Loperio

      Хенджин не приходил пять дней — пять бесконечно длинных, пустых, наполненных ожиданием дней, которые Феликс отсчитывал про себя, как отсчитывают удары метронома, отбивающего ритм чужой, непонятной мелодии.       Сто двадцать часов. Семь тысяч двести минут, каждая из которых тянулась медленно и вязко, будто патока. Феликс считал, хотя вовсе не хотел этого делать, но пальцы сами собой беззвучно складывали цифры, пока он машинально протирал чёрную стойку, пока принимал заказы у редких посетителей, пока стоял у окна, уставившись на дверь и до боли в глазах ожидая, что она наконец откроется и колокольчик звякнет знакомым, родным звуком.       Она не открывалась ни в понедельник, ни во вторник, ни в среду.       В первый день Феликс ещё пытался придумывать объяснения: наверное, у Хенджина просто выходной, или срочные съёмки, или какая-нибудь важная встреча с инвесторами, о которой он не успел предупредить, он ведь лицо сети, у таких людей каждый час расписан. Во второй день он уже уговаривал себя: может быть, он заболел, простудился под этим бесконечным осенним дождём, или уехал куда-то по делам, или занят чем-то, о чём Феликсу знать не обязательно. В третий день он перестал придумывать оправдания — просто стоял за стойкой, смотрел на третий столик у окна, пустой и холодный, с идеально ровно стоящей сахарницей и нетронутой салфеткой, и чувствовал, как в груди медленно разрастается что-то тяжёлое, похожее на мокрый комок ваты, который давит изнутри и мешает дышать.       Четвёртый день принёс с собой серое, промозглое утро и косой дождь, барабанивший по карнизу. Кофейня была почти пуста, только старик в углу читал газету да девушка с ноутбуком допивала уже третий по счёту латте. Феликс стоял у кассы и бездумно пересчитывал мелочь, когда Чан, который до этого разбирал коробки с поставкой в подсобке, вдруг подошёл к нему и встал рядом.       Они стояли вдвоём в тесном пространстве за стойкой, и яркие бутылочки с сиропами — карамель, лесной орех, ваниль — выстроились на полке ровным разноцветным рядом, отражаясь в чёрной глянцевой поверхности. Чан пересчитывал их, беззвучно шевеля губами, а потом вдруг замер и, не оборачиваясь, заговорил. — Ты последние дни сам не свой ходишь, — сказал он, и в его обычно ровном, начальственном голосе проскользнула несвойственная ему мягкость. — Что у тебя случилось, Енбок?       Феликс замер с фартуком в руках, чувствуя, как предательски заходится сердце. — Ничего не случилось, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто устал немного, смены длинные. — Ты всё время так говоришь, — Чан наконец повернулся к нему, и Феликс увидел в его глазах беспокойство — не то чтобы сильное, но вполне заметное, настоящее. — Ты приходишь утром, работаешь, молча уходишь вечером. Не шутишь больше с Дон Соком, не пытаешься выпросить у Чанбина разрешения встать за кофемашину, даже на кассе стал ошибаться реже, но при этом ходишь как в воду опущенный. Я же вижу: что-то не так. — Всё нормально, правда, — Феликс повесил фартук на крючок и аккуратно расправил складки. — Со мной всё в порядке.       Чан помолчал, а потом спросил — осторожно, как ходят по тонкому льду: — Это всё из-за Хвана? Из-за Кофемена?       Феликс резко поднял голову, чувствуя, как внутри всё болезненно сжимается. — С чего вы взяли? — Он перестал к нам заходить, — Чан пожал плечами и вернулся к своим сиропам. — А ты примерно в то же время перестал улыбаться. Простое совпадение? Я так не думаю.       Феликс промолчал, потому что возразить было нечего; Чан попал в самое яблочко, озвучив то, что сам Феликс боялся признавать. Хенджин не приходил, и он почти перестал улыбаться: два простых факта, связанные между собой невидимой, но прочной нитью, которую он не мог разорвать, как ни старался. — И выручка упала, между прочим, — добавил Чан уже из подсобки, пересчитывая накладные. — Клиенты спрашивают, куда пропал Кофемен, девушки эти, которые раньше толпами ходили за селфи, теперь бегают в другую кофейню через дорогу, Дон Сок лично видел их там с какими-то плакатами. Так что у нас двойной убыток: и финансовый, и моральный. — Мне очень жаль, — тихо сказал Феликс. — Мне тоже жаль, — Чан вздохнул и выглянул из подсобки. — Но не потому, что прибыль просела. А потому, что ты ходишь сам не свой, и я не знаю, как тебе помочь.       