Loperio

      Хенджин написал на следующее утро, и от этого короткого, простого сообщения у Феликса внутри всё перевернулось, хотя, казалось бы, ничего особенного в нём не было, всего несколько слов.       Он только что вышел из душа, всё ещё вытирал мокрые волосы старым полотенцем, с которого капало на плечи и на воротник растянутой домашней футболки, и капли медленно стекали по шее, вызывая мелкую дрожь. На кухонном столе завибрировал телефон, коротко, требовательно, и Феликс, даже не взглянув на экран, уже знал, что это он, потому что сердце пропустило удар ещё до того, как пальцы коснулись стекла. «Сегодня вечером. Я заеду за тобой в восемь. Надень что-нибудь тёплое, на улице холодно».       Феликс прочитал эти две строчки три раза подряд, потом четвёртый, чувствуя, как в груди разливается что-то горячее, похожее на расплавленный мёд. Потом принялся набирать ответ и тут же стёр, потому что вышло слишком восторженно; набрал снова, опять стёр, потому что теперь получилось слишком сухо; и наконец написал простое, короткое «Хорошо» и нажал «отправить» прежде, чем успел передумать и начать редактировать в сотый раз.       Сердце колотилось так, будто он только что пробежал стометровку на время. Феликс подошёл к зеркалу в ванной, вгляделся в своё отражение: мокрые, спутанные после душа волосы, кожа бледнее обычного, уши красные, как два маленьких флага, и дурацкая, до ушей счастливая улыбка, которую невозможно было спрятать. «Надень что-нибудь тёплое», написал Хенджин. Феликс открыл дверцу шкафа и понял с холодящей ясностью, что вся его тёплая одежда это старая серая кофта с противными катышками на рукавах, джинсы, которые он таскал уже третий год не снимая, и куртка, купленная на распродаже два сезона назад и уже порядком потерявшая вид.       Он простоял перед раскрытым шкафом почти час, перемерил всё, что у него было, разложил вещи на кровати, перетасовал их, как карточную колоду, и в итоге со вздохом надел ту же самую серую кофту и те же самые джинсы, потому что терять было решительно нечего, а покупать что-то новое не оставалось ни времени, ни денег.       Хенджин приехал без пятнадцати восемь, не раньше и не позже, как будто специально рассчитал всё до минуты.       Феликс увидел его машину из окна: знакомый тёмный седан, припаркованный прямо под фонарём, и за мокрым от вечерней измороси стеклом угадывался его силуэт неподвижный, терпеливый. Хенджин не сигналил, не выходил из машины, не писал сообщений с вопросом «ну где ты там». Он просто ждал, и в этом молчаливом, спокойном ожидании было что-то такое трогательное, что Феликс на мгновение замер у окна, не в силах отвести глаз.       Он накинул куртку, похлопал себя по карманам, проверяя, на месте ли ключи и телефон, и вышел из квартиры, чувствуя, как в животе что-то переворачивается и замирает.       Холодный вечерний воздух ударил в лицо, и Феликс на секунду зажмурился от неожиданности. Снег, который так красиво шёл вчера, почти весь растаял к утру, но лужи успели замёрзнуть, и под ногами теперь тонко хрустел ломкий ледок, разлетаясь мелкими осколками в разные стороны.

      Он подошёл к машине, дёрнул ручку и скользнул на пассажирское сиденье, мгновенно оказавшись в тепле. Внутри пахло кофе, как всегда, тем самым, чуть горьковатым ароматом, который, казалось, намертво въелся в обивку, а ещё едва уловимо пахло чем-то новым, может быть, его парфюмом, а может, просто вечерним воздухом, который он принёс с собой.       Хенджин повернулся к нему, и в его глазах плясали отблески уличного фонаря. — Привет, — сказал он, и голос прозвучал мягко, почти интимно. — Привет, — отозвался Феликс и вдруг почувствовал, что краснеет, совершенно некстати, в сотый раз за последние недели. — Ты сегодня… — начал Хенджин и вдруг осёкся, не договорив. — Что — сегодня? — переспросил Феликс, чуть нахмурившись. — Ничего особенного, — Хенджин улыбнулся одними уголками губ и повернул ключ зажигания. — Поехали, нас ждут.       Ресторан находится на другой стороне города, в том старом районе, где дома были низкими, приземистыми, а тротуары вымощены тёмным камнем, блестевшим от вечерней сырости.       Они ехали почти час, и всё это время Феликс не спрашивал, куда они направляются, просто молча смотрел в окно, наблюдая, как за стеклом проплывают огни вечернего города: жёлтые витрины магазинов, разноцветные гирлянды на деревьях, размытые светофоры, которые то загорались зелёным, то снова гасли. Хенджин вёл машину так же спокойно, как и всегда, иногда бросая на него короткие, почти незаметные взгляды, но не заговаривая. Тишина в салоне стояла совсем не неловкая, скорее уютная, тёплая, как старое шерстяное одеяло, в которое заворачиваешься холодным вечером.       