Красный флаг

Университет имени неизвестного мецената. Корпус гуманитарных наук, третий этаж, аудитория 307: «Связи с общественностью и кризисные коммуникации». Понедельник, 10:15 утра. За окном серое небо, которое никак не может решить, хочет ли оно дождь или просто пожалеть всех, кто сюда пришёл. Гермиона Грейнджер входит в аудиторию за две минуты до звонка. Всегда за две минуты, достаточно, чтобы не опоздать, но и не сидеть лишнюю минуту в этом склепе. На ней мешковатый свитер мышиного цвета, который она купила в секонд-хенде на первом курсе и с тех пор не нашла повода заменить. Свитер огромный, горло закрыто почти до подбородка, рукава сползают на пальцы и кажется, что под ним может быть что угодно: от тренировочной футболки до секретного бронежилета. На самом деле под ним футболка с динозавром, которую ей подарила мама на Рождество и которую никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не должен увидеть. Джинсы синие, выцветшие на коленях и левом бедре, которым Гермиона вечно трёт о край парты, записывая лекции. Волосы собраны в пучок, не модный, не небрежный, а самый настоящий, похожий на птичье гнездо, закрученный двумя резинками и заколотый тремя шпильками, которые всё равно через час выпадут вместе с половиной прядей. У неё под глазами синева, она вчера легла в три, потому что дочитывала статью о влиянии социальных сетей на потребительское поведение в условиях постправды. Никто не заставлял. Она сама. Гермиона садится на третью парту слева, своё обычное место. Достаёт ноутбук. Старый, с треснувшим углом корпуса, оклеенный наполовину отклеившимися стикерами с формулами, три тетради в твёрдом переплёте, распечатку сегодняшней лекции, пятьдесят семь страниц, которые она уже прочитала и законспектировала, два маркера и пенал, который в реальности является косметичкой, потому что настоящий пенал порвался в прошлом семестре. Она выкладывает всё это с хирургической точностью, каждый предмет на своём месте, на определённом расстоянии от ноутбука. Потому что хаоса в жизни и так достаточно. Потому что если не контролировать хотя бы порядок на парте, мир развалится. — Грейнджер, ты бы ещё кровать притащила, — раздаётся сзади. Пэнси Паркинсон занимает вторую парту ровно через тридцать секунд после звонка. Она никогда не приходит раньше и никогда не опаздывает. У неё чёрный джемпер с глубоким V-образным вырезом, который подчёркивает ключицы, не вульгарно, а так, чтобы все заметили, какая у Пэнси тонкая шея и какая идеальная линия челюсти. Джемпер, вероятнее всего, сто процентов кашемир, хотя Пэнси никогда не произносит данного вслух, потому что это «дешёвый понт». Вместо этого она говорит «просто удобная вещь» и смотрит на собеседника с таким выражением, будто это он только что сморозил глупость. Каре, уложенное так, что каждая прядь лежит с идеальным изгибом, который держится даже под порывами кондиционера. На ногтях матовое покрытие цвета тёмной вишни, ни одной сколотой точки. Рядом с Пэнси авторучка, один-единственный блокнот в кожаном переплёте, там записи, которые никто, включая Пэнси, не сможет прочитать, потому что у неё всегда было плохо с почерком, выработанным в частной школе-пансионе, где наказывали если не успела что-то записать. И телефон, положенный экраном вниз, чтобы никто не видел, сколько уведомлений о просроченных платежах за мамину косметику приходит в мессенджеры. Пэнси не выкладывает вещи веером, как Гермиона. Она просто садится, кладёт блокнот и замирает, готовая писать. Ни одного лишнего движения. Ни одного лишнего предмета. В этом тоже контроль, над тем, как её видят. Никто не должен догадаться, что дома у Пэнси бардак, что мама забывает оплатить интернет, а папа уже полгода живёт отдельно и присылает деньги только когда Пэнси напоминает. Трижды. — Хорошо выглядишь, Паркинсон, — Гермиона не оборачивается, но уголком рта цедит это так, чтобы слышали все. Это не комплимент. Это признание боя. Они не враги днём. Скорее, непримиримые союзники в борьбе за выживание на парах Блэк. Но соревнуются всегда. Кто быстрее ответит, кто точнее сформулирует, чьи конспекты полнее. Потому что если не соревноваться, то зачем вообще вставать по утрам? Причин у обеих не было. — Ты бы тоже хорошо выглядела, если бы не свитер твоей бабушки, — парирует Пэнси, раскрывая блокнот ровно на середине. — Он что, умеет разговаривать? — Спорим, он умнее твоего джемпера, — отвечает Гермиона, не поворачивая головы. — Мой джемпер хотя бы не пытается съесть меня по утрам. Джини Уизли вваливается в аудиторию, когда секундная стрелка на часах замирает на двенадцати. Звонок гремит и в ту же секунду распахивается дверь, и влетает Джини. Раскрасневшаяся, с яблоком в одной руке, телефоном в другой и рюкзаком, свисающим с одного плеча так низко, что он бьёт её по бедру на каждом шагу. На ней футболка с надписью «I'm not asleep, I'm resting my eyes» Футболка на пару размеров больше, не потому что это стиль, а потому что она утянула её у старшего брата Чарли перед отъездом. Джинсы рваные, не там, где модно, а там, где она зацепилась за арматуру, когда влезала в гараж через окно. Огненно-рыжие волосы, собранны в хвост так туго, что уголки глаз слегка тянутся вверх. Под глазами тоже синева, как у Гермионы, но не от книг, от того, что всю ночь регулировала двигатель перед следующей гонкой. — У кого можно списать? — шепчет она, плюхаясь на место за Гермионой, место, которое она оккупирует каждую пару, хотя Гермиона сто раз просила её пересесть. Гермиона не даёт списывать. Но Джини всё равно садится именно за ней, потому что Гермиона лучшая, а значит, в крайнем случае, можно подглядеть в её конспект, когда та отвлёктся. — Грейнджер, дай историю медиа! — Не дам, — не оборачиваясь, говорит Гермиона. — Паркинсон, дашь? — Я лучше умру, — с каменным лицом отвечает Пэнси. — Ну и подружки, — вздыхает Джини, смотрит налево и видит заспанного Робби, который уже сидит над своим конспектом с видом человека, у которого нет выбора. — Робби, солнышко, дай посмотреть твою красоту. Робби, лысый парень с добрыми глазами, который учится хуже, чем даже Джини, не потому что он списывает, а потому что старается, но у него просто не получается, вздыхает и пододвигает тетрадь. Джини переписывает всё подряд, даже его рисунок на полях, грустный смайлик с каплей пота. В аудиторию входит Беллатрикс Блэк. И воздух меняется. Она делает это без всякой магии, просто переступает порог и в помещении становится тесно. Не потому что она крупная. Блэк высокая и худая, как лезвие. А потому что она занимает собой всё пространство, даже не пытаясь. Туфли на тонком каблуке стучат по линолеуму четыре удара от двери до кафедры. Тёмно-синий костюм с юбкой по колено, пиджак с острыми лацканами, блузка белая, застёгнутая на все пуговицы, до самого горла. Волосы стянуты в пучок на затылке с такой силой, что кожа на лбу натянута, и это придаёт ей вид вечной, неумирающей злости. Никакой косметики, кроме тёмной, почти чёрной помады, которую она, кажется, не меняла никогда. Пахнет от неё кожей и табаком. Где курит? Неизвестно. Потому что на перекурах её никто не видел. — Здравствуйте, — говорит Блэк и это слово звучит как « сидите и не двигайтесь». Студенты, которые перешёптывались, замолкают. Джини, которая только что перерисовывала грустного смайлика, замирает с ручкой в воздухе. Пэнси выпрямляет спину так, что трещат позвонки. Гермиона автоматически поправляет свитер, хотя зачем? Он всё равно огромный. — Открываем конспекты, — продолжает Блэк, не садясь. Она вообще редко садится на своих лекциях, ходит вдоль парт, как акула вдоль клетки с рыбой. — Тема сегодня: кризисные коммуникации в замкнутых системах. Откройте файл «Кризис_лекция_7». Кто не открыл, тот уже в кризисе. Гермиона открывает файл за секунду, он уже загружен, она подготовилась. Пэнси тоже. Джини смотрит в свой ноутбук с таким видом, будто видит его впервые. — Грейнджер, — Блэк останавливается прямо за её спиной. Гермиона чувствует холод, исходящий от преподавателя, хотя та даже не касается её. — Какие три типа кризиса выделяет Норман? — Техногенные, природные и социально-экономические, — отвечает Гермиона чётко, быстро, заученно. — Неправильно, — Блэк не даёт ей даже договорить. — Норман умер в прошлом году и его классификацию пересмотрела Всемирная ассоциация кризисного пиара. Ты опоздала на пять лет, Грейнджер. — Но на прошлой лекции вы сами… — На прошлой лекции, — голос Блэк становится мягче, а это самый страшный её режим, потому что мягкость означает, что она сейчас кого-то съест, — я проверяла, кто читает свежие статьи, а кто учебники десятилетней давности. Ты провалила проверку. Гермиона сжимает ноутбук так, что экран грозит треснуть. Она читает. Она читает всё. Она не могла пропустить новую классификацию. Это значит, что Блэк назвала неправильное имя другого теоретика, просто чтобы унизить её и теперь Гермиона не может доказать обратное, потому что Блэк слишком умна, чтобы попасться. — Паркинсон, — Блэк перемещается к соседнему ряду, и Пэнси даже не выдыхает, она ждёт удара. — Что ты сделаешь с токсичным комментатором в соцсетях во время кризиса? — Отвечу в частном порядке, предложу компенсацию, переведу в конструктивный диалог, — перечисляет Пэнси, как молитву. — Идиотка, — ласково говорит Блэк. — Публичный комментарий требует публичного ответа. Ты бы спрятала проблему, как дохлую кошку под ковёр. Вопрос к группе: кто скажет, какая стадия кризиса сейчас происходит в этой аудитории? Тишина. Тридцать человек боятся дышать. — Стадия отрицания, — вдруг говорит Джини и все поворачиваются. Даже Блэк. Джини сидит, откинувшись на спинку стула, и жуёт яблоко, она принесла его с собой и ест прямо на паре, потому что ей всё равно. — Отрицание того, что эта пара пустая трата нервов. В аудитории кто-то всхлипывает, то ли от страха, то ли от смеха. Блэк смотрит на Джини долгих пять секунд. Потом медленно, очень медленно улыбается, той улыбкой, от которой утка в парке перестаёт плавать и прячется в камыши. — Уизли, — говорит она наконец. — Ты исключительный образец клинической тупости, но чувство самосохранения у тебя развито так, что я почти готова поставить это в пример Грейнджер. Почти. Двойка. — За что? — Джини даже не возмущается, просто уточняет. — За яблоко на моей паре. И за тупость. И за то, что списала. Садись вон туда. Она показывает на передний ряд, прямо перед кафедрой, где все ошибки видны как на ладони. Джини забирает яблоко, рюкзак, ноутбук и переселяется, не переставая жевать. Плюхается на стул, закидывает ногу на ногу и смотрит на Блэк с вызовом — мол, и что? Пэнси тихо, так, чтобы слышала только Гермиона, шепчет: — Если она переживет этот курс, я куплю ей шоколадку. — Если она выживет, я напишу за неё курсовую, — мрачно отвечает Гермиона. Звонок на перерыв, единственный спасительный звук в этой аудитории. Блэк даже не смотрит на часы, просто резко обрывает фразу на полуслове и выходит, не прощаясь. Хлопок двери и тридцать человек одновременно выдыхают. Джини падает головой на парту. — Я ненавижу социологию, — стонет она. — Я ненавижу Беллатрикс Блэк. Я ненавижу всех. — Ты ненавидишь то, что не можешь списать, — поправляет Пэнси, собирая блокнот. — Я ненавижу вас обеих, — уточняет Джини, не поднимая головы. Гермиона закрывает ноутбук и на секунду замирает. Смотрит в окно, там всё ещё серо. В её свитере тепло и безопасно. Завтра нужно будет перечитать всех теоретиков, о которых упоминала Блэк, и ещё тех, о которых не упоминала, на три шага вперёд. Она всегда так делает. Всегда готовится к атаке. Всегда проигрывает. Она не знает, что через восемь часов её комбинезон будет расстегнут до пупка, а рука Беллатрикс Блэк лежать на её бедре, и она не захочет, чтобы эта рука убиралась, никогда.

