Красный флаг

Это случилось на сорок вторую ночь. Конечно же Гермиона считала, пусть никогда и не скажет об этом. Она уже почти жила у Блэк. Не официально, её зубная щётка лежала в запасном стакане, в шкафу висела пара свитеров, а на тумбочке у кровати громоздились три учебника и ноутбук с наклейкой «Кризис — это я». Она приходила после пар, делала вид, что идёт в библиотеку, а на самом деле сворачивала к парковке, где ждал серый «Фольксваген», «Пантера» всё ещё была «в ремонте», и никто уже не верил в эту ложь. В ту ночь они вернулись с макдональдса. Картошка фри, шоколадный коктейль, обычный ритуал. Гермиона сидела на кухне, болтая ногами в пижамных шортах, Блэк купила ей тёплые, флисовые, потому что «нечего мёрзнуть, Грейнджер, ты и так вечно синяя от холода» и потому что это «ничего не значит». — Сегодня на треке была девчонка, — сказала Гермиона, жуя картошку. — Новичок. Джини разделала её под орех за два круга. Пэнси сказала, что та плакала в машине. — Мне плевать на трек, — ответила Блэк, не поднимая глаз от чашки с чаем. — Ты там не появлялась уже чуть больше месяца. Люди спрашивают. — Пусть спрашивают. — Белла. — Что ты от меня хочешь, Грейнджер? — спросила Блэк. Голос был ровным, но в нём что-то дрожало. — Ничего. Просто заметила. — Ты всегда замечаешь. Это невыносимо. — Спасибо? — Это не был комплимент. — Я знаю. Я беру их везде, где нахожу. Блэк поставила чашку. С такой силой, что чай плеснулся на стол. — Ты невыносима, — повторила она, и теперь в голосе появилось что-то острое, режущее. — Ты невыносима со своим вечным умничаньем, со своим свитером, с этой цепочкой на шее, которая сводит меня с ума, потому что я не знаю, от чего этот чёртов ключ. Ты невыносима тем, что врываешься в мою жизнь, в мою машину, в мою квартиру, в мою постель и делаешь вид, что это ничего не значит, когда я засыпаю и просыпаюсь с мыслью о тебе. Ты хоть представляешь, каково это? Стоять перед аудиторией, смотреть на тебя на первой парте и не иметь права тебя коснуться? Гермиона молчала. Не потому, что испугалась. Потому что впервые слышала от Блэк столько слов подряд. Без сарказма. Без маски. Просто боль, завёрнутая в ярость. — Ты хочешь знать, от чего этот ключ? — тихо спросила она. Блэк замерла. — Что? — Ключ. Ты сказала, он сводит тебя с ума. Хочешь узнать? — Грейнджер, не переводи тему… — Это ключ от первой квартиры, которую мои родители сняли, когда переехали в Лондон, — перебила Гермиона. Голос её был ровным, почти спокойным, как на лекции. — Им было по двадцать. У них не было ничего, кроме этого ключа и друг друга. Крошечная студия с ободранными стенами, без лифта, с вечно текущим краном. И они были счастливы. Потом они открыли клинику, переехали в дом и этот ключ забыли в ящике. А когда я была маленькой, нашла его и спросила: «От чего он?». Мама сказала: «От того времени, когда мы были бедными и любили друг друга. Мы никогда не выбрасываем ключи от любви, дочка». Она замолчала. В кухне было тихо, только капала вода из крана. — Поэтому я ношу его, — продолжила Гермиона. — Чтобы помнить, что любовь не в деньгах, не в статусе, не в правильности. А в том, чтобы быть готовой открыть дверь, даже если за ней, крошечная квартира с ободранными стенами. И я ношу его каждый день. Под свитером. Под комбинезоном. В душе. Даже когда мы с тобой занимаемся сексом, он лежит у меня на груди и ты его целуешь, сама не зная, что целуешь. Это ключ от любви, Блэк. И ты единственная, кто понял это, даже не спрашивая. Блэк смотрела на неё. Долго. Так долго, что Гермиона начала считать удары собственного сердца. — Ты ужасно сентиментальна, Грейнджер, — наконец сказала Блэк. Голос сел, охрип, но в нём не было прежней злости. — И ужасно тупая. Потому что носишь ключ от любви на шее, но делаешь вид, что не понимаешь, когда любовь стучится в дверь. — Стучится? — Ломится, — поправила Блэк. — Таранит. Выбивает с петель. Я тридцать пять лет строила свою жизнь, свои стены, свои правила. А ты пришла в этом дурацком свитере, с этими дурацкими флагами и всё сломала. Я ненавижу тебя за это. Гермиона молчала. Она знала этот тон. Это был тон, который предшествовал взрыву. — Я ненавижу тебя, — сказала Блэк. Тихо. Отчётливо. Как будто ставила диагноз. — Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня нарушать всё, во что я верила. За то, что я стала той женщиной, которую презирала, которая спит со своей студенткой, лжёт коллегам, прячет машину за углом, чтобы никто не увидел. Я ненавижу эти твои дурацкие свитера, которые хочется содрать зубами. Я ненавижу, как ты смеёшься в макдональдсе. Я ненавижу, что знаю, какой заказ ты сделаешь, ещё до того, как ты открываешь рот. Голос её ломался. Блэк встала из-за стола, прошла к окну, встала спиной. Плечи дрожали. — Я боюсь, Грейнджер, — сказала она в стекло. — Я каждый день боюсь. Я боюсь выйти на трассу и не увидеть тебя на стартовой линии. Я боюсь, что однажды ты скажешь «хватит». Я боюсь, что завтра кто-то узнает, и меня уволят и я потеряю всё, что строила пятнадцать лет. Я боюсь, что ты проснёшься и поймёшь, что могла бы быть с кем-то нормальным, ровесником, без кучи комплексов и запретов. И я боюсь… — она развернулась, и Гермиона