Феликс хотел сказать, что всё в порядке, что он обязательно справится, что это совсем не важно и вообще не стоит его внимания. Но слова застряли где-то в горле, потому что всё это было неправдой — всё это было важно, очень важно, настолько важно, что он просыпался по ночам и лежал в темноте, глядя в потолок и прислушиваясь к шуму дождя за окном.       На пятый день Феликс уже почти перестал ждать.       Он работал на чистом автомате: улыбался посетителям заученной, механической улыбкой, принимал заказы, пробивал чеки, подавал чашки и желал приятного аппетита. Дон Сок что-то оживлённо рассказывал про своего кота, который каким-то непостижимым образом научился открывать холодильник лапой и теперь воровал сосиски. Чанбин, как всегда, молча колдовал над кофемашиной, и только едва заметный кивок головы выдавал, что он вообще слушает Дон Сока. Чан сидел над кассовой книгой, хмурился и то и дело недовольно цокал языком: цифры на экране были заметно меньше обычного.       Феликс стоял у окна, глядя, как за стеклом медленно темнеет осеннее небо, и мелкий, почти невидимый дождь барабанит по карнизу, оставляя на стекле длинные прозрачные разводы. Осень в этом году выдалась дождливой и холодной или, может быть, это ему просто так казалось, потому что внутри у него самого было холодно.       Он уже начал собираться домой; смена почти закончилась, фартук был снят, кепка висела на крючке, когда входная дверь наконец открылась, и колокольчик звякнул тонко и жалобно, как будто тоже удивился тому, кто стоял на пороге.       Феликс поднял голову, и сердце пропустило один удар, потом другой, а потом забилось с удвоенной силой.       В кофейню вошёл Хенджин, один, без вечной свиты, без агентов и ассистентов, даже без Минхо. На нём была простая чёрная куртка, мокрая на плечах и на воротнике, потому что дождь шёл с самого утра, не переставая, и он, видимо, шёл пешком: волосы прилипли к вискам тёмными влажными прядями, а щёки покраснели от холода и ветра. Он выглядел уставшим: под глазами залегли глубокие, почти синие тени, и даже его обычная, отработанная до автоматизма плакатная осанка куда-то исчезла. Он стоял у двери, чуть ссутулившись, и смотрел на Феликса так, будто боялся, что тот в любую секунду возьмёт и исчезнет. — Мы вообще-то закрываемся уже через десять минут, — сообщил Чан, выглянув из-за стойки. — Но если вы быстро, то, наверное, успеете сделать заказ. — Я успею, — ответил Хенджин, не отводя взгляда от Феликса.       Он медленно, почти неуверенно прошёл к своему третьему столику у окна и сел, не откидываясь на спинку, как обычно, а на самый край стула, будто готов был в любую секунду вскочить. Положил на столешницу ключи от машины, те самые, с крошечным брелоком-чашкой, который Феликс помнил с первого дня. Достал телефон, покрутил его в пальцах и убрал обратно, так и не заглянув в экран.       Феликс стоял за стойкой, не в силах пошевелиться, чувствуя, как внутри всё дрожит, но не от страха, а от огромного, затопившего всё облегчения. Он пришёл. Через пять мучительных дней. Он здесь, сидит за своим столиком, и его пальцы всё так же рассеянно крутят брелок. — Енбок, — зашипел откуда-то сбоку Дон Сок. — Ты идёшь или мне идти? — Я сам, — ответил Феликс и взял со стойки блокнот с ручкой — ту самую новую ручку, которая ещё ни разу не подвела его за все эти недели. Поправил бейджик, глубоко, всей грудью вздохнул и направился к третьему столику, чувствуя, как подрагивают колени.       Он подошёл и остановился, глядя на Хенджина сверху вниз. — Ты пропал, — сказал Феликс. Голос прозвучал гораздо тише, чем ему хотелось, почти шёпотом, но в пустом зале было слышно каждое слово.       Хенджин медленно поднял голову, и в его глазах Феликс увидел что-то новое, чего не замечал раньше, не холодную вежливость, не привычную усталость, не отстранённое спокойствие. Что-то другое, глубокое и почти болезненное, словно он всё это время собирался с духом и только сейчас решился заговорить. — Я думал, — ответил Хенджин, и его голос прозвучал глухо, точно шёл откуда-то из груди. — Всё это время думал. О нас с тобой.       Феликс замер, и блокнот в его руках дрогнул. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, быстрее, отдаваясь в висках и в кончиках пальцев. — О нас? — переспросил он одними губами. — Сядь, пожалуйста, — Хенджин кивнул на стул напротив, и жест этот вышел почти умоляющим. — Посиди со мной немного.       