***

Ночь. 23:47. Промзона на окраине, старая трасса, где когда-то разгружались фуры, а теперь разгружают адреналин. Трека нет на картах, нет в навигаторах, нет в официальных документах. Есть только в памяти тех, кто сюда приезжает. И эти люди привозят с собой самые быстрые машины, самые громкие моторы и самые тёмные тайны. Гермиона переодевается в служебном контейнере, переоборудованном под раздевалку. Здесь пахнет бетонной пылью и дешёвым кофе из автомата. Она не смотрит в зеркало, знает, что выглядит хорошо. Бордовый комбинезон из плотной ткани с кевларовыми вставками, подарок от организатора, который однажды увидел, как Гермиона отбивается от пристававшего гонщика удачно подвернувшейся монтировкой. С тех пор он зовёт её «Красный флаг» и уважает больше, чем любого из пилотов. Комбинезон сидит по фигуре, в отличие от свитера, он подчёркивает каждую линию: плечи, талию, бёдра. Гермиона застёгивает молнию до груди, потом смотрит в мутное стекло контейнера, видит своё отражение и медленно расстёгивает на три сантиметра вниз. Потом ещё на два. Потом проводит пальцем по ложбинке между ключиц, где висит цепочка с маленьким золотым ключом. Этот ключ, единственное, что она носит всегда. Даже днём, под свитером. Никто не знает, от чего он. Это её секрет, который даже Пэнси не выпытала. Волосы распущены, огромная грива, которую она каждый день мучительно закручивает в узел, а ночью выпускает на свободу. Кудри падают на плечи и спину и в темноте они кажутся не каштановыми, а почти чёрными. Гермиона подводит глаза, не сильно, чёрным карандашом по внутренней линии века, и этого хватает, чтобы взгляд стал острым, как у хищницы. Она выходит из контейнера, и Пэнси, которая уже стоит на стартовой вышке, громко свистит. — Грейнджер, у тебя комбинезон на пять размеров меньше, чем твой дневной образ, — кричит она сверху. — Это шизофрения, ты знаешь? — Это работа, — пожимает плечами Гермиона, направляясь к своему месту. Она берёт флаги, два алых полотнища на длинных ручках и встаёт на стартовую линию. Слева от неё Пэнси с такими же флагами, справа ещё одна девушка, но сегодня Гермиона старшая и это значит, что когда обе её флага поднимутся, гонка начнётся. Ночная Пэнси, это что-то, чего дневные студенты никогда не увидят. Её каре становится более свободным, пряди падают на лицо, потому что трек — это ветер, и даже лучшая фиксация не выдерживает. Чёрный комбинезон Пэнси не как у Гермионы, а истинно чёрный, с тонкими лямками, потому что Пэнси не нужно прятаться, ей нужно, чтобы свет прожекторов ложился на её плечи, втягивая взгляды зрителей. Она не расстёгивает молнию, её комбинация открыта изначально, потому что Пэнси считает, что тело — не стыд, а ресурс. Ведь счета и пьющая мать никогда не помогут ей. Она использует этот ресурс как оружие: каждый поворот головы, каждый шаг на вышке это маленькая постановка. Даже ночью, даже на нелегальной гонке, она контролирует образ. Но есть одна деталь, которую никто не видит: на левом запястье Пэнси старая родинка в форме крошечного сердечка. Она ненавидит её и всегда заклеивает пластырем. Днём пластырь телесный, ночью чёрный и никто не спрашивает, почему. — У нас сегодня что-то особенное, — говорит Пэнси в рацию, глядя на выездную прямую. — Организаторы говорят, что будет сюрприз. Для Джини. — Для Джини? — Гермиона поправляет флаги. — Что-то опасное? — Если там не вторая Уизли, то не опасно. Но говорят, что новичок. Девушка. Никто не знает, кто. Гермиона усмехается, обводя взглядом трек. Тяжёлые чёрные «Форды» старых гонщиков, пара «Ягуаров», серебристый «Ниссан», который принадлежит парню по прозвищу Тео, он вечно проигрывает, но приезжает снова и снова, потому что ему нравится нравиться Пэнси. Ночная Пэнси делает вид, что не замечает его взглядов. Потому что так проще, так легче и так не трясет от страха повторить судьбу матери. Дневная Пэнси вообще не знает такого имени. И вот тогда появляется «Пантера». Сначала слышен низкий бас, вибрирующий в бетоне. Все головы поворачиваются на звук. Машина выползает из тени грузового ангара матово-чёрная, без единого блика, будто пожирающая свет. У неё нет номеров, нет опознавательных знаков. Только, если присмотреться, череп размером с монету на капоте, нарисованный так искусно, что он кажется живым. Джини тоже выехала на старт, её красная машина с алым драконом в этот момент выглядит почти детской игрушкой рядом с этой тенью. — Красивая тачка, — Джини высовывается из окна, прищуриваясь. — Жалко будет её разбить. Водительская дверь «Пантеры» открывается. Сначала появляется кроссовок, чёрный, на тонкой подошве, с алым шнурком, завязанным особым узлом. Потом ноги в обтягивающих чёрных леггинсах, потом комбинезон, застёгнутый только на три верхние пуговицы, потому что под ним ничего нет и это видно в вырезе до солнечного сплетения. Потом волосы. Огромная, дышащая копна чёрных кудрей, которые в свете прожекторов отливают синим. Потом лицо. У Гермионы останавливается сердце. Она знает этот профиль. Этот острый нос, эту линию губ, собранных в вечную усмешку. Она знает эти глаза, сейчас широко распахнутые, с горячим азартом, но завтра в 10:15 они снова станут ледяными бритвами. — Нет, — шепчет Гермиона громче, чем планировала. Рядом Пэнси издаёт звук, похожий на сдавленный писк. Джини не понимает сразу. Она видит только соперницу. Высокую, стройную, с распущенными волосами и опасной улыбкой. Джини не носит очки и на треке всё выглядит иначе. Но когда Блэк поворачивается в профиль, когда свет падает на её скулы и подбородок, Джини вдруг замирает. Её мозг обрабатывает информацию с задержкой, как старый компьютер. — Нет, — говорит Джини тихо. А потом громче, высовываясь из машины почти по пояс: — НЕТ, БЛЭК, ЭТО ВЫ?! Беллатрикс Блэк медленно поворачивается и на её лице появляется выражение, не предназначенное для лекций. Это выражение человека, который нашёл себе развлечение на вечер. — Уизли, — она наклоняет голову, и кудри падают на лицо, делая её похожей на древнюю фурию. — Я же говорила, что списывать у Роббинсона бесполезно. У него у самого двойки. — Вы… вы гоняете?! — голос Джини прыгает на октаву вверх. — Я много чего делаю, Уизли, что не входит в учебный план, — усмехается Блэк. — Вопрос в том, готова ли ты проиграть? — Я не проигрываю, — Джини сжимает руль, в глазах огонь. — Посмотрим. Организатор трека, грузный мужчина в кожаном жилете по кличке Пэдди, подходит к Блэк с планшетом. — Блэк, у тебя второго штурмана нет. По правилам не можем допустить. Блэк не смотрит на него. Она смотрит на стартовую линию. На Гермиону. — Второй штурман у меня есть, — говорит она спокойно. — Гермиона, прыгай. Три секунд тишины. Ветер колышет флаги в руках Гермионы, и они бьют её по ногам, как алые языки пламени. — Что? — голос Гермионы срывается, потому что это слишком, чтобы Блэк здесь, на её территории, звала её по имени. — Ты глухая? Я сказала, прыгай в машину. Гонка состоится в любом случае, а у тебя, по крайней мере, есть мозг. Паркинсон справится с флагами одна, она же у нас перфекционистка, хоть раз сможет быть полезной. — Блэк уже открывает переднюю дверцу «Пантеры». — Давай, Грейнджер. Это не лекция. Здесь можно ошибаться. Гермиона смотрит на Пэнси. Та на вышке, бледная, с поджатыми губами. Только что Блэк назвала её «полезной» и это было хуже, чем любой сарказм на паре. Но Пэнси кивает. Один раз. Жёстко. Потому что она не покажет Блэк, что ей больно. Потому что Пэнси Паркинсон умеет проигрывать только с достоинством. — Я передаю флаги, — говорит Гермиона, подходя к вышке. — Ты справишься. — Я всегда справляюсь, — цедит Пэнси, забирая флаги. И вдруг тише, когда их лица почти соприкасаются: — Грейнджер, будь осторожна. Она… — Кто? — усмехается Гермиона. — Беллатрикс Блэк? Та, чьих лекций мы боимся как огня? — Именно, — серьёзно говорит Пэнси. — Потому что с ней ты рискуешь не только шеей. Гермиона идёт к «Пантере». Каждый шаг как по раскалённому асфальту. Она чувствует, как взгляды гонщиков, механиков, зрителей, человек тридцать, впиваются в неё. Никто не знает, кто она днём. Для них она — Красный Флаг, лучшая на старте, девушка с бордовым комбинезоном и цепочкой на голой шее. Но Блэк знает. И сейчас, когда Гермиона садится на пассажирское сиденье, на ощупь находит ремень безопасности и пристёгивается, она видит, как Блэк смотрит на неё и в этом взгляде нет презрения. Там — любопытство. И предвкушение. — Вы не победите, — говорит Гермиона, когда мотор заводится, и басы разрывают тишину. — Я никогда не выигрываю, — отвечает Блэк, переключая скорость. — Я забираю то, что хочу, другим способом. — И что вы хотите сегодня? Блэк улыбается, так, как не улыбается на лекциях. Открыто, по-настоящему, почти по-человечески. — Увижу на финише, Грейнджер. Пэнси поднимает флаги. Вся толпа замирает. Джини в своей красной машине переводит дух, закрывает глаза на секунду, открывает и смотрит только на дорогу. Блэк левой рукой сжимает руль, правой приборную панель. Гермиона чувствует, как дрожит машина, не от страха, от силы. Три сотни лошадей, запертых под капотом, хотят вырваться. — Грейнджер, — говорит Блэк, не поворачивая головы. — Держись. Флаги опускаются. Гермиона забывает, что она студентка. Забывает учебники, забывает мышиный свитер, забывает, как боится ответить неправильно. В реве мотора, в толчке ускорения, когда её тело вдавливает в сиденье, а мир за окном превращается в размытый поток света и тьмы, она становится тем, кем всегда хотела быть. Свободной. Блэк ведёт машину с жестокой грацией. Каждое движение выверенное, экономичное, без лишних жестов. Правой рукой она переключает передачи не глядя, на ощупь, знает вае наизусть. Левой поворачивает руль, и Гермиона чувствует, как машина слушается её, как живое существо. В первом повороте, крутом левом, где даже Джини обычно сбрасывает скорость, Блэк не тормозит. Она входит в него на пределе, и Гермиона вскрикивает, потому что ограждение проносится в сантиметре. — Кричи громче, — командует Блэк. — Я люблю, когда кричат. — Я не… Гермиона не успевает договорить, второй поворот, правый, с обратным наклоном, и машину заносит, но Блэк ловит занос одним движением, будто танцует. — Хорошая девочка, — цедит Блэк, и от этих слов у Гермионы что-то переворачивается в груди. Джини впереди, её красная машина видна через лобовое