увидела, что глаза Блэк блестят, нет, она не плакала, Блэк не плачет, Блэк просто… просветлела до красноты, — я боюсь, что не смогу тебя отпустить. Что буду держать тебя, даже когда ты захочешь уйти. — Я не хочу уходить, — осторожно сказала Гермиона. — А должна! — Блэк ударила ладонью по подоконнику. — Ты должна хотеть уйти! Ты должна понимать, что это… — Что это? Бесперспективно? Аморально? Унизительно? Я слышала, Блэк. Ты говорила это сто раз. Каждую ночь, когда мы... — Когда мы что? — Когда мы лежим в твоей постели и ты гладишь меня по спине, думая, что я сплю. Я не сплю. Я чувствую всё. И я знаю, что ты не ненавидишь меня. Ты боишься. — Я не боюсь! — Боишься! Ты только что сказала об этом! Ты боишься того, что чувствуешь. Потому что это не адреналин. Это не секс без обязательств. Это не случайность, которая повторяется. Это… — Гермиона замолчала, подбирая слово. — Это то, что случается раз в жизни. И ты не знаешь, что с этим делать. Блэк молчала сорок секунд. Или сорок минут. Гермиона потеряла счёт времени. Они стояли друг напротив друга через всю кухню, одна у окна, в домашнем свитере с закатанными рукавами, другая на табурете, босая, в пижамных шортах. — И что ты предлагаешь? — спросила наконец Блэк. Голос сел, как будто она прокричала все эти слова в пустоту. — Перестать врать, — сказала Гермиона. — Не мне. Не нам. Себе. — Я не умею! — Научишься. Я буду рядом. Блэк прошла к ней. Села на корточки перед табуретом, взяла руки Гермионы в свои. Пальцы у неё дрожали. — Я хочу тебя, — прошептала Блэк. — Я хочу тебя так, что это похоже на болезнь. Я хочу, чтобы ты была только моей. Чтобы никто не смотрел на тебя в коридоре. Чтобы ты не сидела с Паркинсон на парах. Чтобы твой взгляд принадлежал мне. Твои мысли. Твоё тело. — Моё тело и так твоё, — тихо сказала Гермиона. — Недостаточно. Я хочу всего. Я хочу обладать тобой так, чтобы ты не сомневалась ни секунды. Но при этом... — Блэк провела пальцем по её щеке, по губе, по подбородку. — При этом я хочу держать тебя так, будто ты сделана из хрупкого стекла. Это разрывает меня. Я не могу быть нежной. Я не умею. — А ты пробовала? — Ты не видишь? Я привожу тебе грелку. Я покупаю тебе шоколад. Я выучила, как ты пьёшь кофе: два сахара, немного молока, никогда после шести. И это не я. Я та, кто ставит двойки и жжёт учебники. А с тобой я... — Ты человек, — закончила Гермиона. — Просто человек. Как все мы. — Нет. Я хуже. — Блэк, если ты сейчас скажешь что-то про «я тебя недостойна», я уйду. Не потому, что это правда. Потому что это глупо. Я не люблю глупых женщин. Блэк подняла на неё глаза, красные, влажные, совсем не свои. — Да потому что у меня к тебе чувства, идиотка! — выкрикнула она вдруг, и голос сорвался на крик, на который была способна только она, тот самый, от которого в аудитории замирали все. — Потому что я БОЮСЬ! Я боюсь, что ты исчезнешь! Что я проснусь одна! Что ты наденешь свой свитер и уйдёшь в библиотеку, а потом никогда не ответишь на сообщение! Я боюсь, потому что впервые за много лет у меня есть кто-то, кроме чёртовой машины и чёртовой работы, и я не знаю, что с этим делать! Я боюсь, что ты — лучшее, что было в моей жизни, и я это просру, как просрала всё остальное! Тишина. Где-то на кухне закапала вода из неплотно закрытого крана. Гермиона сползла с табурета, встала на колени перед Блэк, обхватила её лицо ладонями. Поцеловала в лоб. В переносицу. В уголок губ. — Я никуда не уйду, — сказала она. — Я не умею уходить. Меня мама учила доводить дела до конца. А ты моё самое незаконченное дело. — Это самая нелепая речь о любви, которую я слышала, — всхлипнула Блэк. — Кто сказал, что это речь о любви? Это речь об упрямстве. — Я ненавижу тебя. — Знаю. — Я так сильно тебя ненавижу, что это похоже на… — Не говори, пока не готова. Я знаю. Они просидели на полу кухни до трёх утра. Потом Блэк поднялась, взяла Гермиону за руку и отвела в спальню. — Я хочу тебя, — сказала она. — Не как раньше. Медленно. — Мы можем попробовать, — улыбнулась Гермиона. — Если ты не будешь кусаться. — Я буду кусаться. Я всегда кусаюсь. — Тогда я буду царапаться. — Договорились. Та ночь была другой. Они не торопились, не срывали одежду, не вгрызались друг в друга, как в последний раз. Они раздевали друг друга медленно, смотря в глаза. Блэк целовала каждый сантиметр тела Гермионы, как будто запоминала наизусть. Гермиона запускала пальцы в её распущенные волосы и не торопила. — Я люблю тебя, — прошептала Блэк в её живот. — Чёрт возьми, как же я не хотела этого говорить. — Я тоже тебя, — ответила Гермиона, глядя в потолок. — И очень зла на тебя за это. — Почему? — Потому что теперь я не смогу ненавидеть тебя на лекциях. А ты постоянно ставишь мне двойки. — Я поставлю тебе пять, если ты заткнёшься. — Не надо. Двойки наша фишка. После секса они лежали в обнимку, и Блэк впервые сама, без напоминаний, положила руку на живот Гермионы, не для того, чтобы согреть, а просто потому, что ей нравилось чувствовать тепло. — Давай попробуем, — сказала Блэк в темноту. — Не отрицать. Не врать. Просто… быть? — Это звучит как предложение отношений, — заметила Гермиона. — Это звучит как капитуляция. — Разве не одно и то же? — С тобой да.