Феликс огляделся по сторонам. В кофейне действительно никого не осталось: Чан ушёл в подсобку пересчитывать сиропы и делал вид, что страшно занят, Чанбин тщательно и неторопливо промывал кофемашину, методично разбирая каждую деталь, а Дон Сок демонстративно протирал столики в самом дальнем конце зала, старательно отворачиваясь и даже не пытаясь подслушивать.       Феликс сел напротив медленно, неуверенно, положив блокнот на край стола.       Между ними, на столешнице, покрытой всё той же клетчатой скатертью, стояла пустая сахарница и лежала сложенная салфетка с логотипом «Лоперио». Хенджин долго смотрел на эту салфетку, разглаживая её уголок кончиками пальцев, а потом вдруг поднял взгляд и посмотрел Феликсу прямо в глаза. — Я боюсь, — сказал он, и это признание прозвучало так просто и так обнажённо, что у Феликса перехватило дыхание. — Чего ты боишься? — спросил он тихо. — Всего, — Хенджин провёл ладонью по лицу, сжал пальцами переносицу, тот самый жест, который Феликс успел выучить наизусть, а потом уронил руку на стол. — Я боюсь своего дурацкого статуса, этого безумного внимания, того, что моя жизнь — это один сплошной пиар, и ничего за ним не стоит. Того, что меня узнают на каждой улице, фотографируют исподтишка, обсуждают в интернете, перемывают кости. А ты — ты простой студент, который подрабатывает в маленькой кофейне на углу, твоя жизнь состоит из учёбы, смен, чаевых и автобуса до дома. А моя жизнь…       Он осёкся и замолчал. — А твоя жизнь что? — мягко подтолкнул его Феликс. — А моя жизнь — это полный хаос, — Хенджин поднял на него глаза, и в них плескалась такая искренняя мука, что Феликсу захотелось протянуть руку и коснуться его щеки. — Контракты, бесконечные съёмки, интервью, люди, которые вечно хотят от меня то денег, то внимания, то удачного кадра. Люди, которые смотрят на меня и видят не живого человека, а ходячую картинку с рекламного щита. Я не хочу, Феликс, не хочу втягивать тебя в этот хаос. Ты не заслужил, это несправедливо по отношению к тебе.       Феликс слушал его, слушал этот низкий, срывающийся голос, и с каждой секундой в нём росло что-то тёплое и одновременно острое, почти злое. Тёплое, потому что Хенджин волновался о нём, искренне, по-настоящему, а не потому что так требовали правила вежливости. Злое, потому что он снова решил всё за него, даже не спросив, чего хочет сам Феликс. — Значит, ты решил за меня, что мне подходит, а что нет? — голос Феликса дрогнул и сорвался, но он продолжал, уже не в силах остановиться. — Ты не спросил меня, Хенджин. Ты даже не дал мне шанса сказать, что я думаю. Ты просто взял и исчез на пять дней, даже не написал, даже короткое сообщение не отправил — «Феликс, мне нужно время подумать», — разве это так сложно? Просто… ушёл, как будто меня и не было вовсе.       Хенджин молчал, низко опустив голову, и Феликс видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжатых в замок. — Я не боюсь твоих поклонниц, — продолжил Феликс, сжимая край столешницы, чтобы пальцы перестали дрожать. — Я не боюсь камер, не боюсь, что меня увидят с тобой, не боюсь, что кто-то что-то скажет. Я боюсь только одного, что ты снова исчезнешь, как тогда. Что я приду утром на смену, открою дверь, а тебя не будет. И никто не скажет мне, почему. И никто не скажет, когда ты вернёшься и вернёшься ли вообще когда-нибудь. — Феликс, послушай… — начал Хенджин и подался вперёд. — Нет, постой, дай мне договорить, — перебил его Феликс, выставляя ладонь вперёд. — Ты почему-то думаешь, что, если уйдёшь, ты меня защитишь. А на самом деле ты делаешь мне больно, очень больно, Хенджин. Потому что я… — он запнулся на полуслове, чувствуя, как слова застревают в горле, потому что следующая фраза была слишком важной, слишком страшной, чтобы произнести её вслух, в этой пустой кофейне, при Чанбине, который возился с кофемашиной, и Дон Соке, который делал вид, что вообще ничего не слышит. — Потому что ты? — тихо, почти умоляюще спросил Хенджин.       