стекло, как пятно крови. Она тоже едет агрессивно, дерзко, но Блэк спокойна. Слишком спокойна. — Почему вы не обгоняете? — кричит Гермиона, ветер срывает слова. — Потому что гонка — это не всегда про то, чтобы быть первым, — отвечает Блэк. И её правая рука в этот момент соскальзывает с рычага переключения передач и ложится на ногу Гермионы. Через ткань комбинезона Гермиона чувствует жар, комбинезон тонкий, и это почти кожа к коже. — Что вы делаете? — Гермиона не отводит ногу. — Держу руль, — спокойно отвечает Блэк. Руль она держит левой рукой, так же уверенно, как двумя. — Вы дразните меня! — А ты только заметила? Прямой участок. Двести двадцать километров в час. Рука Блэк медленно, почти небрежно скользит выше, по бедру, по боку и останавливается на талии. Гермиона вдыхает так резко, будто ныряет в холодную воду. Сердце колотится где-то в горле, и это не от скорости. — Смотри на дорогу, — советует Блэк, хотя сама смотрит на профиль Гермионы. — Мы можем врезаться. — Вы ведёте. — Веду. А ты думай о чём-нибудь приятном. Гермиона расстёгивает комбинезон. Она не планировала это, просто рука сама тянет молнию вниз, на два пальца, на три, на пять. Ткань расходится, обнажая тонкую майку, под которой угадывается грудь без бюстгальтера, она никогда не носит бюстгальтер под комбинезоном, потому что это убивает свободу. Блэк поворачивает голову быстро, и если бы не опыт, они бы вылетели с трассы. Смотрит на открытую кожу, на цепочку, которая теперь лежит не на ключицах, а спускается ниже. — О, — тихо говорит Блэк. — Грейнджер, вы разбиваете мне сердце. — Я не верю, что оно у вас есть, — выдыхает Гермиона, и в первый раз в жизни не боится дерзить преподавателю. Блэк смеётся от души, так, что слышно даже сквозь шум мотора. И входит в следующий поворот одной рукой, второй всё ещё сжимая талию Гермионы, так близко к груди, что это граничит с безумием. Финиш они пересекают вторыми. Джини обходит их на последней прямой, выжав из красной машины что-то, чего никто не ожидал, даже сама Джини. Она пересекает черту, вылетает из машины, вскакивает на капот и орёт что-то победное, но слов не слышно, всё заглушает рёв толпы и гул моторов. «Пантера» замирает в десяти метрах от финиша. Блэк глушит двигатель, откидывается на спинку сиденья и поворачивается к Гермионе. — Ты представляешь, — говорит она, и с «вы» переходит на «ты» и это важнее любой победы, — как я хотела, чтобы эта гонка никогда не кончалась? — Она кончилась твоим поражением, — тихо отвечает Гермиона, и сама замечает, что тоже перешла на «ты». Это скользко, это опасно, это пахнет той свободой, от которой у неё кружится голова. Блэк не отвечает. Вместо этого она заводит мотор, «Пантера» оживает с глухим рыком и выруливает с финишной прямой, но не обратно на трек, а в сторону, в темноту, к съезду, которого Гермиона раньше не замечала. Гравий хрустит под колёсами, прожекторы трека быстро остаются позади и вот они уже на глухой грунтовой дороге, огибающей промзону. Ни фонарей. Ни машин. Только луна в рваных облаках и тишина, которая после грохота мотора кажется неестественной. Блэк глушит двигатель. Свет гаснет. В салоне полная, почти осязаемая тьма. — Что мы здесь делаем? — голос Гермионы звучит хрипло, и она ненавидит себя за то, как этот хрип выдаёт её. — Я хочу кое-что проверить, — говорит Блэк, отстёгивая ремень безопасности. Металлический щелчок разрезает тишину. — Ты когда-нибудь целовалась после гонки, Грейнджер? — Нет. Я вообще… я никогда… — Никогда — скучное слово. Давай заменим его на впервые, м? Блэк перегибается через центральную консоль и в темноте Гермиона сначала чувствует только её дыхание, горячее, с лёгкой горчинкой кофе и табака. Потом пальцы, Блэк проводит тыльной стороной ладони по её щеке, по шее, спускается к ключицам, к тому месту, где комбинезон расстёгнут и цепочка с ключом лежит на голой коже. — Ты дрожишь, — замечает Блэк. — Холодно? — Нет. — Адреналин? — Да. — Это пройдёт. Не переживай. — Я не переживаю. Я… Гермиона не договаривает, потому что губы Блэк накрывают её рот жёстко, требовательно, без намёка на нежность. Это поцелуй человека, который берёт, а не просит. Блэк кусает её нижнюю губу и Гермиона вскрикивает от неожиданности и боли, смешанной с чем-то таким острым, что у неё темнеет перед глазами. Она вцепляется руками в комбинезон Блэк, находит молнию и тянет вниз, не видя, а просто на ощупь. Ткань расходится, и под ней, горячая кожа. — Торопишься, — усмехается Блэк, отрываясь от её губ ровно настолько, чтобы прошептать это в уголок рта. — Я не люблю ждать. — Умница. Руки Блэк скользят вниз, расстёгивают комбинезон Гермионы до конца, стягивают его с плеч. Холодный воздух касается груди, и Гермиона понимает, что осталась только в тонкой майке и трусах. Но Блэк не даёт ей времени замерзнуть или застесняться, она наклоняется и проводит языком по ложбинке между грудей, туда, где висит ключ, берёт его в губы, тянет, и металл холодит разгорячённую кожу. — Это что? — спрашивает Блэк, выпуская ключ. — Секрет. — Расскажешь когда-нибудь? — Если заслужишь. Блэк поднимает голову, и даже в темноте Гермиона видит блеск её глаз, хищный, голодный, нечитаемый. — Осторожнее с обещаниями, Грейнджер. Я очень хорошо умею заслуживать. Она перебирается через консоль грациозно, как кошка и оказывается сверху, прижимая Гермиону к пассажирскому сиденью. Их тела соприкасаются через тонкие слои ткани, и Гермиона чувствует каждую линию Блэк: бёдра, грудь, твёрдый край расстёгнутого комбинезона, который съехал на талию. Она запускает пальцы в чёрные кудри, такие же, как днём, но днём они спрятаны в ненавистный пучок, а сейчас падают на лицо, щекочут щёки, пахнут дымом и чем-то сладким, неуловимым. — Скажи, — шепчет Блэк, опускаясь к её шее, — скажи, что хочешь этого. Не молчи. — Хочу, — выдыхает Гермиона, запрокидывая голову. — Боже, хочу. — Вот и хорошо. Руль упирается Блэк в бок, но она не обращает внимания, её руки заняты, они изучают тело Гермионы, не торопясь, со знанием дела, как будто она делала это тысячу раз, хотя на самом деле они впервые касаются друг друга без одежды. Гермиона стонет, когда Блэк сжимает её грудь, проводит большим пальцем по соску, наклоняется и берёт его в рот. Язык, горячий, влажный и ритмичный, сводит с ума. Гермиона вцепляется в плечи Блэк, оставляя красные полосы, и не может сдержать всхлипа, громкого, почти неприличного в этой вакуумной тишине. — Тише, — мурлычет Блэк, не отрываясь от её груди. — Если ты будешь так кричать, нас услышат даже на треке. А я не хочу делиться. — Тогда… тогда делай что-нибудь, чтобы я замолчала. — О, это я умею. Рука Блэк скользит вниз, под резинку трусов, и когда её пальцы касаются самого чувствительного места, Гермиона сжимает зубы так сильно, что чувствует привкус крови на языке. Но это не помогает, она всё равно издаёт звук, похожий на мяуканье и Блэк усмехается прямо ей в шею. — Трогательная попытка, Грейнджер. Но я же вижу тебя насквозь. Всегда видела. — Ты меня… ты меня не знаешь, — выдыхает Гермиона, хотя это ложь, и они обе это знают. — Я знаю, что ты просыпаешься в три ночи и перечитываешь свои конспекты, потому что боишься, что где-то ошиблась. Я знаю, что ты носишь этот ключ, потому что он от чего-то очень важного и ты боишься это потерять. Я знаю, что под свитером ты прячешь не только футболку с динозавром, хотя это мило, я ставлю тебе плюс за скрытую иронию, но и то, что ты считаешь себя недостойной показывать. Пальцы Блэк двигаются внутри неё медленно, дразняще, и Гермиона сходит с ума от этого темпа, слишком медленного, слишком осознанного. — Я знаю, — продолжает Блэк, ускоряясь, — что ты хочешь быть идеальной. И я знаю, что впервые за долгое время ты сейчас не думаешь о том, чтобы быть идеальной. Ты просто чувствуешь. Гермиона изгибается дугой, когда оргазм накрывает её, неожиданно, как тот поворот на треке, когда Блэк удерживала руль одной рукой. Она впивается ногтями в спинку сиденья, кусает губу до крови и издаёт приглушённый, долгий стон, который теряется в тесноте салона. Блэк ждёт, пока её тело перестанет дрожать, потом медленно убирает руку и облизывает пальцы. — Ты понимаешь, — говорит Блэк спокойно, будто они только что обсуждали кризисные коммуникации, — что это ничего не значит? Гермиона всё ещё тяжело дышит, глядя в потолок «Пантеры». — Что ты имеешь в виду? — Это адреналин, Грейнджер. Гонка, скорость, риск, мозг вырабатывает дофамин, кортизол, окситоцин. Ты думаешь, что хочешь меня, а на самом деле хочешь дозу. И я хочу ту же самую дозу. Это не любовь. Это не симпатия. Это химия. — Химия, — повторяет Гермиона, пробуя слово на вкус. Оно горьковатое, как тот самый кофе, который пьёт Блэк по утрам. — Только химия. — Блэк откидывается на водительское сиденье, поправляя комбинезон, который съехал почти до пояса. Её грудь всё ещё открыта, и Гермиона смотрит на неё, как заворожённая. — Поэтому мы сделаем так. Это было здесь и сейчас. Это не повторится. Мы проснёмся завтра, я в своей квартире, ты у своих конспектов и сделаем вид, что ничего не было. На лекциях ты будешь ненавидеть меня. Я буду унижать тебя при каждой возможности. И никто никогда не узнает, что между нами что-то было. Договорились? Гермиона молчит. Её мозг, этот вечно работающий, вечно анализирующий механизм, лихорадочно перебирает варианты. Согласиться разумно. Согласиться безопасно. Согласиться значит вернуться в свой серый свитер и забыть, как пахнет кожа салона «Пантеры» и как ощущаются губы Блэк на шее. — Договорились, — говорит она. Слово падает в тишину, как камень в колодец. — Повтори, — требует Блэк. — Я сказала, договорились. — И что это было? — Случайность. Просто адреналин. — Хорошая девочка. — Блэк заводит мотор и «Пантера» снова рычит, выруливая на дорогу обратно к треку. — Вытирай лицо, — бросает она, не глядя. — У тебя помада размазана. Уизли не должна ничего заподозрить. Гермиона проводит рукой по губам, пальцы пачкаются в тёмно-вишнёвом. — Дай салфетку, — просит она. — В бардачке. Она открывает бардачок и там, среди каких-то бумаг, зажигалки, пачки «Парламента», видит маленькую фотографию. Чёрно-белую. Молодая Беллатрикс Блэк, с распущенными кудрями, в гоночном комбинезоне, обнимает какую-то другую девушку. Они смеются. Выглядят счастливыми. Гермиона закрывает бардачок и не задаёт вопросов. Это не её