Ресторан оказался крошечным, гораздо меньше, чем Феликс ожидал, и умело спрятанным в глубине одного из узких переулков, куда, наверное, даже днём редко кто заходил. Вывеска висела на кованом, тронутом ржавчиной кронштейне — простая деревянная доска, на которой от руки было выведено название на французском, которое Феликс так и не смог прочитать. — Здесь меня почти никто не знает в лицо, — сказал Хенджин, глуша двигатель. — Хозяин — мой старый знакомый, он не общается с журналистами и не пускает сюда папарацци. Можно спокойно посидеть. — Хорошее место, — Феликс оглядел фасад: белые стены, тёмные окна с деревянными рамами, а внутри горел мягкий, приглушённый свет, похожий на свет свечей. — Я люблю его прежде всего за тишину, — Хенджин открыл дверь, и в салон ворвался холодный воздух. — Пойдём.       Внутри ресторан оказался гораздо уютнее, чем можно было предположить снаружи. Столики — их было немного, всего пять или шесть — были накрыты белоснежными скатертями, и в центре каждого стояла маленькая пузатая ваза с живым цветком, не искусственным, как это часто бывает в дорогих заведениях, а самым настоящим, с каплями воды на нежных лепестках. Пахло здесь восхитительно: свежеиспечённым хлебом, пряной зеленью, разогретым сливочным маслом и ещё чем-то неуловимым, от чего у Феликса немедленно и довольно громко заурчало в животе.       Хозяин, пожилой, седовласый мужчина с пышными усами и круглыми очками в тонкой оправе, вышел из кухни, вытирая руки о передник, и приветственно кивнул Хенджину, как старому другу. — Ваш столик готов, я его с самого утра держу, — сказал он с лёгким, едва уловимым акцентом. — У окна, как вы и просили вчера. — Спасибо, — Хенджин легко, почти невесомо взял Феликса за локоть и мягко повёл в дальний угол зала, где было совсем тихо и пусто.       Их столик стоял у окна, выходящего в крошечный внутренний дворик, в котором росла одинокая старая яблоня, сейчас, в ноябре, совершенно голая и чёрная, и её мокрые ветви блестели в свете одинокого фонаря. На широком подоконнике стояла толстая свеча в простом стеклянном стакане, и её огонёк чуть заметно дрожал от сквозняка.       Они сели друг напротив друга, и официант, возникший словно из ниоткуда, положил перед каждым по тяжёлой папке меню из тиснёной кожи. Феликс осторожно открыл свою, и тут же почувствовал, как земля уходит из-под ног, потому что цены там были такие, что у него закружилась голова. — Пожалуйста, не смотри на цены, — попросил Хенджин, мгновенно заметив его замешательство. — Сегодня я угощаю. — Но это слишком дорого, я не могу… — начал Феликс. — Ты ещё ничего не заказал, — Хенджин усмехнулся, и в его голосе не было ни капли снисхождения. — Откуда ты знаешь, сколько это стоит, если даже меню до конца не открыл?       Феликс покраснел и уткнулся в список блюд, пробегая глазами по строчкам. Суп из запечённой тыквы, стейк средней прожарки, ризотто с белыми грибами, улитки в чесночном соусе — он не знал доброй половины слов и не представлял, как это вообще едят. — Что ты будешь? — спросил Хенджин, откладывая меню в сторону. — Честно говоря, я не знаю, — признался Феликс. — Я никогда в жизни не был в таких местах, я даже не понимаю, что тут написано. — Тогда давай я выберу за нас обоих, — Хенджин жестом подозвал официанта. — Принесите нам, пожалуйста, два тыквенных супа, ризотто с грибами и то вино, белое, что мы пили в прошлый раз.       Официант коротко поклонился, бесшумно собрал меню и исчез.       Феликс сидел и смотрел на Хенджина, стараясь не думать о том, как глупо, наверное, выглядит со стороны. В мягком, дрожащем свете свечи его лицо казалось совсем другим, чем в кофейне при ярких лампах: исчезли тени под глазами, ушло вечное напряжение, и он выглядел моложе, мягче, почти беззащитнее. Он сидел, расслабленно откинувшись на спинку стула, и смотрел на Феликса с тем самым выражением, от которого у того каждый раз перехватывало дыхание. — Ты сегодня очень красиво выглядишь, — сказал Хенджин. — В этой старой кофте, которая вся в катышках? — не поверил Феликс. — Она тебе идёт, поверь, — Хенджин пожал плечами. — Ты в ней какой-то очень уютный, настоящий. Как… даже не знаю… домашний, что ли. — Я похож на домашнего, — хмыкнул Феликс. — Только что из дома престарелых. — Не ворчи, — Хенджин взял из хлебной корзины тёплую булочку и положил её на тарелку Феликса. — Лучше ешь. Ты бледный какой-то сегодня. — Я всегда бледный. — Тогда тем более ешь, чтобы не сливаться со скатертью.       