***

Следующие две недели стали новой реальностью. Гермиона почти не появлялась в общежитии, только чтобы переодеться к парам и забрать конспекты. Пэнси перестала спрашивать, куда она пропадает по ночам. Она просто оставляла на тумбочке шоколадку и зарядку для телефона, потому что Гермиона вечно забывала свою. Их с Блэк ритуалы стали сложнее и проще одновременно. Гермиона теперь просыпается от запаха кофе. Блэк стоит у плиты в её футболке с динозавром. Которая давно уже не Гермионина, потому что Блэк носит её каждое утро. Яйца пашот. Апельсиновый сок. Тосты с авокадо, потому что «Грейнджер, ты студентка, ты должна есть нормальную еду, а не макдональдс каждую ночь». — Ты похожа на домохозяйку, — говорит Гермиона, натягивая свитер. — Я похожа на женщину, которая пытается не дать своей любовнице умереть от цинги, — Блэк переворачивает яйца. — Разница есть? — Любовницы? Мы теперь так называемся? — А как ты хочешь? — Не знаю. Подруги? — Мы едва ли подходим под определение «подруги», Грейнджер. Подруги не делают того, что мы делали прошлой ночью. Гермиона краснеет. Прошлой ночью Блэк удерживала её руки над головой и медленно, очень медленно сводила с ума. Гермиона кричала в подушку, чтобы не разбудить соседей, а Блэк шептала: «Тише, моя хорошая, тише». Не «Грейнджер». «Моя хорошая». Гермиона до сих пор не привыкла. — Тогда… девушки? — Я слишком стара для «девушек». — Любовницы? Хорошо. Пусть любовницы. Блэк ставит перед ней тарелку. — Ешь. У тебя первая пара через час. Кстати, ты не сдала мне эссе по кризисным коммуникациям. — Я сдала. Вчера вечером. На почту. — Я не проверяла. Я была занята. — Чем? — невинно спрашивает Гермиона. Блэк смотрит на неё тяжёлым, прожжённым взглядом. — Тобой, — говорит она. — Я была занята тобой. Ешь давай. На социологии ничего не изменилось. Блэк по-прежнему ходила вдоль парт, как акула и поливала студентов сарказмом. Гермиону она называла исключительно по фамилии и ставила двойки за малейшие ошибки. Никто не догадывался. Даже Пэнси, которая знала всё, не могла уловить ни одного намёка. Но дома? Дома Гермиона становилась нахальной. — Грейнджер, ваше эссе позор. — Правда? А мне казалось, ты сказала, что оно «интересное». — Я сказала «интересное» в смысле «интересно, как можно было написать такую чушь». — Ты неисправима, Блэк. — А ты невыносима. Иди сюда. И Гермиона шла. И они забывали про эссе, про двойки, про университет. До утра.

***

Блэк решила вернуться. Не потому, что хотела гонять. Потому что Гермиона сказала: «Ты скучаешь по треку. Я вижу, как ты смотришь на асфальт, когда мы проезжаем мимо. Не надо жертвовать всем ради меня». «Пантера» наконец вышла из ремонта, на самом деле она не была сломана ни одного дня, просто Блэк не могла заставить себя сесть за руль. Но сегодня, сегодня она смогла. — Джини будет в ярости, — заметила Гермиона, стоя на стартовой линии в бордовом комбинезоне. — Джини будет в восторге. Она же победительница по жизни. — А кто победитель этой гонки? — Я, — Блэк надела шлем. — Сегодня я не проигрываю. Она не проиграла. Выиграла с преимуществом в полкорпуса. Джини выскочила из машины, готовая спорить, но Блэк просто пожала плечами: «Тебе нужен настоящий вызов, Уизли. Я здесь». Джини сначала фыркнула, потом улыбнулась — широко, по-настоящему. — Ладно, — сказала она. — Может, вы не такая бездушная, Блэк. — Я бездушная, Уизли. Просто сегодня адреналин был на моей стороне. Гермиона смотрела на это, и в груди у неё разливалось тепло. Спектакль продолжался. Но за кулисами был их маленький, хрупкий, никому не видимый мир, где Блэк каждое утро готовила ей завтрак, а Гермиона засыпала, свернувшись клубком на её груди.

***

Пэнси Паркинсон сидела на вышке с флагами и смотрела на то, как Гермиона садится в «Пантеру». Смотрела уже не в первый раз. Она давно перестала удивляться. Она научилась замечать детали, как Гермиона улыбается чуть шире, когда Блэк рядом, как её пальцы задерживаются на дверной ручке чуть дольше, чем нужно. Пэнси не ревновала. Она была рада. Потому что если кто-то заслуживал счастья, так это Гермиона, которая всё ещё верила, что мир можно исправить конспектами и правильными ответами. Но по ночам, когда Пэнси оставалась одна в общежитии, Гермиона у Блэк, Джини на гонках или у родителей, она сидела на подоконнике и курила, хотя днём ненавидела запах табака и считала деньги. Точнее, считала долги. Двадцать три тысячи фунтов за обучение в этом семестре. Шестьсот в месяц за комнату в общежитии. И кредитка мамы, пять тысяч, с процентами, с просрочками, с постоянными звонками из банка, которые Пэнси научилась игнорировать. Мама пила. Не каждый день, но достаточно часто, чтобы забыть оплатить интернет или купить продукты. После того, как папа ушёл к любовнице восемь месяцев назад, она стала пить ещё больше. Иногда она звонила Пэнси в два часа ночи и говорила вещи, которых дочь не должна была слышать: что её никто не любит, что она неудачница, что если бы не дочь, она бы уже давно… Пэнси не давала ей закончить. Она приезжала, укладывала мать спать, убирала пустые бутылки и уходила. А утром шла на пары с идеальной укладкой и идеальными оценками. Потому что у Пэнси Паркинсон не было права на ошибку. Отец присылал деньги. Иногда. Когда помнил. Или когда новая жена разрешала. Но последние два месяца он не вспоминал о дочери вообще и Пэнси перестала писать первой. Гордость — единственное, что у неё осталось. Поэтому она работала грид-герл. За ночь сто фунтов плюс чаевые, если гонка была зрелищной. А после гонки, когда трек пустел, к ней иногда подходили. — Эй, красивая, — говорил какой-нибудь гонщик постарше, Тео её возраста не в счёт, Тео был хорошим, но он не знал правды, а Пэнси не могла позволить себе быть с кем-то, кто видел бы её всю. — сто пятьдесят фунтов. Пятнадцать минут. — Двести, — отвечала Пэнси, не глядя в глаза. — Стр шестьдесят. — Стр шестьдесят пять. И не в машине. У меня есть место. Место было, старая квартирка бабушки в десяти минутах от трека, в которой почти ничего не было. Там пахло дешёвым освежителем воздуха и чужими жизнями. Пэнси приводила туда мужчин. Иногда женщин. Она не выбирала. Она просто отрабатывала свои сто шестьдесят пять фунтов, делала вид, что ей не противно, и шла в душ отмываться. Никто не знал. Джини не думала что Паркинсон может до такого скатиться. Гермиона думала, что она пишет курсовые на заказ. Однажды, после особенно отвратительного клиента, толстого, с липкими руками и запахом перегара, Пэнси сидела на полу в душе, обхватив колени и не могла заставить себя встать. Телефон завибрировал. Гермиона. «Ты где? У нас завтра контрольная по социологии. Я скинула тебе вопросы в чат.» Пэнси хотела ответить что-то острое, привычное «Грейнджер, отстань со своими конспектами». Но пальцы не слушались. «Спасибо» , — написала она. И добавила смайлик. Первый смайлик за три года. Гермиона ответила через три секунды: «Ты в порядке?» Пэнси посмотрела на синяки на запястьях: следы того, что клиент был слишком сильный и она не успела увернуться. «Всё отлично. Спокойной ночи, Грейнджер.» Она выключила телефон и просидела в душе ещё час. А утром пришла на пары в идеальном кашемировом джемпере, идеальной чёлкой и пустыми глазами, которые никто, кроме Гермионы, не заметил. — Пэнси, — сказала Гермиона на перерыве, перехватив её в коридоре. — Ты похудела. И под глазами синяки. Не такие, как у меня после чтения, другие. — Я сплю плохо, Грейнджер. Не все могут спать в обнимку с преподавателем! — Ты можешь мне сказать. Что бы это ни было. — Ничего. Как всегда, ничего. У меня всё под контролем. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. Гермиона не настаивала. Она знала, что Пэнси откроется только тогда, когда будет готова. Но в тот вечер Гермиона попросила Блэк заехать в круглосуточный магазин и купила там тёмный шоколад, сухофрукты и тёплые носки, три пары. Одну для себя, две для Пэнси. — Ты странно заботишься о ней, — заметила Блэк, наблюдая, как Гермиона упаковывает носки в пакет. — Она моя подруга. Она всё время заботится о нас, но не позволяет заботиться о себе. — И как ты собираешься это сделать? — Буду рядом. Молчать. Ждать, когда она треснет. — Ты цинична, Грейнджер. — Это ты на меня повлияла. Блэк усмехнулась и поцеловала её в висок. — Скажи Паркинсон, что если ей нужны деньги, я могу… — начала она. — Нет, — перебила Гермиона. — Нельзя. Она не возьмёт. Она скорее умрёт, чем попросит. Ты же знаешь. — Знаю. Потому что она это ты, только без свитера. — И без тебя. — Это точно. Утром следующего дня Пэнси нашла на своей парте пакет. Шоколад, сухофрукты, вязаные носки и записка: «Это ничего не значит. Просто зима близко. Г.» Пэнси держала записку в руках, читала и перечитывала. Она никогда не была чувствительной, но в тот момент ей пришлось выйти в туалет, потому что глаза защипало, а Пэнси Паркинсон не плачет в общественных местах. Она плачет только дома. Одна. В душе. Под шум воды. Она надела носки. В них было тепло. Пэнси не чувствовала тепла так давно, что забыла, как оно ощущается.