история. Это просто адреналин. Когда они возвращаются на трек, Джини уже спрыгнула с капота и стоит, уперев руки в бока, вся красная от возбуждения и победы. — Где вы были? — орёт она. — Я уже хотела отправлять поисковую группу! — Грейнджер плохо себя чувствовала, — спокойно врёт Блэк, выходя из машины. — Последствия перегрузок. Я отвезла её подышать воздухом. Гермиона выходит следом, стараясь не покачиваться на негнущихся ногах. Комбинезон снова застёгнут, волосы кое-как приглажены, но она чувствует, что всё написано у неё на лице. Пэнси смотрит на неё долгим, пронзительным взглядом. С вышки, наверное, было видно, как «Пантера» съехала с трассы. Но Пэнси ничего не говорит. Она просто поджимает губы, кивает самой себе и отворачивается. — Я забираю её как приз, — объявляет Блэк, махнув рукой в сторону Гермионы, но теперь в её голосе больше игры, чем правды. Они уже договорились. Это была случайность. — Ты не возражаешь, Уизли? — Забирайте, — Джини пожимает плечами, всё ещё сияя от победы. — Мне нужен кубок, а не морально уставшая подруга. Блэк садится за руль. Гермиона не глядя на неё, на пассажирское сиденье. Когда машина выезжает с трека, в салоне снова повисает тишина. — Ты не будешь спать сегодня, я права? — нарушает молчание Блэк. — Нет, — честно отвечает Гермиона. — И я не буду. Поэтому, когда завтра на моей лекции ты будешь выглядеть как зомби, не обижайся на двойку. — Я всегда выгляжу как зомби на твоих лекциях. Ты просто замечаешь это только сейчас. Блэк коротко усмехается. — Ты невыносима, Грейнджер. — Взаимно. Они останавливаются через квартал от общежития Гермионы, не перед самым входом, чтобы никто не увидел. — Вот, — говорит Блэк, кивая на дверь. — Твоя остановка. Гермиона берётся за ручку, но не открывает. Медлит. — Мы ведь правда сделаем вид, что ничего не было? — спрашивает она, не глядя. — Мы ведь уже договорились, — голос Блэк звучит ровно, но в нём нет прежней уверенности. Или Гермионе только кажется? — Да. Договорились. Она открывает дверь, выходит на пустынную улицу. «Пантера» не уезжает, стоит с работающим мотором, чёрная тень в свете единственного фонаря. Гермиона делает три шага к общежитию. — Грейнджер, — раздаётся из открытого окна. Она оборачивается. Блэк смотрит на неё и в этом взгляде нет ничего от лекционной бритвы. — Завтра на паре, — говорит Блэк, и её голос чуть-чуть, самую малость, дрожит, — ты сядешь не на третью парту. Ты сядешь на первую. Прямо перед кафедрой. — Зачем? — удивлённо спрашивает Гермиона. — Чтобы я могла на тебя смотреть. Блэк резко нажимает на газ и «Пантера» уносится в ночь, оставляя после себя запах жжёной резины и обещание, которое обе они поклялись не замечать. Гермиона стоит посреди улицы, сжимая в кармане ключ, тот самый, который ещё полчаса назад Блэк держала в губах. — Просто адреналин, — шепчет она себе под нос. — Случайность. Единственный раз. Она почти верит в это. В общежитии она проходит мимо зеркала в прихожей и замечает на шее тёмное пятно, засос, который не объяснишь никаким учебником по связям с общественностью. Гермиона трогает его пальцами и улыбается. Завтра она наденет свитер с высоким горлом. И сядет на первую парту. Ровно в 10:15.

***

Четыре дня спустя. 01:47. Гермиона не спит. Она не спала каждую ночь после той гонки. Каждую ночь она лежала в своей узкой кровати в общежитии, смотрела в потолок и прокручивала в голове один и тот же фильм: «Пантера», обочина, пальцы Блэк, её голос, шепчущий «просто химия». Она убедила себя, что это правда. Что это была случайность. Что адреналин закончился и поэтому на следующий день на лекции, когда Блэк вошла в аудиторию в своём идеальном костюме и с идеальным пучком, Гермиона почувствовала… ничего. Ничего, кроме сухости во рту. Ничего, кроме того, как её сердце пропустило удар, когда Блэк прошла мимо её первой парты, да, она села на первую, как и было обещано и не взглянула на неё. Вообще. Ноль внимания. Ноль намёка. Ни лишней секунды взгляда, ни случайного прикосновения, ни той усмешки, которая предназначена только для них двоих. Гермиона была благодарна. И раздавлена. И зла. И ещё сто раз благодарна. Она дала себе слово: никакого Блэк. Ни ночью, ни днём. Ни в мыслях, ни в мечтах. Это был один раз. Только адреналин. Только риск. Только ошибка. Поэтому когда в 01:47 её телефон завибрировал на тумбочке, Гермиона не посмотрела. Она твёрдо решила не смотреть. Она закрыла глаза и представила, что спит. Телефон завибрировал снова. И снова. На четвёртый раз она схватила его, как наркоман дозу. «Блэк 🤡»: Спускайся. «Блэк 🤡»: Парковка за твоим общежитием. Жду пять минут. Потом уезжаю. Она должна была удалить сообщение. Должна была перевернуться на другой бок и сделать вид, что ничего не было. Она же дала себе слово. Дала слово себе, а Гермиона Грейнджер никогда не нарушала обещаний, данных себе. Это было единственное, что держало её в порядке. Она натянула джинсы. Потом сняла их. Надела пижамные шорты, короткие, тёмно-синие, те, в которых обычно спала. Сверху старую растянутую футболку без белья, потому что какой смысл надевать лифчик в два часа ночи, если ты идёшь… Она не знала. Она не хотела знать. Пэнси спала на соседней кровати, свернувшись калачиком, с телефоном в руке, видимо, уснула за просмотром чего-то. Джини ночевала у своих родителей, так что в коридоре было пусто. Парковка за общежитием, асфальтовая площадка, на которой днём парковались преподаватели, а ночью царила пустота. И в этой пустоте стояла ее машина. Матово-чёрная, без единого блика, с работающим мотором, низкий, утробный звук, от которого у Гермионы перехватило дыхание. Она знала эту машину. Знала каждую царапину на капоте, знала запах салона, знала, как скрипит пассажирское сиденье, если на него резко сесть. Дверь открылась до того, как Гермиона подошла. — Садись, — голос Блэк из темноты салона, хриплый, сонный, совершенно не похожий на тот, что звучал в аудитории. Гермиона села. Захлопнула дверь. И только тогда повернулась. Блэк была в домашнем костюме. Гермиона никогда не видела её в домашнем. Мягкие чёрные штаны, свободная серая футболка с вырезом, открывающим ключицы, никакого макияжа, лицо бледное, под глазами тени, волосы собраны в низкий, небрежный пучок, из которого выбилось несколько кудрей. Она выглядела… почти нормальной. Почему-то это было страшнее, чем костюм и туфли на каблуках. — Ты пишешь мне в два ночи, — сказала Гермиона, и голос её не дрожал. — После того, как мы договорились, что это была случайность? — А ты садишься в мою машину, — парировала Блэк, — Разве случайность делает так? — Я не знаю, что я делаю. Зачем ты написала? Блэк не ответила. Она смотрела на Гермиону, на её пижамные шорты, на голые ноги, на футболку, под которой угадывалась грудь без бюстгальтера, на то, как свет от приборной панели ложится на её шею, где до сих пор едва заметно желтел след от того первого засоса. — Ты вышла без лифчика, — заметила Блэк. — Я спала. Я не ждала, что ты напишешь. Я поклялась себе не отвечать. — И всё же ты здесь? — И всё же я здесь. Повисла тишина. Гул мотора. Дыхание. Гермиона слышала, как бьётся её собственное сердце, слишком громко, слишком предательски. — Я не могла уснуть, — сказала Блэк вдруг, глядя не на Гермиону, а на лобовое стекло. — Четыре ночи. Я не спала четыре ночи. Я думала, что если загрузить себя работой, проверкой курсовых, составлением новых тестов — это пройдёт. Но оно не проходит. — Что «оно»? — Ты. Твой запах в моей машине. Я проветривала три дня, а он всё равно там. Твои волосы на пассажирском сиденье, я нашла один, длинный, рыжеватый, и не смогла его выбросить. Он лежит у меня в бардачке. В бардачке, Грейнджер. Я храню твой волос, как какая-то больная девочка-подросток. Гермиона не знала, что на это сказать. Горло сдавило, то ли от смеха, то ли от чего-то совсем другого. — Ты сказала, что это просто адреналин, — напомнила она. — Я соврала. — Ты сказала, что это только один раз. — Я соврала дважды. — Ты сказала, что мы сделаем вид, что ничего не было. — Грейнджер, — Блэк повернулась к ней и в её глазах, при свете приборной панели, горело что-то, что Гермиона никогда там не видела. Не цинизм. Не сарказм. Не ледяное превосходство. А что-то тёмное, голодное, отчаянное. — Заткнись. Пожалуйста. Заткнись и поцелуй меня. Гермиона не стала спорить. Она перегнулась через центральную консоль и поцеловала сама, впервые не Блэк её, а она Блэк. Её губы пахли зубной пастой: мятной, свежей, как будто она чистила зубы, собираясь ложиться спать, но вместо этого села в машину и поехала через весь город к общежитию своей студентки. Это осознание ударило Гермионе в голову сильнее любого виски. — Ты приехала ко мне, — прошептала она в поцелуй. — Ты приехала ко мне посреди ночи. — Не строй из этого драму, — выдохнула Блэк. — Я просто не могла уснуть. — И ты подумала: «О, дай-ка я разбужу свою студентку и вытащу её на парковку в два часа ночи, чтобы посмотреть, придет ли она в пижаме без белья»? — Именно. — И что, приехала? — Приехала. Садись ко мне на колени. Это было неудобно, перебираться через консоль в тесном салоне, путаясь в собственных шортах и вязаных штанах Блэк. Гермиона ударилась коленом о руль, выругалась сквозь смех и Блэк вдруг засмеялась, громко, настояще, так, что слёзы выступили на глазах. Гермиона замерла, глядя на неё. В этом смехе не было ничего от Беллатрикс Блэк, преподавателя с ледяными глазами. Это была просто женщина, которая не спала четыре ночи из-за того, что поцеловала свою студентку на обочине. — Ты красивая, когда смеёшься, — сказала Гермиона. Блэк перестала смеяться. — Не говори таких вещей, — тихо сказала она. — Почему? — Потому что я могу к ним привыкнуть. Гермиона наконец перебралась. Она сидела на коленях Блэк, лицом к лицу, её голые ноги обхватывали бёдра преподавательницы, руки лежали на её плечах. Футболка задралась, открывая полоску живота. Шорты, тонкие, летние, почти ничего не скрывали. — Четыре ночи, — повторила Гермиона, глядя ей в глаза. — Ты не спала из-за меня. — Из-за адреналина, — поправила Блэк, но голос её дрогнул. — А сейчас? Сейчас тоже адреналин? Блэк не ответила. Вместо этого она запустила руки под футболку Гермионы, провела ладонями по её спине, от лопаток до поясницы и притянула ближе. Их груди соприкоснулись через тонкую ткань, и Гермиона почувствовала, как