Феликс поднял на него глаза, полные слёз. Злости на самого себя за то, что не мог больше молчать, злости на Хенджина за то, что довёл его до такого состояния, злости на эту чудовищную ситуацию, в которой они оба до смерти боялись сделать первый шаг и всё время ждали чего-то друг от друга. — Потому что ты мне очень нравишься, дурак ты такой, — выдохнул Феликс, и слёзы всё-таки скатились по щекам, оставляя горячие дорожки. — Очень, слышишь? С того самого первого дня, когда я уронил эту несчастную ручку, а ты наклонился и поднял её с пола. И я не хочу, чтобы ты уходил, снова и снова. И не надо больше решать за меня, что мне подходит, а что не подходит, я сам разберусь, я взрослый человек. Понял?       Он замолчал, тяжело дыша и чувствуя, как сердце колотится где-то у самого горла, и ему показалось, что в эту секунду весь мир замер, прекратил вращение, остановился и не дышал: Чанбин застыл с разобранным портафильтром в руках и забыл, куда его прикручивать, Дон Сок перестал тереть ни в чём не повинный столик и стоял с открытым ртом, и даже дождь за окном, кажется, на мгновение притих, давая им возможность договорить.       Хенджин смотрел на него долго, не мигая, и Феликс видел, как в его тёмных глазах что-то меняется, как уходит напряжение, сменяясь чем-то совсем другим, мягким, почти нежным, чего он раньше ни разу не видел у Хенджина и о существовании чего только догадывался. — Ты абсолютно прав, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, но очень искренне. — Во всём прав. Прости меня, Феликс.       Феликс выдохнул так, что плечи сами собой опустились, и то страшное напряжение, которое копилось все эти пять бесконечных дней, наконец начало понемногу отпускать. — Просто, пожалуйста, не пропадай больше, — попросил он, вытирая щёки рукавом. — Ладно? Это всё, о чём я прошу. — Ладно, — кивнул Хенджин, и в этом коротком слове было больше обещания, чем во всех рекламных слоганах «Лоперио», вместе взятых.       Они сидели в пустой, почти тёмной кофейне, где горели только лампы над стойкой да подсветка витрины с выпечкой, и Феликс вдруг заметил, что за окном что-то переменилось. Он перевёл взгляд на стекло и замер: там, в свете уличного фонаря, медленно кружились крупные белые хлопья, падая на мокрый асфальт и тая, не успев коснуться земли, но с каждой минутой их становилось всё больше, и танец этот завораживал, заставлял забыть обо всём на свете. — Смотри, снег, — сказал Феликс, кивая на окно. — В этом году очень рано пошёл. — Красиво как, — тихо ответил Хенджин, глядя на кружащиеся за стеклом хлопья. — Я так давно не видел снега, кажется, сто лет прошло. — Ты вообще часто смотришь в окно? — Честно? Очень часто, — Хенджин перевёл взгляд на Феликса, и в полумраке пустой кофейни его глаза блестели особенно ярко. — Но сейчас я смотрю совсем не на снег.       Феликс почувствовал, как к щекам приливает жар, в который раз за этот бесконечный месяц, и поспешно опустил глаза, уставившись на собственные руки.       Хенджин медленно, словно боясь спугнуть, протянул руку через стол. Феликс смотрел на его пальцы длинные, с аккуратными ногтями, те самые, что когда-то подняли с пола дешёвую шариковую ручку, и не двигался, боясь даже вздохнуть лишний раз.       Тёплая, сухая, чуть шершавая, наверное, от частого мытья после съёмок и постоянной обработки антисептиком ладонь Хенджина легла на его руку. Феликс почувствовал это прикосновение всей кожей, каждым нервным окончанием, и по телу пробежала дрожь, тёплая, сладкая, совсем не похожая на холод, который преследовал его все эти дни. — Я больше никогда не исчезну, — сказал Хенджин, и в его голосе было столько твёрдости, сколько Феликс не слышал ни разу за всё время их знакомства. — Даю слово. — Ты обещаешь? — переспросил Феликс, поднимая на него глаза. — Обещаю тебе.       Они сидели так несколько долгих минут, не говоря ни слова, просто глядя то друг на друга, то на снег за окном, который всё падал и падал, покрывая асфальт тонким белым покрывалом. Кофейня медленно затихала, готовясь ко сну: Чанбин выключил кофемашину, и она перестала гудеть, Дон Сок протёр последний столик и, многозначительно покосившись на них, удалился в подсобку, Чан выглянул из своего крохотного кабинета, хмыкнул что-то себе под нос и скрылся обратно.       Вскоре они остались в зале совсем одни, только снег за окном, тишина и две руки, лежащие на клетчатой скатерти.       