***

Джини Уизли не умела проигрывать. На треке потому что была быстрее всех. В жизни потому что с детства усвоила: если ты девчонка в семье, где пятеро братьев, ты либо дерёшься, либо сдаёшься. Драться она умела лучше всех. Мама любила её. Конечно, любила. Но эта любовь была плотно упакована в ожидания: «Когда ты уже найдёшь хорошего парня?» «Джини, нельзя так много времени проводить в гараже, у тебя должны быть женские увлечения». «Ты же не хочешь остаться старой девой с этими дурацкими гонками?» Отец был мягким, рассеянным, вечно возившимся со своими гаджетами. Ему было всё равно, чем занимаются дети, главное, чтобы не мешали. Он никогда не приходил на её гонки. Ни разу. Джини перестала его звать после третьего раза, когда он забыл. Братья отдельная история. Билл и Чарли уехали, у них свои жизни. Перси вечно занят карьерой. Фред и Джордж гении в своём безумии, но Джини для них просто «младшая сестрёнка», которую нужно защищать. Рон, её ровесник, с которым они соревнуются с пелёнок, но даже он иногда смотрит на неё с снисходительной улыбкой: «Джинни, гонки — это не для девочек». Вот почему, когда Джини села за руль красной машины впервые в шестнадцать, она поняла, что это её дом. Трасса не спрашивала, кто ты. Трасса не говорила «будь добрее», «найди парня», «роди детей». Трасса говорила: «Быстрее. Рискни. Победи». И она побеждала. Раз за разом. Парни, которые на треке были её соперниками, в жизни становились никем. Они хотели её тело, а не её скорость. Джини давала им понять это при первой же попытке флирта. — Я не твоя девушка, — сказала она Скорпиону, когда тот попытался обнять её после гонки. — Я та, кто только что объехал тебя на повороте. Запомни разницу. Она была одна. И в этом одиночестве была сила. Но иногда, поздно ночью, когда гасли прожекторы и трек пустел, Джини сидела в своей машине, сжимала руль и думала: «А что, если бы кто-то спросил меня не «когда ты выйдешь замуж?», а «что ты чувствуешь, когда выигрываешь?» Никто не спрашивал. Даже Гермиона и Пэнси, они были её подругами, но они не знали, как это — быть Уизли. Быть рыжей среди рыжих, но при этом омерзительно чужой. Однажды, после победы, когда Пэнси уже ушла, а Гермиона умчалась с Блэк, Джини осталась на треке одна. И к ней подошёл Тео, тот самый парень, который звал Пэнси на свидания и вечно проигрывал гонки. — Ты крутая, — сказал он. — Я никогда не говорил, но ты реально крутая. — Спасибо, — удивилась Джини. — Просто хотел, чтобы ты знала. Не только как гонщица. Как человек. Он ушёл. Джини смотрела ему вслед и почему-то улыбалась. Может, не все парни идиоты. Может, она когда-нибудь позволит себе быть не только гонщицей, но и просто Джини. Просто девушкой, которой страшно, больно, одиноко. Но не сегодня. Сегодня она едет домой, где мама спросит про парней, а папа даже не поднимет головы от газеты. Сегодня она снова будет алым драконом: ярким, громким и никому не нужным.