напряглись соски Блэк через её домашнюю футболку. — Я хочу тебя, — сказала Блэк, и это прозвучало не как признание, а как приговор. — Я хочу тебя и я ненавижу себя за это. Ты моя студентка. Ты носишь эти ужасные свитера. Ты отвечаешь на моих лекциях так, будто от этого зависит твоя жизнь. Ты слишком умная, слишком амбициозная, слишком молодая и я хочу тебя так, что у меня болят зубы. — У тебя болят зубы? — Фигурально выражаясь. — Очень романтично. — Грейнджер. — Что? — Заткнись и сними с меня футболку. Гермиона стянула серую футболку через голову Блэк и под ней не оказалось ничего. Только бледная кожа, твёрдые соски, Гермиона смотрела на неё, не дыша. — Ты тоже без белья, — заметила она. — Дома я всегда без белья, — пожала плечами Блэк. — А ты, как я вижу, тоже. — Я спала. — Ты уже говорила. — Потому что это правда. Это ничего не значит. — Конечно, ничего, — Блэк взяла её за затылок, притянула к своей груди, и Гермиона, не раздумывая, взяла сосок в рот. Блэк выгнулась дугой, ударившись головой, но не издала ни звука. Только сжала пальцами волосы Гермионы, направляя, задавая ритм. Салон «Пантеры» нагревался. Окна запотели. Внутри было тесно, жарко, пахло потом, адреналином и чем-то сладким, возможно, тем шоколадом, который Блэк ела вчера, проверяя курсовые. Гермиона провела языком по груди Блэк, от соска до ложбинки, потом поднялась к шее, поцеловала пульсирующую жилку на тонкой шее и Блэк впервые всхлипнула. Тихо, почти неслышно, но Гермиона услышала. — Ты тоже издаёшь звуки, — прошептала она. — Только под страхом смерти. — Я никому не скажу. — Я тебя убью, если скажешь. — Тогда не буду. Гермиона скользнула руками вниз, по животу Блэк, мягкой ткани штанов, нащупала резинку и замерла. — Можно? — спросила она, и это был самый несексуальный вопрос в истории, но Блэк почему-то посмотрела на неё так, будто Гермиона только что прочитала лучшее стихотворение на свете. — Да, — выдохнула Блэк. — Давно можно. Всё можно. Просто делай. Гермиона запустила руку в штаны Блэк. И обнаружила, что та уже мокрая, настолько, что у Гермионы перехватило дыхание от осознания того, как сильно Блэк её хотела. Как долго ждала. Как четыре ночи не спала, думая о ней. — Это из-за меня? — спросила Гермиона, едва шевеля пальцами внутри неё. — Не строй из себя невинность, Грейнджер, — простонала Блэк, закусывая губу. — Ты знаешь, что из-за тебя. — Скажи это. — Я не буду… — Скажи. Пальцы Гермионы двигались медленно, мучительно медленно, так же, как Блэк учила её в прошлый раз, но теперь она меняла роли. Блэк вцепилась в её плечи, царапая кожу ногтями, и прошептала в губы: — Это из-за тебя. Из-за тебя, идиотка. Всё из-за тебя. Гермиона ускорилась. Она изучила тело Блэк за те несколько минут, что они были вот так, поняла, где нажимать сильнее, где круговыми движениями, где добавить второй палец. Блэк стонала, по-настоящему, громко, не стесняясь и Гермиона поймала себя на мысли, что этот звук она запомнит навсегда. Лучше любой лекции. Лучше любой гонки. — Грейнджер, я… — выдохнула Блэк. — Знаю. Я чувствую. Давай. Оргазм накрыл Блэк как тот самый поворот на трассе, внезапно, жёстко, вышибая воздух из лёгких. Она выгнулась, прижимая Гермиону к себе так сильно, что трудно было дышать, и замерла на несколько секунд, дрожа всем телом. Потом обмякла, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. — Чёрт, — прошептала она. — Чёрт, чёрт, чёрт. — Хорошее «чёрт»? — Лучшее «чёрт» в моей жизни. Не говори никому. Гермиона вытащила руку, не зная, куда её деть. Блэк, не открывая глаз, потянулась в бардачок, достала пачку влажных салфеток и молча протянула ей. Этот жест, такой обыденный, такой бытовой, вдруг сделал всё происходящее невероятно реальным. Гермиона вытерла пальцы, потом, о чём она даже не подумала бы ещё полчаса назад, помогла Блэк привести себя в порядок. Молча. Почти нежно. — Значит, адреналин? — спросила Гермиона, когда они сидели рядом, обе растрёпанные, в спущенных одеждах, глядя на запотевшее лобовое стекло. — Или мы всё-таки идём к сексу без обязательств? Потому что я уже сбилась со счёта. Блэк открыла глаза. Посмотрела на неё долгим, непроницаемым взглядом. — Ты хочешь, чтобы я поставила этому название? — спросила она. — Серьёзно? Ты моя студентка. Я твой преподаватель. Мы только что занимались сексом в моей машине на парковке твоего общежития в два часа ночи. В этой ситуации нет названия, Грейнджер. Есть только очень плохая идея, которую мы оба почему-то не можем остановить. — Так это плохая идея? — Худшая в моей жизни. — И ты хочешь её повторить? Блэк молчала долго. Так долго, что Гермиона уже пожалела о вопросе. — Я хочу есть, — сказала наконец Блэк. — Чёрт с ним. Поехали в макдональдс. — Что? — Ты не слышала? Я сказала, поехали в макдональдс. Круглосуточный, через пару кварталов. Я хочу картошку фри и яблочный пирог, а ты хочешь перестать задавать мне неудобные вопросы. Идеальный компромисс. Она завела мотор, даже не глядя на Гермиону, и «Пантера» выехала с парковки, разбрызгивая лужи. Макдональдс в три часа ночи это особый мир. Нет очередей, тусклый свет, пара грустных посетителей, которые смотрят в одну точку. Блэк заказала два больших картофеля фри, два яблочных пирога, два молочных коктейля и гамбургер, для Гермионы, потому что «ты тощая, Грейнджер, твои конспекты тяжелее тебя». Они сидели в «Пантере» на парковке фастфуда, ели картошку и молчали. Это было странно, сидеть вот так, без игры, без подколов, без сарказма. Блэк макала картошку в молочный коктейль, Гермиона не знала, что взрослые люди так делают, и заворожённо смотрела. — Что? — спросила Блэк с набитым ртом. — Это вкусно. — Я не сужу. — Судишь. Ты вся одно сплошное суждение. Кластер невысказанного осуждения в форме девушки. — Это был комплимент? — Не знаю. Я сама не поняла, что сказала. Я четыре ночи не спала, Грейнджер. Мои когнитивные способности сейчас на уровне твоей подруги Уизли. — Джини бы это обидело. — Джини слишком глупа, чтобы обижаться. Она скорее всего вообще не заметит. Гермиона засмеялась, негромко, почти про себя, но Блэк услышала. — Ты смеёшься, — заметила она. — Ты тоже смеялась, когда я ударилась о руль. — Я не смеялась. Я издавала звук, похожий на смех, под давлением обстоятельств. — Блэк, ты можешь просто признать, что тебе со мной хорошо? — Нет. Не могу. Это будет означать, что я могу к тебе привыкнуть, а этого нельзя допустить. — Почему? — Потому что я твой преподаватель, Грейнджер. Потому что у меня есть учёная степень, а у тебя студенческий билет. Потому что разница в возрасте. Потому что я циничная, старая карга, которая не умеет любить, а ты… — Что я? — Ты ещё умеешь. И ты это делаешь неправильно. Выбрала не того человека. Гермиона откусила кусочек яблочного пирога. Он был горячим и сладким, и почему-то от него хотелось плакать. — А кто сказал, что я хочу тебя любить? — спросила она. — Может, я просто хочу секс в машине и картошку фри в три ночи? Блэк посмотрела на неё, пристально, изучающе. — Ты врёшь, — сказала она. — Ты тоже. Они доели картошку в тишине. В какой-то момент Блэк включила радио, тихая джазовая станция, из динамиков лился саксофон. Гермиона смотрела, как розовеет горизонт за стеклом «Пантеры». Рассвет наступал медленно, нехотя, размазывая по небу акварельные полосы. — Мне пора, — сказала Гермиона. — Знаю. Блэк выехала с парковки и через пять минут уже парковалась всё на той же парковке за общежитием. Те же фонари, тот же асфальт, та же тишина, только небо теперь было не чёрным, а сиреневым. Гермиона не выходила. Сидела, сжимая в руках пустой стакан из-под коктейля. — Это была случайность? — спросила она. — Нет, — ответила Блэк. — Это было повторение ошибки. — И что мы будем делать? — Делать вид, что ничего не случилось. Как в прошлый раз. Я буду унижать тебя на лекциях. Ты будешь делать вид, что тебе всё равно. Ты наденешь свой уродливый свитер, кстати, почему на тебе сегодня не свитер? — Потому что я в пижаме. — Оправдание. — Ты тоже в пижаме. Ты приехала за мной в пижаме, Блэк. — Это были просто удобные штаны. — С завязочками. Домашние штаны с завязочками. Ты их завязываешь бантиком! — Грейнджер, выходи из машины, пока я не передумала и не отвезла тебя обратно в макдональдс за добавкой. Гермиона вышла. Сделала два шага и обернулась. — Блэк, — сказала она. — Это ничего не значит, да? Блэк смотрела на неё через открытое окно. Её лицо в свете утра, бледное, без макияжа, с припухшими от поцелуев губами, было самым красивым, что Гермиона когда-либо видела. — Ничего, — сказала Блэк. — Правда. Абсолютно ничего. Просто адреналин. Просто странная ночь. Просто… не спи на моей лекции, Грейнджер. Я и так слишком к тебе снисходительна. «Пантера» уехала. Красные тормозные огни сверкнули на повороте и исчезли. Гермиона постояла на парковке, чувствуя, как рассветный ветер холодит голые ноги. Запах картошки фри въелся в её волосы. На шее новый засос, ярче предыдущего. В голове её голос: «Ничего. Это ничего не значит». Она улыбнулась и пошла в общежитие. И уже в дверях достала телефон и набрала сообщение: «В следующий раз бери шоколадный молочный коктейль. Ванильный для слабаков.» Ответ пришёл, когда она заходила в комнату. Пэнси всё ещё спала, Джини не вернулась. Телефон завибрировал один раз. «Спи, Грейнджер. Завтра социология. Будешь выглядеть как зомби, поставишь под удар свою пятёрку.» Гермиона легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Ей снилась чёрная «Пантера», картошка фри и почему-то пучок Беллатрикс Блэк, который наконец-то рассыпался на сотню чёрных кудрей. Проснулась она за десять минут до лекции. Успела надеть свитер. Тот самый, серый, уродливый. И пришла на первую парту, ровно в 10:15. Блэк вошла в аудиторию. Взглянула на неё. Не моргнула. Открыла ноутбук. — Грейнджер, — сказала она ледяным голосом, — где ваш конспект прошлой лекции? Вы единственная, кто мог его сделать и вы же единственная, кто его, кажется, потеряла. — Он у меня, — спокойно ответила Гермиона. — Просто он не в той папке. Я переложу на перерыве. — Переложите. Иначе с лекции не уйдёте. Блэк отвернулась к доске. Но на секунду, на одно короткое, почти незаметное мгновение, её палец коснулся собственной шеи, там, где под воротником скрывался крошечный синяк. И Гермиона всё поняла. Ничего. Это всё ничего не значит. Они обе в это верили. Почти.