Когда старые настенные часы над стойкой показали половину десятого, Феликс наконец нехотя поднялся со стула. — Мне пора идти, — сказал он, поправляя волосы. — Завтра ранняя смена, и если я опоздаю, Чан меня съест. — Я тебя провожу, — Хенджин тоже встал, подхватывая со стола ключи. — Машина на стоянке, тут совсем рядом.       Они вышли на улицу, и снег сразу же принялся кружиться вокруг них, липнуть к волосам и ресницам, оседать на плечах белыми холодными звёздочками. Феликс поднял воротник старой куртки и спрятал подбородок, Хенджин сунул руки в карманы своей чёрной куртки, и они неспешно пошли по пустым улицам, мимо спящих домов с тёмными окнами, мимо редких фонарей, горевших жёлтым, мимо остановки, где никого не было.       Шли молча, и это молчание было совсем не похоже на те неловкие паузы, которые раньше повисали между ними: оно было тёплым, наполненным, почти уютным. Феликс смотрел под ноги, на снег, который уже начал покрывать асфальт тонким белым слоем, и слушал, как он тихо поскрипывает под подошвами ботинок.       Хенджин остановился у его подъезда, того самого, с вечно перегоревшей лампочкой и облупившейся краской на двери. — Вот здесь я и живу, — сказал Феликс, хотя Хенджин прекрасно это знал. — Помню, — кивнул он.       Они встали под уличным фонарём, и снег падал на их плечи, на волосы, на ресницы, и Феликс не мог отвести взгляд от лица Хенджина, от снежинок, которые таяли на его щеках, от глубоких теней под глазами, от чуть заметной улыбки, которую он явно пытался спрятать и не мог. — Спокойной ночи, Енбок, — тихо произнёс Хенджин.       И наклонился, и поцеловал его в щёку, невесомо, почти не касаясь, одними губами. Губы были холодными от снега и ветра, но прикосновение обожгло, как открытое пламя, и Феликс замер на месте, боясь спугнуть этот короткий, ускользающий миг. — Спокойной ночи, Кофемен, — сказал он, когда наконец обрёл способность говорить.       Хенджин улыбнулся не плакатной улыбкой, а настоящей, той самой, которую Феликс впервые увидел в книжном магазине, когда они стояли у полки с альбомами по чёрно-белой фотографии: тёплой, чуть грустной, без малейшей примеси глянцевой фальши. — Пожалуйста, не называй меня так, — попросил он. — Я для тебя — просто Хенджин. — Хорошо, — кивнул Феликс, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы. — Спокойной ночи, Хенджин. — Спокойной ночи, Феликс.       Хенджин развернулся и пошёл обратно к машине, медленно, не оборачиваясь, засунув руки глубже в карманы. Снег громко скрипел под его ботинками, и в жёлтом свете фонарей его высокая фигура казалась чёрной и тонкой, почти призрачной.       Феликс стоял на крыльце и смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, а потом зашёл в тёмный подъезд, прислонился спиной к холодной стене и прижал ладонь к щеке, туда, где всего минуту назад его кожи касались губы Хенджина. — Чёрт, — прошептал он в темноту. — Чёрт, чёрт, чёрт.       И широко, глупо, счастливо улыбнулся так, что заболели скулы.       Поднимаясь по лестнице на свой этаж, он уже совершенно не чувствовал холода, который пробирал его до костей все последние дни. Внутри, где-то глубоко под рёбрами, горел маленький тёплый огонёк, такой же, как в кофейне несколько минут назад, когда Хенджин накрыл его руку своей ладонью, или там, на заснеженной улице, когда его холодные губы коснулись горячей щеки.       Снег за окном всё шёл и шёл белый, пушистый, обещающий что-то совсем новое, чего они оба ещё не знали, но к чему были уже почти готовы.       Феликс открыл дверь квартиры, зашёл в прихожую, щёлкнул выключателем и на мгновение замер, глядя на свой телефон. Подумал секунду, потом всё-таки разблокировал экран и написал короткое сообщение: «Я уже дома. А ты как?»       Ответ пришёл почти мгновенно, словно Хенджин ждал этого сообщения: «Еду. Ложись спать. Завтра увидимся».       Феликс посмотрел на светящийся в темноте экран, бережно прижал телефон к груди и отправился чистить зубы, всё ещё продолжая улыбаться.       В эту ночь он уснул быстрее, чем за все предыдущие пять ночей, вместе взятые, и снилось ему что-то удивительно светлое, может быть, падающий за окном снег, а может, просто ощущение, что кто-то большой и тёплый держит его за руку и больше никогда не отпустит.       Что именно ему снилось, он утром так и не вспомнил, но проснулся за десять минут до будильника, и первым, что он почувствовал, была улыбка, которая всё ещё жила на его губах.