***

В пятницу вечером, когда Гермиона была у Блэк, а Джини гоняла на треке, Пэнси сидела в своей крохотной квартирке и считала остатки. Двести тридцать фунтов до конца месяца. А впереди ещё два заказа на форуме, оплата интернета и визит к маме, который всегда заканчивается покупкой продуктов, потому что мать не способна даже выбраться в магазин. В дверь постучали. Три коротких удара, условный стук Джини. Пэнси открыла. Джини стояла на пороге с пакетом китайской еды и бутылкой вина. — Ты одна? — спросила Джини. — Как видишь. — Отлично. Будем жрать лапшу и ныть. — Я не ною. — Сегодня поноешь. Я разрешаю. Они сели на полу, мебели в квартире почти не было, только матрас и старый торшер. Ели из картонных коробок, пили вино прямо из горла, потому что не нашлось нормальных стаканов. — У тебя всё плохо, да? — спросила Джини. — У меня всё отлично. — Пэнс, ты последний раз покупала новую одежду почти год назад. Твой кашемир — это прошлогодняя коллекция. А ты из тех, кто обновляет гардероб каждый месяц. Что случилось? Пэнси отставила коробку с локшиной. Посмотрела на свои руки, на идеальный маникюр, который она сама себе делает уже три месяца, потому на салон нет денег. — Папа ушёл, — сказала она. Голос был ровным, как на лекции. — Мама пьёт. Денег нет. Я работаю грид-герл за сотню за ночь, и иногда… иногда после работы я подрабатываю ещё кое-чем. Джини замерла. — Кое-чем? — Ты поняла. Не заставляй меня произносить это вслух. Тишина. Очень долгая тишина. Потом Джини отставила вино, пододвинулась ближе и обняла Пэнси. Не спрашивая разрешения. Просто обняла. — Ты дура, — сказала Джини в её плечо. — Ты чёртова дура, Пэнси Паркинсон. Как ты могла не сказать? — А что бы вы сделали? Гермиона предложила бы мне деньги, которые она сама копит на новый ноутбук. Ты полезла бы драться с моими клиентами. Я не хочу, чтобы вы видели меня такой. — Какой такой? Нищей? Уставшей? Плачущей? — Слабой. — Слабость — это не стыдно, идиотка. Стыдно делать вид, что ты железная, когда внутри всё гниёт. Пэнси заплакала. Сначала тихо, потом громче, уткнувшись в плечо Джини. Она не плакала уже давно, с того дня, как папа ушёл, не сказав ни слова. И слёзы лились, как прорванная плотина. — Я ненавижу его, — прошептала она. — Я ненавижу его за то, что он оставил нас. Я ненавижу маму за то, что она выбрала бутылку. Я ненавижу себя за то, что продаю себя. И я не знаю, как выбраться из этого дерьма. — Выберемся, — твёрдо сказала Джини. — Вместе. Ты, я, Гермиона. Мы семья. Не биологическая, настоящая. А настоящие семьи не бросают друг друга. — Ты не сможешь мне помочь. — Смогу. Тео вон хочет открыть мастерскую по ремонту машин. Ищет менеджера по заказам. Ты же у нас пиарщица? Да еще и умная! Идёшь на собеседование. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Тео хороший парень. Он не будет лезть к тебе. Я прослежу. Пэнси вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Впервые за долгое время она почувствовала что-то похожее на надежду. — Джини, — сказала она, — а ты? У тебя всё в порядке? — У меня? — Джини усмехнулась. — У меня всё прекрасно. Я быстрая, злая, и у меня есть друзья, которые не дадут мне сдохнуть. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Они допили вино и заснули на матрасе, две девушки, уставшие от жизни, которая почему-то решила испытать их на прочность. Утром Пэнси проснулась от того, что Джини уже нет, а на тумбочке лежит пятьдесят фунтов и записка: «На нормальную еду. Не смей возвращать. Д.» Пэнси сжала деньги в кулаке и впервые за долгое время улыбнулась, не той идеальной улыбкой, которую надевала с кашемировым джемпером, а настоящей, немного нелепой, со следами слёз на щеках. Она оставила их на картофель фри. Потому что Гермиона научила её, что макдональдс — это не стыдно. Это терапия.

***

— У Пэнси проблемы, большие проблемы, Белла — сказала она. — Знаю, — ответила Блэк, подсаживаясь рядом. — Откуда? — Я вижу. У неё под глазами синяки, которых не было. Она перестала есть на перерывах. И она смотрит на твою картошку фри так, будто это последняя еда в жизни. — Почему ты ничего не сказала? — Потому что не моё дело. И потому что я не знаю что делать. Ты же сама сказала, что она не примет мою помощь, попробуй ты, она уже раскололась. Гермиона положила голову на плечо Блэк. В квартире было тепло, пахло корицей и кошками. За окном начинался рассвет. — Я люблю тебя, — сказала Гермиона. — Я не говорила это с той ночи. Но я люблю. — Я знаю, — Блэк поцеловала её в макушку. — Я тоже. Хотя очень хотела бы не любить. — Слишком поздно. — Слишком поздно, — согласилась Блэк. Они пошли в спальню, просто лежали, обнявшись, и слушали, как за окном просыпается город. — Как мы будем жить дальше? — спросила Гермиона. — Не знаю. Как жили. Днём — ненавидеть друг друга на лекциях. Ночью — быть собой. — Это звучит как расписание. — Это звучит как единственно возможный вариант. Гермиона закрыла глаза. Завтра у неё контрольная по социологии. Блэк поставит ей двойку за какую-нибудь глупую ошибку. Пэнси будет сидеть на второй парте с идеальной чёлкой и разбитым сердцем. Джини выиграет очередную гонку и некому будет об этом рассказать. Но сегодня они были здесь. Вместе. Четыре девушки, каждая со своей войной, каждая со своей болью, идущие к свету разными дорогами. И, может быть, этого было достаточно.