***

На третью ночь она не пишет. Просто ждёт на парковке, и Гермиона уже знает когда спускаться. Не потому, что Блэк сказала. Потому что видит из окна чёрный силуэт «Пантеры» под фонарём. — Это ничего не значит, — говорит Блэк, когда Гермиона садится. Запах табака, кожи и чего-то сладкого. — Конечно, — кивает Гермиона, уже стягивая с неё футболку. На четвёртую ночь, в четверг, после лекции, на которой Блэк трижды назвала её ответ «бездарным», они даже не разговаривают. Просто целуются. Долго. Сначала в машине, потом Блэк везёт её к себе, первый раз не в салоне, а в настоящую квартиру, где пахнет корицей и старыми книгами. — Это… — начинает Блэк. — Ничего не значит, — заканчивает Гермиона, оглядывая спальню. — Я помню. На пятую ночь, после того, как Блэк задерживает её после пары «поговорить о курсовой» и они полчаса стоят в восьмисот восьмой, не касаясь друг друга, просто дыша одним воздухом, Гермиона ловит себя на мысли, что считает часы до следующей встречи. — Я хочу тебя, — говорит она в темноту «Пантеры». — Плохая идея, — отвечает Блэк. — Ты это говоришь каждую ночь. — Потому что это правда. — Тогда почему ты всё ещё здесь? Блэк не отвечает. Включает зажигание и отвозит её в макдональдс. Картошка фри. Шоколадный коктейль, теперь всегда шоколадный, это «их» вкус. Они едят молча, но их пальцы на стаканах пересекаются, и никто не отодвигается. — Ты думаешь обо мне днём? — вдруг спрашивает Гермиона, облизывая солёные пальцы. — Я думаю о твоих ошибках в тестах, — парирует Блэк. — О том, как ты путаешь кризисные модели. О том, что твой свитер пора сжечь. — Ты думаешь. — Возможно. — Скажи. — Грейнджер, я не буду… — Скажи. Блэк переводит взгляд с дороги на неё. На секунду, опасную, длинную, снимает руку с руля и касается её подбородка. — Я думаю о тебе каждую минуту, — говорит она тихо. — И это проклятье. — Это ничего не значит, — привычно отзывается Гермиона. Блэк усмехается, горько, устало. — Теперь уже ничего не значит только то, что мы обе врём. Они едут обратно к общежитию. На парковке, долгий поцелуй, медленный, почти прощальный. — До завтра? — спрашивает Гермиона, выходя. — На лекции, — кивает Блэк. — Я буду ставить тебе двойки. Ты будешь ненавидеть меня. — Обязательно, — улыбается Гермиона. Она идёт к двери, не оборачиваясь. Но слышит, как «Пантера» не уезжает, пока она не скрывается за поворотом. На шестой день днём, на перерыве, Пэнси хватает её за руку в коридоре. — Что с тобой происходит? — требует она. — Ничего, — улыбается Гермиона. — Ты улыбаешься. Ты никогда не улыбаешься. Ты улыбаешься уже неделю. Это из-за… — Ничего, Пэнси. Всё это ничего не значит. Пэнси смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздыхает. — Ты влюбилась, — говорит она. — Влюбилась в кого-то, кого не должна. И ты врёшь себе, что это не так. Гермиона не отвечает. Потому что если ответить и признать, то рухнет всё. Карточный домик из «ничего не значит», на котором они с Блэк построили своё безумие. В тот вечер она не ждёт сообщения. Она сама пишет первой. «Парковка. Через десять минут.» Ответ приходит почти сразу. «Я не твоя кошка, Грейнджер.» И следом — через три секунды: «Буду через пять.» Когда Гермиона садится в машину, Блэк не говорит «это ничего не значит». И Гермиона не говорит. Вместо этого они просто смотрят друг на друга и обе знают. Что-то значит. И это самое страшное, что могло случиться с ними обеими.

***

Гермиона Грейнджер сидит на первой парте, в очередном мышином свитере и пытается не смотреть на губы Беллатрикс Блэк. Это становится проблемой. В последнее время Гермиона замечает детали, которые раньше от неё ускользали. Например, то, как Блэк облизывает губы перед тем, как назвать чью-то работу «фекалией в академической упаковке». Или то, как её пальцы сжимают указку. Или то, как иногда, когда Гермиона отвечает, Блэк смотрит на неё чуть дольше, чем требуется для оценки знаний. Смотрит так, что у Гермионы пересыхает во рту, и она забывает слово «коммуникация» на трёх языках. — Грейнджер, вы сегодня тормозите, как моя правая нога после пятницы, — замечает Блэк, проходя мимо её парты. Идеальный пучок, ни одной выбившейся пряди. Костюм цвета бордо. Духи что-то дымное и дорогое. — Кто автор теории «трёх дверей»? — Джонсон, — отвечает Гермиона, глядя в стол. — Какой Джонсон? — Марта Джонсон, 2019 год, статья «Выход есть всегда: кризисные сценарии для малого бизнеса». — Не позорьтесь, — Блэк наклоняется чуть ближе, чем это допустимо педагогической этикой и поправляет край ноутбука Гермионы. Её пальцы на секунду задерживаются на тёплом металле. — Марта Джонсон умерла в 2017-м. Теория «трёх дверей» принадлежит её мужу, Гермиона поднимает глаза. Блэк смотрит на неё сверху вниз и в этом взгляде нет обычного ледяного цинизма. Там что-то другое. Там вопрос: «Ты помнишь? Ты помнишь те ночи» Гермиона помнит. Каждую секунду. — Пересдадите после пары, — добавляет Блэк тише, так, чтобы слышала только Гермиона. — Приходите. Одна. В восемьсот восьмую. Сердце ухает вниз. Восемьсот восьмая, кабинет Блэк. Никто никогда туда не заходит. Те, кто заходил, выходили либо с красными глазами, либо с рапортом на отчисление, либо и с тем, и с другим. — Хорошо, — шепчет Гермиона. Пэнси, сидящая на втором ряду, видит это переглядывание и закатывает глаза так сильно, что это почти слышно. Она не знает всего. Но она чувствует, что что-то изменилось. После той гонки Гермиона стала другой, более рассеянной, но при этом более опасной. Как будто внутри неё зажглась спичка, и теперь Пэнси ждёт пожара. Джини, которая сегодня спит на задней парте (она перестала даже делать вид, что слушает), вдруг поднимает голову и говорит громко, на всю аудиторию: — Блэк, а можно вопрос не по теме? Блэк замирает. Это случается раз в семестр, кто-то настолько смелый или настолько тупой, чтобы задать вопрос не по теме. — Валяйте, Уизли, — разрешает Блэк, садясь на край своего стола. Гермиона замечает, как Блэк сегодня села на стол, нога на ногу, каблук покачивается в воздухе. Это новая поза. Или Гермиона просто раньше не замечала, как это выглядит. — Вы когда-нибудь проигрывали? — спрашивает Джини с искренним любопытством. В аудитории повисает тишина. Пэнси закрывает глаза ладонью. Гермиона чувствует, как её щёки заливает краской. — Уизли, — медленно говорит Блэк, — я проигрываю каждое утро, когда вижу ваши лица. Это достаточный ответ? Джини кивает и снова кладёт голову на сложенные руки. Её миссия выполнена, она просто хотела посмотреть, дёрнется ли Блэк при слове «проигрыш». Блэк не дёрнулась. Но Гермиона заметила: её пальцы, сжимавшие край стола, на секунду побелели. После пары Гермиона задерживается в коридоре, якобы ища выпавшую заколку, хотя на самом деле ей нужно три минуты, чтобы прийти в себя перед следующей парой. Пэнси подходит к ней, когда разбирают вещи. — Ты в порядке? — спрашивает Пэнси, поправляя идеальный хвост. — Да, — слишком быстро отвечает Гермиона. — Потому что ты только что смотрела на Блэк так, будто она экзаменационный билет, который ты хочешь выучить наизусть. — Я не… — Грейнджер, я не слепая, — перебивает Пэнси. — И я не дура. Но учти: если ты вляпаешься во что-то с ней, я не буду тебя вытаскивать. Я просто залью бетоном яму и поставлю табличку «здесь покоится амбиция». Гермиона хочет сказать что-то язвительное, но вместо этого просто кивает. Потому что Пэнси права. Гермиона вляпалась. Чертовски сильно. И не жалеет.

