Мясник XV Человек

      С моим диагнозом долго не живут. Да, я ребенок, но я не тупой. И загуглить диагноз с карточки способен. Полгода. Рак. Четвертой стадии. Всё. Концовка. Финиш.       Эпитафия на могиле: «Он был сыном. Потому что ничего другого сделать не успел».       Знал, что обязательно умру, когда увидел, как знаменитая Панацея ходит по коридорам и плачет. Просто плачет. И даже не пытается лечить.       Сегодня был очередной день боли. На соседней кровати лежала Надя. Мы иногда с ней играли, пока еще могли.       Обычный день ада в четырёх белых стенах сменился шумом, гамом. Медсёстры носились и прятались по кабинетам. Паника. Крики. Выстрелы. Разбитые стёкла.       В палату зашли трое. Врач, вроде, заведующий, главный, короче. Бледный, трясущийся. Мужчина в красной рубашке с крыльями за спиной. В маске из черепа. Шляпе. Федоре? Мясник. Пятнадцатый ужас, что решил делать хоть что-то хорошее, попутно утопив в крови недовольных. Присмотрелся. Одно крыло уже почти полностью чёрное. Ты считаешь всех, кто умер из-за твоих действий. Слишком много трупов для того, кто почти не убивает лично.       Перевёл взгляд на замершую фигуру в проходе.       Панацея?       Мои глаза меня окончательно подводят? Сквозь белую полумаску проглядывались до боли знакомые черты. Костюм изменился, стал сложнее. Оброс костями, но тон и элементы — Панацея. Панацея пришла с Мясником.       Она плакала. Приближаясь к нам.       — Могу я вас исцелить?       Я попытался протянуть руку.       Яркая женская улыбка. Счастливая. И коснулась меня. Боль ушла. Стало легко и светло на душе.

* * *

      — Благодарю вас, Панацея.       Парень попытался поклониться. Придержала его.       Девочка на соседней койке как будто зажглась изнутри. Только вот глаза.       Глаза пылали не надеждой, а неприкрытой ненавистью.       — Почему ты тогда ушла? Ты же герой! Кира могла быть жива!!! Если бы ты исцелила нас ТОГДА!!!       Тонкий обреченный голос сорвался на крик.       Замерла, как будто налетела на бетонную стену, что испарила незримые крылья. Прикрыла глаза. Не могла остановить слёзы. Но уже слёзы горя.       Не успела. Если бы я была решительнее.       Мясник обнимает со спины. Закрывает нас стальными крыльями. Опираюсь на него. Тихий голос произносит на ушко, вызывая волну мурашек по коже.       — Жизнь дерьмо, милая. Люди умирают. Мы не боги.       Ты не умеешь утешать. Падла-помогатор.       Выдохнула сквозь сжатые зубы.       — Поздно горевать, милая.       Ты прав.       Сняла костяную маску. От неё всё равно мало толку. И вытерла слёзы рукавом. Пару раз выдохнула. Прикусила губу. Касание моего лица мужской рукой. Наступает лёгкое эмоциональное опустошение. Сплёвываю кровь в сторону. Все равно они уже знают, кто вылечил детей. И ко всем, кто посмеет возмутиться падением доходов от бизнеса на детской крови, придёт Мясник.       — Ах да. Я теперь злодейка.       Выпрямилась. К позе вернулась власть над жизнью и смертью. Крылья раскрываются. Девочка завизжала, как будто её режут.       — Никто из детей сегодня не умрёт. Я сказала.       Хватаю её за руку, несмотря на сопротивление. Парализую голосовые связки. Крик затихает.       Парень потух и весь сгорбился.       — Вот так и падает Величайшая Героиня этого города.       Остановилась в дверях. Обернулась.       — Если, чтобы остаться человеком, мне предстоит стать злодейкой… — Посмотрела девочке в глаза. Увидев всё ту же ненависть и беззвучный крик. — Так тому и быть.       Палаты. Палаты. Дети. Дети. Они уже начали сливаться в одинаковую полосу. Рак, рак, рак, лейкемия, отказ внутренних органов, отказ лёгких, тяжёлая черепно-мозговая. Десятки трагедий, что пронеслись перед глазами. Но надо сделать это за раз. Второго шанса герои не дадут. Ибо система. Ибо паралюдям нельзя оказывать услуги выше определенного предела. Ибо очередь. Ибо приоритеты. И пошла ты нахуй со своими желаниями, заполни сто пятьсот бумажек, и тогда, может быть, мы снизойдём до тебя и разрешим.       Отвлеклась на женский протяжный крик. Как будто её режут. Картина маслом.       Лезвие ножа окрасилось в красный. Врач упал, зажимая алое пятно на животе. Идиот из Зубов улыбался, как будто получил дозу.       Фол осмотрел его с ног до головы и отвернулся. Демонстративно.       Бывший член Зубов упал на пол и начал кататься от боли. Завыл, как раненый зверь, которого рвут на куски.       Громко.       Подошла поближе. Легкое покачивание ногой. Туфля спадает. Касаюсь его лица ногой. Голосовые связки парализует. Тишина.       Надеваю туфлю.       Сажусь на колени, касаясь врача. Рана закрывается на глазах.       — Бешеных животных отстреливают.       Озвучила простейший посыл из философии Фола.       Перо на крыле Мясника медленно окрашивается в черный. Под беззвучный крик обречённого. Под скрип шестерёнок в разуме статистов.       Нет разницы — пройти мимо и не помочь или лично загнать человека в пропасть. Для судьбы разницы нет. Кровь всё равно окрасит твои руки. Главное — не утонуть в ней.       Личное кладбище встало за моей спиной и посмотрело осуждающе. Незримые крылья раскрылись, прогоняя навеянную страхом иллюзию.       Они уже есть. Нет смысла в печали. Нужно двигаться дальше. Жизни спасённых перевесят. Пусть они меня проклинают, но будут живы. Я выбор сделала. Оставаться человеком.       Новый шаг. Следующая палата.