***

Время шло. Не быстро и не медленно, так, как ходят часы в комнате, где кто-то кого-то ждёт. Экзамены приближались с угрожающей размеренностью, и Гермиона, естественно, готовилась к ним так, будто от результатов зависела судьба человеческой цивилизации. — Ты снова не спала, — сказала Блэк, входя на кухню в своей обычной утренней экипировке: футболка с динозавром, которую она безвозвратно присвоила, домашние штаны и распущенные кудри, которые Гермиона любила спутывать пальцами по ночам. — Я спала. Четыре часа — это нормально. — Четыре часа это недостаточно. Ты готовишься не к войне, а к тесту по социологии и итоговым экзаменам. — По твоему предмету, между прочим. Ты хоть представляешь, какой прессинг? — Я твой прессинг, — Блэк поставила перед ней чашку кофе, два сахара, немного молока, никогда после шести, но сейчас было семь утра, так что можно. — И я требую, чтобы ты спала минимум семь часов. Иначе я буду говорить на экзамене скороговоркой, а ты не выспишься и всё равно провалишься. — Ты не будешь говорить скороговоркой. Ты будешь холодна и цинична, как всегда. — С тобой никогда. Гермиона отхлебнула кофе. Обожглась. Выругалась сквозь зубы. Блэк смотрела на неё с выражением, которое днём, на лекциях, было недоступно, мягкое, почти уязвимое. — Что? — спросила Гермиона. — Ничего. Просто смотрю. — На что? — На то, как ты пьёшь кофе. У тебя смешно морщится нос. — Это не смешно. Это мило, Белла, ты становишься милой. — Сказала девушка, которая спит в моей футболке и носит свитер, который могла бы одолжить у своей бабушки. — Ты говорила, что хочешь снять с меня этот свитер. — Я хочу, — согласилась Блэк. — Но сначала ты допиваешь кофе и ешь тост. Потом всё, что хочешь. — Ты невыносима. — Ты тоже. Иди сюда. Гермиона подошла. Блэк обняла её за талию, прижала к себе, уткнулась носом в макушку. Так они стояли несколько минут, молча, вдыхая запах друг друга. Кофе остывал. Тосты стыли на тарелке. И это было идеальное утро. — Ты боишься экзаменов? — спросила Блэк. — Я боюсь, что ты поставишь мне низкий балл из-за того, что мы спим вместе. — Во-первых, мы не спим вместе. Мы живём вместе, Гермиона. Твоя зубная щётка теперь стоит в ванной, а моя футболка теперь твоя. Во-вторых, я поставлю тебе тот балл, который ты заслужишь. Ни больше, ни меньше. — Даже если я буду умолять? — Особенно если ты будешь умолять. Ты знаешь, что я люблю, когда ты умоляешь. Гермиона закатила глаза, но внутри у неё разливалось тепло. Блэк никогда не говорила «я люблю тебя» по утрам. Она говорила это по-другому: завтраком, кофе, тем, как поправляла воротник её пальто перед выходом. — Ты готова? — спросила Блэк. — К экзаменам? Нет. — Не к экзаменам. К тому, чтобы сегодня на лекции я назвала твой ответ «бездарным»? — Всегда готова. — Хорошо. Тогда надевай свой уродливый свитер и пошли. Я буду злой, ты будешь умной. Никто ничего не заподозрит. Они вышли из квартиры разными, Блэк вперёд, на своих высоких каблуках, в идеальном костюме с уложенным пучком; Гермиона следом, в сером свитере и джинсах, с тяжёлым рюкзаком и вечной небрежностью в волосах. В лифте они не смотрели друг на друга. На парковке разошлись. Но в зеркале заднего вида, когда «Фольксваген» Блэк сворачивал в сторону университета, Гермиона видела, как та улыбается. Той улыбкой, которую никто больше никогда не увидит.

***

— Грейнджер, ваш ответ — клинический случай того, как не надо писать эссе. — Я использовала все источники, которые вы рекомендовали. — Все? — Блэк приподняла бровь. — Вы прочитали статью Стивенсона о кризисных коммуникациях в эпоху постправды? — Она вышла на прошлой неделе. Её ещё не перевели. — Я знаю. Поэтому и спросила. — Вы чудовище. — Я ваш преподаватель. Разница есть. Пэнси на второй парте прикрыла рот ладонью, чтобы не засмеяться. Она давно привыкла к этим перепалкам. Они были частью ритуала. Как утренний кофе или вечерняя картошка фри, только на публике, с соблюдением всех приличий академического садизма. После пары Джини догнала Гермиону в коридоре. — Она тебя ненавидит, да? — спросила Джини, кивая в сторону удаляющейся фигуры Блэк. — Люто, — согласилась Гермиона. — А ты её? — Тоже люто. — Странная у вас ненависть. Такая… горячая. — Уизли, тебе пора к офтальмологу. Ты видишь то, чего нет. Джини усмехнулась и похлопала её по плечу. — Ладно. Беги, копи ненависть на следующую пару. Гермиона зашла в туалет, достала телефон. Одно сообщение: «Блэк 🖤»: Твой ответ был действительно ужасным. Но ты была красива, когда злилась) «Мио ❤️»: Ты специально меня бесишь? «Блэк🖤»: Конечно. Твои красные щёки моё любимое зрелище после того, как я снимаю с тебя свитер. «Мио❤️»: Блэк, мы на парах. «Блэк🖤»: Знаю. Иди учи теорию Стивенсона. К следующей паре я устрою тебе проверку. «Мио❤️»: Устную? «Блэк🖤»: Домашнюю. В восемь буду дома. Гермиона убрала телефон и посмотрела на себя в зеркало. Щёки и правда горели. Она улыбнулась своему отражению, той улыбкой, которую не показывала никому, кроме Блэк. Восемь вечера наступило слишком медленно. И слишком быстро.