***

Ночь. Промзона. 23:47. Гермиона переодевается в контейнере, и её руки дрожат. От холода? От предвкушения? Она не знает. Она застёгивает бордовый комбинезон, смотрит на себя в мутное стекло, распущенные волосы, подведённые глаза, цепочка с ключом на голой шее. Обычно она выходит на старт в полной экипировке: жилет, флаги, улыбка для зрителей. Но сегодня она не надевает жилет. Не знает почему. Просто не надевает. Комбинезон расстёгнут до солнечного сплетения и даже без жилета её видно отлично, особенно в свете прожекторов. Пэнси уже на вышке, перебирает флаги, проверяет, не запутались ли стропы. Увидев Гермиону, она свистит. — Ты жилет забыла, — говорит Пэнси в рацию. — Я не забыла, — отвечает Гермиона, занимая своё место между машинами. — Я решила не надевать. — Грейнджер, это правила. Грид-герл должна быть заметной. — Меня и так заметно. И это правда. Волосы горят в свете прожекторов, комбинезон облегает каждую линию, кожа блестит от лёгкого пота, на треке всегда жарко, даже осенью. Пара гонщиков уже пялится на неё, забыв про свои машины. Пэнси вздыхает в рацию и замолкает. Она не мать Гермионе. Если Грейнджер хочет, чтобы её сбил какой-нибудь псих на старте, то её право. Сегодня на треке Джини в ударе. Она выехала на старт первой, красная машина рычит, как живая. Джини высовывается из окна, оглядывает соперников, обычная стая: Скорпион, Тео, пара новичков на «Хондах» и вдруг замечает чёрный силуэт, выползающий из глубины ангара. — Ну наконец-то, — бормочет Джини. Она ждала этого всю неделю. «Пантера» медленно, с достоинством хищника, занимает вторую стартовую позицию. Мотор не гудит, он дышит. Низко, тяжело, и это дыхание заставляет всех остальных гонщиков нервничать. Дверь открывается. Беллатрикс Блэк выходит на асфальт. Гермиона замирает с флагом в руке. Она знала. Она чувствовала. Но видеть это снова, как Блэк перевоплощается из ледяной статуи в живое, дышащее, опасное существо, каждый раз как первый удар тока. — Добрый вечер, леди и джентльмены, — говорит Блэк, оглядывая толпу. На «джентльменах» она делает ударение с таким сарказмом, что у нескольких мужчин непроизвольно выпрямляются спины. Джини вылезает из машины наполовину, опираясь локтями на дверь. — Блэк, я уже подумала, что вы испугались? — Уизли, я отбираю для вас соперников посильнее, — лениво отвечает Блэк. — Но вы так и не появились в списках достойных. Пришлось вернуться и надрать вам задницу лично. — Я выиграла в прошлый раз, — напоминает Джини. — В прошлый раз у меня в машине сидела перепуганная отличница, которая молилась всем известным богам, — Блэк обводит взглядом стартовую линию. И тут её глаза находят Гермиону. Останавливаются. — А сегодня… ГРЕЙНДЖЕР! Последнее слово срывается с её губ как выстрел. Толпа затихает. Гонщики, которые не знают, что происходит, оглядываются. Те, кто знают, делают шаг назад. Гермиона вздрагивает, но не отводит взгляд. Стоит между машинами, сжав флаги, комбинезон расстёгнут, жилета нет, её кожа блестит в свете прожекторов, цепочка с ключом сверкает в ложбинке между грудей. Блэк идёт к ней. Не торопясь. Каждый шаг, как удар хлыста. — Грейнджер, — повторяет она уже тише, когда подходит вплотную. Теперь их разделяют только два флага, которые Гермиона машинально подняла как щит. — Какого дьявола на тебе нет отражающего жилета? Голос Блэк звенит, как натянутая струна. Но в этом звоне, не только гнев. Есть что-то ещё. Страх. — Я не… — Ты совсем с головой не дружишь? Или не успела правила вызубрить? — Блэк почти кричит. Её глаза, чёрные, огромные, в них отражаются прожекторы, мечатся молнии. — Ты стоишь между машинами. На старте. В темноте. Без жилета. Ты понимаешь, что если какой-то идиот, а здесь все идиоты, не увидит тебя в зеркале заднего вида, то тебя просто размажут пятном по трассе? Она хватает Гермиону за плечо, крепко, почти до боли. И на секунду, на одно короткое мгновение, Гермиона видит в её глазах не ярость преподавателя, который отчитывает студентку. Она видит панику. Настоящую, животную панику человека, который боится потерять то, чего у него даже нет. — Я… забыла, — выдавливает Гермиона, хотя обе знают, не забыла. — Забыла она, — шипит Блэк, отпуская плечо и делает шаг назад. Потом обводит взглядом толпу, которая вся уставилась на них. И её лицо меняется, маска циничного сарказма возвращается на место. — Я беру её в машину, — громко объявляет Блэк, обращаясь к организатору Пэдди. — У неё есть мозги, она знает трассу и сможет подсказывать повороты. В отличие от некоторых, — она стреляет взглядом в сторону Пэнси на вышке, — Грейнджер хотя бы понимает разницу между левым и правым. Пэнси делает вид, что не слышит. — И потом, — добавляет Блэк, уже спокойнее, почти небрежно, — если она будет сидеть в машине, её точно не переедет какой-нибудь дебил на старте. Два зайца одним выстрелом. Она поворачивается к Гермионе. Взгляд ледяной, как на лекции. Но в нём есть что-то ещё. Секретное. Их общее. — Прыгай, — командует Блэк тихо. — И больше никогда, слышишь меня, НИКОГДА не выходи на трек без жилета. Иначе я тебя сама перееду. Гермиона кивает, не в силах вымолвить ни слова. Она передаёт флаги подбежавшему запасному гриду, парню с прыщавым лицом, который смотрит на неё с таким ужасом, будто она только что подписала себе смертный приговор. И идёт к «Пантере». Когда она садится на пассажирское сиденье, Блэк уже за рулём. Заводит мотор, не глядя на неё. — Пристегнись, — бросает она. Гермиона пристёгивается. Комбинезон всё ещё расстёгнут, и ремень безопасности ложится прямо на голую кожу между грудей. — Жилет, — выдыхает Блэк, всё ещё не глядя. — Ты идиотка, Грейнджер. Гениальная, но идиотка. — Ты не поэтому взяла меня в машину, — тихо говорит Гермиона. — О, неужели? — Ты взяла меня, потому что боялась, что меня собьют. А не потому, что у меня есть мозги. Блэк наконец поворачивается к ней. В свете приборной панели её лицо, бледное, острое, с чёрными кудрями, падающими на глаза. Она смотрит на Гермиону долго, пять секунд, десять. — Никому об этом не рассказывай, — говорит она хрипло. — Иначе я уничтожу тебя. Академически. Профессионально. Лично. Я найду способ. — Хорошо, — отвечает Гермиона. —Тайна умрёт со мной. Или в этой машине. Прямо сейчас. Блэк усмехается, той усмешкой, которая не предвещает ничего хорошего, но от которой у Гермионы теплеет в животе. — Держись, — говорит Блэк и нажимает на газ. Гонка начинается. Джини рвёт с места так, что красная машина оставляет на асфальте чёрные полосы. Она не смотрит назад. Она смотрит только вперёд, на трассу, на повороты, на победу. Но «Пантера» дышит в затылок. Блэк не отстаёт ни на метр, и Гермиона чувствует каждое движение руля, каждое переключение передач, как если бы это её собственное тело управляло машиной. — Скажи что-нибудь умное, — командует Блэк, входя в левый вираж. — Левое это куда? — Я умею отличать лево от права, — возмущается Гермиона. — Скажи что-нибудь умное из учебника. Успокой меня. У меня там, — Блэк кивает на лобовое стекло, за которым красная машина Джини уже начинает отрываться, — соперница! — Кризисное управление требует холодной головы, — цитирует Гермиона с идеальной интонацией. — Скучно. — Эмоциональный интеллект ключ к успешной коммуникации. — Ещё скучнее. — Тогда… — Гермиона смотрит на профиль Блэк на секунду — на острый нос, на губы, которые только что произнесли «идиотка», но так, что это прозвучало как «единственная». — Тогда обгони её. — Не могу, — Блэк выжимает газ, но машина и так на пределе. — Уизли сегодня быстрее. Она зла на меня за новую двойку! — Разозли её ещё больше. — Чем? — Скажи, что её дракон похож на курицу. Блэк смеётся, громко, раскатисто, и на секунду снимает руку с руля, чтобы накрыть колено Гермионы уже привычным движением. Ткань комбинезона тонкая и Гермиона чувствует жёсткие пальцы, сжимающие её ногу. — Ты опасна, Грейнджер, — говорит Блэк, возвращая руку на руль и входя в поворот на пределе. — Я бы посадила тебя за руль. — Не надо, я правил не знаю. — А кто знает? — усмехается Блэк. — Я? Я нарушаю все правила, которые преподаю. В этом и есть секрет хорошего пиара: учи других не делать того, что делаешь сама. Гермиона хочет ответить, но в этот момент машину заносит, Блэк берёт поворот шире, чем надо и Гермиона инстинктивно вцепляется в её руку, лежащую на руле. Их пальцы переплетаются на секунду, секунду, за которую «Пантера» теряет полсекунды, а Джини отрывается ещё на корпус. — Упс, — невозмутимо говорит Блэк. — Ты специально! — догадывается Гермиона. — Я никогда не делаю ничего специально. Я делаю то, что хочу. Они проигрывают. Снова. Джини пересекает финиш первой, как и в прошлый раз, вылетает из машины, взбегает на капот и орёт что-то нечленораздельное. Прыщавый грид-герл забывает опустить флаги и просто таращится на неё с открытым ртом. «Пантера» замирает на обочине. Блэк глушит мотор и поворачивается к Гермионе. В салоне темно. Только огни прожекторов пробиваются сквозь тонировку, рисуя на лице Блэк полосы света и тени. — Ты знаешь, — говорит Блэк, снимая руки с руля и кладя их на подголовник сиденья Гермионы, — я ведь правда взяла тебя не из-за мозгов. — Я знаю, — шепчет Гермиона. — Ты самая неосторожная, самая безответственная студентка, которую я когда-либо видела. Выйти на трек без жилета. Ты хотела, чтобы я тебя увидела? — Я хотела, чтобы ты на меня посмотрела не только когда я кончаю на тебе, — признаётся Гермиона. Блэк наклоняется ближе. Теперь их разделяют несколько сантиметров. Гермиона чувствует запах табака и кожи, тот самый, который днём доносится с кафедры, когда Блэк проходит мимо. — Я смотрю на тебя, Грейнджер, — шепчет Блэк. — Каждый день. Каждую пару. Я смотрю на твой уродливый свитер и думаю о том, что под ним. — Ты думаешь о том, что под ним? — Я думаю о том, чтобы снова снять его. Прямо в аудитории. Перед всеми. И сказать: «Посмотрите, какая красота прячется за этой серой тряпкой». У Гермионы перехватывает дыхание. — Ты не сделаешь этого, — шепчет она. — Нет, — соглашается Блэк. — Не сделаю. Потому что я хочу быть единственной, кто видит. Она отстраняется, включает зажигание и «Пантера» выезжает с трека, оставляя позади Джини с кубком и Пэнси с флагами. — Куда мы едем? — спрашивает Гермиона, когда огни трека гаснут в зеркале заднего вида. — Я говорила тебе ждать меня в восемьсот восьмой, — отвечает Блэк. — Но я передумала. Ты поедешь ко мне домой. — Зачем? — Пересдавать социологию. Ты же не думала, что я отпущу тебя просто так? Гермиона молчит. Её рука находит руку Блэк на рычаге переключения передач. Переплетает пальцы. Блэк не отстраняется. И когда они исчезают в темноте, Джини смотрит вслед, держа кубок в одной руке и телефон в другой. — Эй, Паркинсон, — зовёт она. — Что? — отзывается Пэнси с вышки. — Ты веришь, что у Блэк есть сердце? Пэнси спускается вниз, поправляя чёлку, которая выбилась из укладки. Ветер на вышке всегда портит причёску, но сегодня Пэнси даже не пытается её исправить. — Не знаю, — честно отвечает Пэнси. — Но Гермиона, кажется, готова это проверить. И они стоят вдвоём на пустом треке, под прожекторами, которые вот-вот погаснут. Ждут неизвестно чего. Может быть, следующей гонки. Может быть, чуда. А может быть, завтрашней лекции по социологии, которая, чёрт возьми, теперь стала самым интересным предметом в их жизни.

