смотрели с брезгливым пренебрежением, а ученики с опаской, быстро отводя взгляды. Никто не хотел связываться с ним. Игнис был изгоем по праву не потому, что его не понимали, а потому, что за его плечами пахло кровью. Князь обещал помочь. Найти нужные слова. Вскрыть старые раны. Агна не сомневалась. У Игниса не останется повода отказать. Он станет их союзником. Да и наёмный убийца неплохое дополнение к команде. Она нашла его там, где и ожидала. В оранжерее. Профессор Боровик уже давно махнул на него рукой. Сколько раз он пытался выставить парня за дверь - влетало в одно ухо, пулей вылетало из другого, даже не задев ни одной мысли. Угрозы отскакивали от Игниса, как горох от стены. Ему было всё равно. Всё равно на профессоров. Всё равно на правила. Всё равно на трупы в коридорах и лисиц, насмехающихся из теней. Он делал только то, что хотел. Сейчас Игнис сидел на подоконнике, поджав под себя ноги, и бесцельно водил пальцем по мутному стеклу. Агна остановилась в дверях. Лисы расселись на полках с засохшими цветами, выжидающе склонив головы. Им просто было интересно, что из этого выйдет и были на всякий случай настороже, чтобы убить Игниса в случае отказа. Девушка смотрела на Игниса и видела не просто парня с усталыми глазами. — Нам нужно поговорить, — сказала Агна тихо, но в её голосе не было просьбы. Только холодная, выверенная уверенность. — Валяй, — бросил он в стекло. — Всё равно делать не хрен. — Игнис даже не повернул головы. Только криво усмехнулся одним уголком губ.

* * *

Теперь, когда трупы стали обыденностью, лисы перешли в наступление. Маги-целители, чьи силы были на исходе, двигались по коридорам Академии Первой Звезды как тени: быстро, молча, без надежды в глазах. Первокурсников целителей, еще не тронутых безумием лисьих чар, бросали в самое пекло, не спрашивая их согласия. Смерть, болезнь, помешательство. Всё это смешалось в одну серую субстанцию. Когда директор направил просьбу в Академию имени Святого Аивелла, никто не ждал ответа. Слишком старой была вражда, слишком глубоки обиды. Но корабль пришел уже на следующий день. Быстро, будто те спешили не столько помочь, сколько убедиться в чем-то своем. Может, и до них дошли слухи о возвращении Князя. А может, они просто знали то, чего не знали другие. Встречать гостей поручили сильнейшим ассам. Среди выделенных была и Фьёр, чье лицо еще хранило следы недавних истерик. Красные веки, нервная дрожь в кончиках пальцев. Рядом с ней шли двое учеников. А замыкал шествие Александр. Он задержался нарочно. Просто чтобы пропустить остальных вперед. А на самом деле — потому что в безликой толпе встречающих и прибывших вдруг увидел её. Аврора стояла чуть поодаль от основной группы студентов в сияющих мантиях. Она была хрупкой, почти нереальной — как лепесток азалии, случайно занесенный ветром в этот грубый, пропитанный горем мир. Белое платье, тонкие пальцы, сжимающие край дорожной сумки, и глаза, которые искали кого-то в толпе. Они уже долго переписывались. После того кораблекрушения. Она, тогда еще незнакомка вместе с друзьями, вытаскивала Сашу и Фьёра из ледяной воды, между ними протянулась тонкая, но прочная нить. Письма летали туда-обратно, полные осторожных фраз, общих воспоминаний и тех деталей, которые доверяют только бумаге. Но ни в одном из своих посланий она не обмолвилась о том, что приедет. Александр замер, чувствуя, как мир вокруг теряет свои резкие края. Лисы, суета порта, запах крови и соли. Всё отступило, став просто шумом за стеклом. Аврора тоже заметила его. На её лице мелькнуло удивление, а затем — мягкая, виноватая улыбка человека, который давно готовил сюрприз и боялся, что он не удался. Преподавателей пока не было видно — они задерживались на палубе, о чем-то споря с капитаном. Первые минуты встречи всегда принадлежат молодым. Они сделали несколько шагов навстречу друг другу, почти неслышно, почти украдкой. А когда расстояние сократилось до одного короткого выдоха, Саша осторожно, словно боясь, что она рассыплется или исчезнет, взял её за руку. Аврора не отняла ладонь. Наоборот, её пальцы слегка сжались в ответ — робко, неуверенно, но так тепло, что на душе у Александра вдруг растаял ком того самого безразличия, который он носил в себе все последние недели. Они стояли так посреди шумного порта, пока остальные ученики Академии Первой Звезды и прибывшие гости обменивались сдержанными кивками. И в этом молчаливом пожатии было больше смысла, чем в любых словах, которые они писали друг другу долгими бессонными ночами. Группа медленно потянулась в сторону здания Академии Первой Звезды, виднеющихся на горизонте. Студенты в светлых мантиях Академии Святого Аивелла, перемешанные с мрачными ассами в черном, зашумели шагами по каменным плитам набережной. Кто-то уже заводил светские разговоры, кто-то оглядывался на корабль, но все двигались вперед. Все, кроме двоих. Александр замер, чувствуя, как стремительно уходит драгоценное время, понимал, что не может позволить ей просто уйти в толпе. Не сейчас. Не после стольких месяцев чернил, пергамента и тоски по чужому почерку. Его рука грубая, мозолистая, иссеченная шрамами поднялась к её лицу с такой осторожностью, будто он собирался прикоснуться к святыне. Ладонь легла на щеку Авроры, и кончики его пальцев утонули в мягких прядях её волос, выбившихся из прически. Кожа его была шершавой, но девушка не отшатнулась. Наоборот, она чуть склонила голову, принимая это прикосновение, словно долгожданное тепло после долгой зимы. Аврора почувствовала, как щеки заливает лёгкий румянец. Она улыбнулась, и в этой улыбке читалось всё: и удивление от его смелости, и радость от того, что он решился, и тихое «наконец-то». Атмосфера давила мягко, но настойчиво, подталкивая их друг к другу, стирая последние сомнения. И когда их губы встретились, мир замер. Александр целовал её боязливо. В каждом его движении чувствовалась сдерживаемая сила. Он словно опасался, что его чувства, слишком долго копившиеся в письмах и ночных мыслях, могут оказаться слишком тяжелыми для этой хрупкой девушки. Но Аврора оказалась смелее. Её пальцы легли на его плечо, слегка сжали грубую ткань мантии. Ей хотелось чуть больше настойчивости, чуть меньше осторожности. Но она понимала. Всему своё время. И даже такой, бережный до осязаемой боли, этот поцелуй был прекрасен. Но время, беспощадное и насмешливое, не ждало. Группа уже скрылась за поворотом узкой улочки, ведущей к Академии, и только далекие голоса эхом возвращались к набережной. Их первый поцелуй после долгой разлуки оборвался слишком быстро. Саша отстранился первым, но его ладонь еще мгновение задержалась на щеке Авроры, будто он не мог заставить себя отпустить. Девушка открыла глаза. Она мягко, но настойчиво взяла его за руку. Слова сейчас были лишними, они бы только разрушили хрупкую магию мгновения. Они оба развернулись и быстрым, почти бесшумным шагом двинулись вдогонку за удаляющейся толпой. Саша сжимал её ладонь чуть крепче, чем требовалось, будто боялся, что если ослабит хватку, она растворится в воздухе. Аврора шла рядом, всё ещё чувствуя тепло его губ на своих, и легкий румянец на её щеках никак не хотел угасать.