***

Всё изменилось во вторник. Обычный вторник, ничем не примечательный, Пэнси заварила растворимый кофе, надела свой единственный приличный пиджак и собралась на собеседование в «Бизнес-центр на Пэлл-Мэлл». Она не знала, кто её порекомендовал. В письме было сказано: «Мы нашли ваше резюме в базе данных и заинтересованы в вашей кандидатуре». Пэнси не верила в такие совпадения. В её жизни не случалось бесплатных сыров, только мышеловки. Но она пошла. Потому что недавний разговор с Джини выжег внутри какую-то старую, гнилую плоть, и теперь на её месте образовалась пустота, которую нужно было чем-то заполнить. — Вы Пэнси Паркинсон? — спросила женщина за стойкой ресепшена. Дорогой костюм, дорогие часы, дорогая улыбка, всё настоящее. — Да. — Проходите. Мисс Блэк вас ждёт. Пэнси замерла. — Кто? — Мисс Блэк. Наш старший партнёр по корпоративным коммуникациям. В кабинете пахло кожей и дорогим табаком. За столом сидела женщина лет сорока, седая, с острыми скулами и такими же ледяными глазами, как у… как у другой Блэк. Только мягче. — Ах, вы, наверное, думаете, что это шутка, — сказала женщина, не поднимая головы от бумаг. — Я Андромеда Блэк. Сестра вашей преподавательницы. Не смотрите так, Паркинсон. Садитесь. Пэнси села. Она не знала, что у Блэк есть сестра. Она вообще ничего не знала о семье Блэк. Она, по сути, и не должна. — Моя сестра попросила меня посмотреть ваше резюме, — продолжила Андромеда, наконец поднимая взгляд. — Она сказала, что вы талантливая, ответственная и заслуживаете шанса, которого у вас никогда не было. Я не знаю, что она имела в виду под «шанса», и не хочу знать. Но ваше резюме действительно хорошее. А нам нужен менеджер младшего звена. Начнёте со стажировки, потом будет видно. — Я… — Пэнси сглотнула. — Я не понимаю. Почему? — Потому что Белла редко о ком-то просит. И если она попросила, значит, вы того стоите. — Но я не могу принять это. Я не… — Паркинсон, — Андромеда отложила ручку. — В моём бизнесе не работают люди, которые отказываются от возможностей. Если вы скажете «нет», я не обижусь. Но вы пожалеете об этом. Очень сильно, совесть вас сгрызет. Подумайте. Пэнси подумала. Три секунды. — Я согласна. — Умница. Приступаете с понедельника. Зарплату обсудите с HR. И Паркинсон… — Да? — Не говорите Белле, что я рассказывала о её просьбе. Она убьёт меня. А я люблю и хочу жить. Пэнси вышла из здания на дрожащих ногах. Стояла на крыльце, смотрела на серое лондонское небо и не могла поверить. Её не спрашивали про опыт. Не торговались за зарплату. Не смотрели на неё как на дешёвку в дорогой упаковке. Кто-то просто взял и решил ей помочь. Анонимно. Тихо. По-взрослому. В тот вечер она пришла в общежитие раньше обычного. Гермиона собиралась к Блэк, но задержалась, увидела лицо Пэнси. — Что случилось? — спросила Гермиона. — У меня есть работа, — сказала Пэнси. Голос дрожал. — Настоящая работа. В бизнес-центре. С понедельника. — Пэнси, это… — Не спрашивай, откуда. Не надо. Я не хочу знать. И не хочу, чтобы ты знала. Гермиона сжала её руку. — Я знаю, — тихо сказала она. — Что? — Я знаю, откуда. Но я ничего не скажу. Обещаю. Пэнси посмотрела на неё, долго, тяжело, с тем особым прищуром, который означал, что она всё поняла. — Это она? — спросила Пэнси. — Кто? — Не притворяйся. Скажи ей… — Пэнси замолчала. Губы её задрожали. — Скажи, что я никогда не смогу этого забыть. И что я никогда не буду ей обязана. Потому что я отработаю каждую копейку. — Я передам. — Не ври. Ты не передашь. Потому что это был бы слишком большой намёк. — Ты умнее, чем я думала, Паркинсон. — Я всегда была умнее, Грейнджер. Просто ты не замечала, потому что была слишком занята своими свитерами и тайными романами. Они улыбнулись друг другу, без сарказма, без масок. Просто две девушки, которые слишком много прошли и слишком долго молчали. В понедельник Пэнси вышла на работу в новом пиджаке, она купила его в секонд-хенде, но выглядел он как с иголочки, потому что Пэнси умела носить даже чужую одежду как свою. Блэк на лекциях по-прежнему называла её «Паркинсон» и изредка цедила что-то язвительное, но теперь в её голосе появилось что-то новое, уважение? Нет. Беллатрикс Блэк не уважала студентов. Но она перестала называть Пэнси «полезной». А это уже было много.

***

Джини Уизли сдавала экзамены так же, как гоняла, быстро, дерзко, не глядя по сторонам. Она не готовилась ночами, как Гермиона. Не высчитывала стратегию, как Пэнси. Она просто приходила, делала и уходила. Иногда с отличием. Иногда с тройкой. Ей было всё равно. В её мире оценки никогда ничего не решали. Но в последнее время что-то менялось. Она замечала это, когда Тео приносил ей кофе на трек, чёрный, без сахара, как она любила. Когда Пэнси впервые за долгое время рассмеялась на их посиделках в макдональдсе. Когда Гермиона перестала прятать телефон, и Джини увидела, как та улыбается в экран, той улыбкой, которую раньше она видела только у влюблённых дураков. — Ты и Блэк, да? — спросила она однажды, когда они втроём сидели в закусочной после гонки. Гермиона не была на треке уже две недели, готовилась к экзаменам. Гермиона поперхнулась картошкой. — Что? — Ты и Блэк. Вы спите вместе. Я не слепая. Пэнси закашлялась. Джини смотрела на них обеих с невозмутимым спокойствием. — Я не буду спрашивать, как давно, потому что это не моё дело. Я не буду говорить, что это неправильно, потому что мне плевать. Но я скажу одно: если она сделает тебе больно, я разберу её «Пантеру» на запчасти и потом убью спрятав труп в бетон. Идёт? — Идёт, — тихо сказала Гермиона. — Хорошо. А теперь давайте есть. Я хочу ещё картошки. С тех пор Джини больше не поднимала эту тему. Она принимала Блэк как данность, как дождь, как пробки, как налог на образование. Раздражающий фактор, который нельзя изменить, но можно игнорировать. Но однажды, она пришла забрать конспекты. С утра был экзамен, она ничего не знала, кроме как того, что у Гермионы в тетради написано больше, чем в учебнике. Дверь открыла сама Блэк. В футболке с динозавром и с мокрыми волосами после душа. — Уизли, — сказала Блэк, не моргнув глазом. — Блэк, — ответила Джини. — Гермиона здесь? — Здесь. Жди в прихожей. Джини ждала. Оглядывала квартиру, тёплую, живую, с кошками и разбросанными книгами. Такую непохожую на ледяную преподавательницу с кафедры. — Вы другая, — сказала Джини, когда Гермиона выбежала из спальни с конспектом в руке. — Дома я другая, — ответила Блэк. — На работе обычная стерва. Не перепутайте. — Не перепутаю. И спасибо. — За что? — За Пэнси. Я знаю, что это вы. Гермиона молчит, но я, не Гермиона. Я вижу, как Пэнси изменилась. И я знаю, таких чудес не бывает. Блэк посмотрела на неё долгим, непроницаемым взглядом. — Я не знаю, о чём вы, Уизли. А теперь забирайте конспекты и уходите. Мне нужно готовиться к лекции. — Вы не готовитесь к лекциям. Вы их пишете за пять минут до начала. — Уизли, вы невыносимы. — Я знаю. Скажите это моим братьям. Джини вышла, помахала Гермионе выдыхая « спасибо, ты лучшая!» . У двери она обернулась. — Блэк, — сказала она. — Вы ей подходите. Не знаю, как, но подходите. Не облажайтесь. И закрыла дверь. Блэк стояла в прихожей, глядя на закрытую дверь, и не знала, что ответить. Ей никто никогда не говорил, что она кому-то подходит. Это было странное, тёплое, совершенно неуместное чувство. — Идиотка рыжая, — прошептала она, но улыбнулась.