***

Та же промзона, тот же трек, те же прожекторы. Но чего-то не хватает. Джини выехала на старт заполночь, как всегда, красная машина, алый дракон на спине, наглая улыбка. Она смотрит на выездную арку, жмурится, всматривается в темноту и выдыхает. С досадой. С разочарованием, которое пытается скрыть. — Где твоя подружка, Грейнджер? — кричит она, облокотившись на дверь. — Блэк что, испугалась? Гермиона стоит на стартовой линии с флагами. Сегодня она в полной экипировке, даже жилет надела после того разноса, хоть и ворчала. Волосы распущены, комбинезон расстёгнут до груди, по привычке. Но глаза… глаза у неё не такие, как неделю назад. Не горят. Не стреляют. Они усталые, тёмные, с какой-то новой, глубокой синевой под нижними веками. — У неё дела, — ровно отвечает Гермиона. — Какие дела в два часа ночи? — не унимается Джини. — Она же гонщица. Она должна гонять. А не… — А не что? Джини смотрит на неё внимательно, с той внезапной серьёзностью, которая иногда проскальзывает в её беспечной натуре. — А не забирать мою лучшую подругу посреди ночи и не возвращать её на рассвете с запахом картошки фри из макдональдса, — заканчивает Джини тихо. — Ты думаешь, я не чувствую? У меня братья-погодки, Грейнджер. Я за версту чую, когда кто-то влюблён. — Никто ни в кого не влюблён, — отрезает Гермиона, но в голосе нет силы. Пэнси на вышке поправляет флаги и не вмешивается. Она уже всё поняла. Ещё три дня назад, когда Гермиона вернулась в общежитие в пять утра, а на её шее красовался засос, который Пэнси заметила, даже несмотря на темноту. Пэнси не задавала вопросов. Пэнси просто купила ей шоколадку и оставила на подушке. Гонка начинается без «Пантеры». Джини рвёт с места, обходит Скорпиона на первом же повороте, Тео на втором, и дальше идёт в отрыв, как нож сквозь масло. Ей скучно. Она выигрывает с преимуществом в три корпуса, но вылезая из машины, даже не улыбается. — Это не победа, — говорит она, бросая кубок на сиденье. — Это тренировка. Я хочу настоящего соперника. Она смотрит на Гермиону. Та стоит, сжимая уже опущенные флаги, и смотрит в темноту, туда, где в прошлый раз появилась матово-чёрная «Пантера». — Где она на самом деле, Грейнджер? — спрашивает Джини. Гермиона не отвечает. Потому что правда не для этого трека. Блэк не приехала на трек не потому, что испугалась. И не потому, что ей было лень. И не потому, что у неё были дела. Она приехала к общежитию за час до полуночи. Как и каждую ночь этой проклятой недели. Гермиона спустилась через три минуты, в пижамных штанах, в растянутой футболке, без лифчика, с распущенными волосами. Бледная. С тёмными кругами под глазами. Держась за живот, будто каждое движение причиняло боль. — Ты опять здесь, — сказала Гермиона, садясь в «Пантеру». — У тебя же гонка. Джини ждёт. — Джини переживёт, — Блэк завела мотор, даже не глядя в сторону трека. — Садись. Поехали. — В макдональдс? — В макдональдс. Это стало ритуалом. С понедельника, с того самого утра, когда Гермиона проснулась от тянущей боли внизу живота и поняла, что пришло то самое время месяца, когда хочется свернуться калачиком и не выходить из комнаты. Блэк узнала об этом первой. Не потому что Гермиона сказала, она никогда бы не сказала. А потому что на лекции Гермиона побледнела, когда вставала отвечать, и Блэк, вместо того чтобы унизить её своей обычной колкостью, вдруг мягко сказала: «Садитесь, Грейнджер. Вопрос риторический». А ночью на парковке за общежитием уже стояла «Пантера». — Ты не обязана был приезжать, — сказала Гермиона в первый раз. — Я не приезжала. Я просто здесь оказалась. — В два часах ночи. На парковке моего общежития? — Случайно. Они ехали в макдональдс. Блэк заказывала картошку фри и горячий шоколад, Гермиона ненавидела горячий шоколад, но Блэк сказала: «Пей. При месячных помогает. Не спорь, у меня диплом по психофизиологии, я знаю, о чём говорю». Гермиона пила. И ей действительно становилось легче. Вторую ночь они не поехали в макдональдс. Блэк припарковалась у обочины, выключила мотор и спросила: — Болит? — Немного. — Ложись на заднее сиденье. — Зачем? — Я привезла грелку. И чай в термосе. Не задавай глупых вопросов, Грейнджер. Гермиона легла. Блэк сидела на переднем сиденье, повернувшись к ней и молча смотрела, как Гермиона пьёт чай и держит грелку на животе. Так прошёл час. Два. В какой-то момент Гермиона уснула, а проснулась от того, что кто-то гладит её по волосам. Блэк перебралась на заднее сиденье и сидела рядом, поглаживая её голову, осторожно, почти невесомо. — Что ты делаешь? — прошептала Гермиона спросонья. — Ничего. Это ничего не значит. — Это грелка. И чай. И ты гладишь меня по голове. — Всё равно ничего. — Блэк… — Спи, Грейнджер. На третью ночь Блэк приехала не в «Пантере», а на обычной машине, сером «Фольксвагене», который Гермиона никогда не видела. — Твоя машина? — удивилась Гермиона. — «Пантера» в ремонте, — коротко бросила Блэк. — Садись. Сегодня поедем ко мне. — Ко тебе? — в первый раз за эту неделю голос Гермионы дрогнул не от боли. — Я сказала ко мне. У меня есть диван. И нормальный чай, не из термоса. И кровать, если захочешь лечь. Перестань смотреть на меня как на пришельца, Грейнджер. Это просто удобство. Квартира Блэк оказалась не такой, как Гермиона представляла. Не ледяной лабиринт в чёрно-белых тонах, а тёплое, почти уютное пространство: диван с пледами, кошки, обе чёрные, разбросанные книги, на кухне чашки с трещинками, которые не выбросили, потому что они любимые. — Ты не похожа на ту, что в аудитории, — сказала Гермиона, заворачиваясь в плед на диване. — Никто не похож на того, кем кажется, — Блэк поставила перед ней чашку с ромашковым чаем. — Пей. Они лежали на диване, Блэк обнимала её со спины, положив руку на живот, согревая. Грелка давно остыла, но Блэк была горячей, живой, и Гермиона чувствовала каждый её вдох. — Зачем ты это делаешь? — спросила Гермиона в темноту. — Делаю что? — Приезжаешь. Каждую ночь. Сидишь со мной. Греешь мне живот. Поишь меня чаем? Блэк молчала так долго, что Гермиона подумала, она уснула. — Потому что мне некуда больше ехать, — наконец сказала Блэк. — Потому что, когда ты не отвечаешь на мои сообщения, я сижу в своей машине под твоим общежитием и считаю минуты. Потому что ты единственный человек, которому я могу привезти грелку и не чувствовать себя идиоткой. — Это ничего не значит? — прошептала Гермиона. — Это ничего не значит, — эхом отозвалась Блэк. Но её рука на животе Гермионы сжалась чуть крепче. Теперь она просто смотрела в окно и когда внизу загорелись фары серого «Фольксвагена», «Пантера» всё ещё была в ремонте, или Блэк просто не хотела возвращаться к тем правилам, которые они сами себе придумали, она спустилась, даже не переодеваясь. На ней была всё та же футболка и пижамные шорты. — Ты сегодня лучше выглядишь, — заметила Блэк, когда Гермиона села. — Меньше болит. — Хорошо. Они снова поехали к Блэк. Снова пили чай. Снова лежали на диване и в этот раз Гермиона сама взяла руку Блэк и положила себе на живот. — Согревать? — Согревать. Блэк усмехнулась, той тихой, усталой усмешкой, которую Гермиона теперь видела только ночью. Днём этой усмешки не существовало. — Ты становишься нахальной, Грейнджер. — Ты меня развращаешь, Блэк. — Сплюнь. Я вообще не при чём. Сегодня, когда Джини выигрывает гонку без соперника и бросает кубок в машину со словами «это не победа»Гермиона тоже не на треке. Она стоит на стартовой линии с флагами, выполняет свою работу, улыбается зрителям и машет алой тканью. Но как только гонка заканчивается и толпа расходится, она передаёт флаги Пэнси и говорит: — Я ухожу. — К ней? — уточняет Пэнси без осуждения. — Ей нужно проверить, работает ли «Пантера». У неё завтра гонка. — Грейнджер, — Пэнси берёт её за руку, — ты можешь не врать мне. Я не задаю вопросов, но я вижу. Ты вся светишься, даже когда болит. Что бы это ни было, это не просто «ничего». Гермиона смотрит на неё, на Пэнси с её вечно идеальной чёлкой, с её чёрным комбинезоном и родинкой под пластырем. — Я не знаю, что это, — честно говорит Гермиона. — Но когда она рядом, мне не больно. Даже когда всему миру больно. Ты понимаешь? Пэнси отпускает её руку. — Иди, — говорит она. — Я прикрою. Гермиона уходит в темноту, туда, где за треком, за прожекторами, на пустынной дороге стоит серая машина, которую никто из гонщиков не узнаёт. Внутри Блэк в домашнем свитере, тоже сером, но ночью он кажется почти чёрным, с термосом и двумя чашками. — Ты пришла, — говорит Блэк, когда Гермиона садится. — А ты снова не гоняла. — «Пантера» сломана, — привычно врёт Блэк. — Она не сломана. — Я забыла заправить. — Не заправить «Пантеру»? Ты, которая каждое утро проверяешь уровень масла? — У меня склероз. — Блэк. — Что? — Ты не гоняла всю неделю из-за меня. Тишина. Слышно только, как две чашки стукаются о термос. — Это ничего не значит, — наконец говорит Блэк. — Всё, что ты делаешь в последнее время, говорит об обратном. — Грейнджер, я привожу тебе горячий шоколад. Я не подписывала контракт на вечную заботу. Это временно. Пока у тебя болит. — А когда перестанет болеть? — Что? — Когда перестанет болеть, ты перестанешь приезжать? Блэк наливает чай. Молча, аккуратно, как делала каждую ночь. Потом протягивает чашку Гермионе. — Пей, — говорит она хрипло. — Остынет. Гермиона пьёт. Чай сладкий, с ромашкой, и от него теплеет в груди. — Сегодня я останусь у тебя, — говорит она. — Ты и так остаёшься каждую ночь. — Нет. Я имею в виду, по-настоящему. Усну с тобой. И проснусь утром. И сделаю вид, что это просто ночь, в которую мне было холодно, а у тебя было одеяло. Блэк смотрит на неё долго. Так долго, что чай остывает окончательно. — Если ты проснёшься у меня утром, — медленно говорит Блэк, — тебе придётся смотреть мне в глаза после рассвета. Ты готова к этому? — А ты? — Я не была готова ни к одному своему решению с того момента, как увидела тебя на стартовой линии с этими дурацкими флагами. — Это был комплимент? — Это была констатация факта. — Белла, — Гермиона ставит чашку на торпеду. — Вези меня к себе. «Фольксваген» заводится. Они едут через ночной город, не в макдональдс, не на трек, а туда, где пахнет корицей и кошками, и где на диване уже приготовлено одеяло на двоих. Позади остаётся трек, на котором Пэнси сворачивает флаги, а Джини уезжает домой, так и не дождавшись чёрной «Пантеры». — Она не придёт, — говорит Пэнси, когда красная машина поравнялась с вышкой. — Я знаю, — отвечает Джини. — Она с Гермионой. Как и каждую ночь на этой неделе. — И ты не злишься? — Я выиграла гонку, — Джини пожимает плечами. — Мне плевать, где Блэк. Но если она сделает моей подруге больно, я разберу её «Пантеру» на винтики. Скажи ей. — Скажи сама. — Скажу. Когда она перестанет прятаться в своей машине и выйдет на трек. Пэнси смотрит вслед удаляющемуся красному автомобилю. Ветер треплет её чёлку, и она впервые за долгое время не поправляет её. «Ничего не значит», — думает Пэнси. — «Ага. Как же.» Она идёт к своему чёрному «Ниссану», за которым давно уже наблюдает Тео, но сегодня у Пэнси нет сил на его взгляды. У неё есть только усталость и странное, тянущее чувство в груди, не то зависть, не то надежда, что когда-нибудь и для неё кто-то приедет в два часа ночи с грелкой и термосом. А не клиент с купюрой и запросом. Она садится в машину, заводит мотор и уезжает. Домой. А «Фольксваген» Блэк уже паркуется у знакомого подъезда и две тени исчезают в лифте, чтобы снова сделать вид, что ничего не происходит. И что это ничего, самое важное в их жизнях.