* * *

Неделя для Фарая растянулась в месяц. Время текло как смола, отказываясь двигаться вперед. Распутин, чье мертвое тело не знало ни усталости, ни жажды, ни голода, не давал себе ни минуты передышки, методично возвращаясь к пыткам снова и снова. Единственное, что поддерживало в этом подвале иллюзию жизни — саламандра, которую профессор исправно кормил и поил, заботливо следя за тем, чтобы хрупкое существо не погибло. Ему не нужен был очередной труп. Ему нужны были ответы, и ради них Распутин готов был растягивать агонию Фарая до тех пор, пока тишина между криками не заговорит. Фьёр обыскала всё: каждый закоулок здания, каждую подворотню города, каждый клочок земли на острове. Но Фарай исчез, будто его поглотила сама земля. Отчаявшись, пиратка приняла решение, от которого у любого в Академии волосы встали бы дыбом: она нарушит все правила, сожжет все мосты, но отыщет его. Душа подсказывала, он где-то здесь, рядом, за какой-то невидимой гранью. Первым делом она ворвалась в архив, вырубив охрану без лишних слов, но там было пусто, лишь холодные стеллажи и тишина. Следом пала темница: тот же сценарий, те же бессознательные стражи на полу, но вместо Фарая - лишь обезумевшие лица пленников, которые даже не подняли голов на шум. На поиски последней комнаты к Фьёр уже невольно присоединились Александр и Аврора. Саша просто не мог оставить подругу одну в её безумном порыве, а хрупкая целительница навязалась сама, прикрывшись неловким предлогом: «А вдруг понадобится лекарь?». С её стороны это было безрассудством. В Академии и без того катастрофически не хватало рук, а она сбегала с рабочего места, поддавшись чужому горю. Но Аврора молча сжимала в кармане маленький скальпель и шла вперёд, зная, что если Фарай действительно ранен, её присутствие может стать разницей между жизнью и смертью. Последней точкой поиска стал исправительный класс. Проникнуть туда оказалось даже проще, чем в темницу, но внутри воздух был тяжелым и злым. Троица осторожно спускалась по лестнице, и за каждой дверью царило гробовое молчание такое неестественное, пугающее, пока они не дошли до самой последней, из-за которой раздался хриплый, сорванный крик профессора Распутина. Фьёр, потерявшая за эти дни последние крупицы этики и рассудка. Истерики, бессонница, отчаяние выжгли всё лишнее, не стала церемониться: с ноги она выбила дверь, и та с грохотом влетела внутрь, открывая картину, от которой у пиратки перехватило дыхание, а Аврора инстинктивно вцепилась в скальпель. Распутин застыл в замахе — плеть уже свистела в воздухе, готовая опуститься на окровавленную плоть, — а на каменном полу, в луже крови, лежало кровавое месиво, в котором Фьёр сквозь запекшиеся корки и синяки узнала родные красные волосы и смуглую кожу. Это был Фарай. В следующий миг Фьёр словно подменили. Секунду назад Саша ещё собирался шагнуть к ней, чтобы удержать от опрометчивого шага, но пиратка уже взвилась в воздух и с диким рывком оказалась верхом на профессоре. Её кулаки обрушились на лицо Распутина градом мощных, хлестких ударов, но на лице самой Фьёр не дрогнул ни один мускул. Только пустая, ледяная ярость, от которой становилось не по себе. Аврора, не теряя ни секунды, метнулась к Фараю, её голос зазвучал сложными вязанками целительских заклинаний. Кости вставали на место, рваные раны начинали стягиваться прямо на глазах. Саша замер в растерянности, не зная, куда кинуться: то ли помочь Авроре поднять Фарая и увести всех прочь, то ли оттащить обезумевшую подругу от преподавателя, пока она не сделала что-то непоправимое. Но он мешкал всего мгновение — и тут раздался отвратительный, хлюпающий звук. Парень рванул к Фьёр, с силой отрывая её от безжизненного тела: от черепа Распутина не осталось ничего, лишь мясная каша, в котором невозможно было узнать человеческие черты. Пиратка взвизгнула, попыталась вырваться и, не разбирая, занесла кулак уже на Сашу. Её мутный взгляд не видел ни друзей, ни врагов, только глухую, звериную потребность крушить всё вокруг. — Сможешь дотащить Фарая до комнаты? — Спросил Александр, смотря на свою возлюбленную. — Да, конечно, в таком состоянии он не кажется тяжелым. В комнате я сделаю ему перевязки, нужно убедиться, что кости внутри не раздроблены. — Хорошо… — Тихо проговорил Саша и отправился на поверхность, туго стягивая руки Фьёр, чтобы та больше не смогла ничего сделать.