***

Экзамен по социологии был последним. Гермиона не спала двое суток, не потому, что не знала материал, а потому, что не могла перестать волноваться. Блэк обещала быть объективной. Блэк была объективной всегда. Но Гермиона боялась не двойки. Она боялась, что перед экзаменом Блэк посмотрит на неё холодно, как на лекции и она не выдержит. В аудиторию они вошли с разницей в пять минут. Блэк первой, в идеальном костюме и с идеальным пучком. Гермиона в свитере, с трясущимися руками. — Грейнджер, ваше место, — сказала Блэк, кивая на первый ряд. — Я знаю, — ответила Гермиона, садясь. Их взгляды встретились на секунду. В глазах Блэк не было холода. Там была тихая, спокойная уверенность, которую Гермиона чувствовала каждое утро на кухне, но никогда, в этих стенах. Она выдохнула. Взяла ручку. Начала писать. Через три часа она вышла из аудитории последней. Пэнси и Джини ждали в коридоре. — Ну? — спросила Пэнси. — Я написала хорошо, — сказала Гермиона. — Но она поставит мне четыре. Из принципа. Или три я не знаю… — Лицемерка, — фыркнула Джини. Вечером, в квартире Блэк, они сидели на диване и смотрели какой-то старый фильм. Гермиона держала на коленях тарелку с попкорном. Блэк бокал с вином, хотя обычно она не пила по будням. Сегодня был особенный день. — Поздравляю, — сказала Блэк. — Ты сдала. — Ты ещё не знаешь оценку. — Я знаю. Я уже проверила. — Как? Ты… скажи оценку! — Я преподаватель. Я могу всё, что захочу. Ты получила пять. С двумя плюсами. Я поставила их, потому что одна из твоих моделей кризисного управления заставила меня улыбнуться. — Какую модель? — Ту, где ты написала: «Иногда лучший способ справиться с кризисом признать, что ты в него влюблён». — Я это написала? — Гермиона покраснела. — Ты это написала, — Блэк поставила бокал и повернулась к ней. — И это была лучшая часть твоего экзамена. Всё остальное умно, грамотно, скучно. А это честно. — Белла… — Все, с сегодняшнего дня, ты больше не моя студентка. Формально. Завтра получишь диплом, и мы можем не прятаться. — Мы будем прятаться, — вздохнула Гермиона. — Ты же знаешь. Ты всегда будешь бояться, что кто-то узнает. — Может быть. Но сегодня не будем. Сегодня мы просто две женщины, которые любят друг друга и едят попкорн в пол-одиннадцатого ночи. Этого достаточно. — Это ничего не значит? — спросила Гермиона, с вызовом поднимая бровь. Блэк усмехнулась, той усмешкой, которая раньше замораживала кровь, а теперь согревала. — Это значит всё, Мио. Всё. Просто я слишком стара, чтобы признаваться в таких вещах чаще раза в год. Она поцеловала её, мягко, долго, не торопясь. Попкорн вывалился из тарелки на диван. Обе кошки сбежались на звук. — Уборка за тобой, — сказала Блэк, отстраняясь. — Это несправедливо! — Это справедливо. Я старше, я устала, я хочу спать. Убирай. Гермиона закатила глаза, но встала и пошла за пылесосом. А Блэк смотрела ей вслед и думала о том, как странно устроена жизнь: сорок лет она жила одна, никого не впускала, никому не доверяла. А теперь на её диване спали две кошки, на кухне стояла чужая зубная щётка, а в гостиной кто-то пылесосил попкорн. И это было лучшее, что с ней случалось.

***

В июне, после выпускного, они вчетвером сидели на крыше общежития: Джини, Пэнси, Гермиона. И Блэк. Потому что Блэк теперь тоже иногда сидела с ними. Обычно не на крыше, конечно, это было бы слишком. Но сегодня можно. — За что мы пьём? — спросила Джини, поднимая банку колы. — За то, что мы живы, — сказала Пэнси. — И за то, что у нас есть будущее. — За будущее, — кивнула Гермиона. — За то, что я больше никогда не увижу Грейнджер в этом свитере, — добавила Блэк. — Ты врёшь, — усмехнулась Гермиона. — Ты его носишь сама. — Это другое. В нём есть следы твоего динозавра. Джини засмеялась, громко, заливисто, как умела только она. Пэнси улыбнулась, впервые той улыбкой, которая не была маской. А Гермиона посмотрела на всех троих: на Блэк, которая прятала доброту за сарказмом, на Пэнси, которая научилась принимать помощь, на Джини, которая оставалась собой и этим спасала их всех и подумала, что мир, возможно, не так уж плох. Потому что в этом мире были они. Четыре девушки, которые прошли через ад, но не потеряли друг друга. — Люблю вас, — сказала Гермиона. — Мы в курсе, — ответила Джини. — Взаимно, — добавила Пэнси. — Грейнджер, марш в машину, — скомандовала Блэк. — У нас ещё дела. — А вы? — спросила Гермиона у подруг. — Мы пойдём пешком, — сказала Джини. — Нам нужно поговорить. О женском. Не для преподавательских ушей. Она многозначительно посмотрела на Блэк. Та скривилась, но ничего не сказала. Гермиона села в «Пантеру». Блэк завела мотор. Красные огни удалялись в сторону их дома, а Пэнси и Джини остались на крыше, глядя на звёзды, которые в Лондоне почти не видно, но сегодня почему-то было исключение. — Знаешь, — сказала Джини, — кажется, всё будет хорошо. — Ты права — согласилась Пэнси. Они не знали, что будет дальше. Но впервые за долгое время не боялись.