Феликс укусил булочку, она оказалась удивительно тёплой, с хрустящей корочкой и мягкой серединкой, и пахла чем-то пряным, похожим на тмин и душистый перец. Он медленно жевал и смотрел на Хенджина, который тоже взял кусочек хлеба, но есть не стал — просто крутил его в длинных пальцах и задумчиво глядел на дрожащий огонёк свечи. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил Феликс. — О себе. — Что именно ты хочешь узнать? — Всё, что посчитаешь нужным. Я ведь тебя почти не знаю, Хенджин. Только то, что ты Кофемен с плакатов. А кто ты на самом деле?       Хенджин медленно отложил булочку на край тарелки и некоторое время молчал, собираясь с мыслями. — Если честно, я и сам толком не знаю, — произнёс он наконец. — Я совершенно запутался. — А до того, как ты стал Кофеменом? — тихо спросил Феликс. — Кем ты был до всего этого?       Хенджин откинулся на спинку стула и повернул голову к окну, за которым старая яблоня качалась под холодным ветром, царапая голыми ветвями по стеклу. — Обычным парнем, — сказал он. — Самым обыкновенным, ничем не примечательным. Учился помаленьку, работал, где придётся, помогал родителям деньгами. Денег всегда было мало, времени — ещё меньше. Я когда-то хотел стать музыкантом, но быстро понял, что таланта у меня нет. Потом думал пойти в дизайнеры, но мне не хватило терпения, я всё бросал на полпути. А потом появился Минхо, посмотрел на меня и сказал: «У тебя есть лицо, давай я тебя куда-нибудь пристрою». Я тогда решил, что он шутит. — Но он не шутил, — полуутвердительно сказал Феликс. — Ни капли не шутил, — согласился Хенджин. — Минхо вообще редко шутит, когда дело касается работы. Он нашёл агентство, договорился о контракте, разложил всё по полочкам, и уже через полгода меня начали узнавать на улицах. А через год я стал официальным лицом сети «Лоперио». И всё это время я до конца не понимал, как так вышло и почему именно я. — Просто поспорил с другом на желание, что сможешь стать известным? — спросил Феликс, но в его голосе не было ни тени осуждения. — Дурацкий, глупый спор, — Хенджин покачал головой. — Я сказал ему когда-то: «Спорим, я стану знаменитым за год, даже не прилагая к этому никаких усилий». А он ответил: «Спорим, что не станешь». И я выиграл. — А теперь не знаешь, как из всего этого выпутаться, — тихо закончил за него Феликс.       Хенджин поднял на него глаза, и в них промелькнуло что-то, очень похожее на удивление пополам с благодарностью. — Ты что, читаешь мои мысли? — Нет, не читаю, — Феликс откусил ещё кусочек булочки и улыбнулся. — Просто ты далеко не первый человек, который добился огромного успеха и вдруг понял, что хотел совсем не этого. — А чего же я хотел на самом деле? — спросил Хенджин, но вопрос этот был обращён скорее к самому себе, чем к Феликсу. — Я не знаю ответа, — Феликс пожал плечами. — Но мне почему-то кажется, что уж точно не славы и не дешёвого кофе в пластиковых стаканчиках. — Тогда чего же? — Может быть, — медленно произнёс Феликс, глядя на дрожащий огонёк свечи, — просто хотел, чтобы тебя наконец увидели. По-настоящему. Не Кофемена из рекламы, а тебя самого.       Хенджин молчал долго, так долго, что Феликс успел заволноваться, не сказал ли он чего-то лишнего, не переступил ли невидимую черту. Но потом Хенджин улыбнулся, и это была та самая улыбка, которую не увидишь ни на одном плакате: тёплая, мягкая, чуть растерянная, без малейшего следа глянцевой фальши. — Ты очень странный, — сказал он. — Я знаю, — просто ответил Феликс.       Официант принёс суп — две глубокие тарелки с дымящимся тыквенным кремом, посыпанным сверху хрустящими тыквенными семечками и украшенным каплей густых сливок. Феликс зачерпнул ложкой, осторожно подул и попробовал, и на мгновение просто закрыл глаза от удовольствия. — Это самый вкусный суп, который я когда-либо ел в своей жизни, — сказал он.       Хенджин рассмеялся коротко, искренне, тем самым смехом, который Феликс впервые услышал ещё тогда, в книжном магазине, и который до сих пор звучал в его ушах. И от этого смеха внутри у Феликса всё разлилось теплом.       Потом было ризотто — нежное, с тонким ароматом белых грибов, — и белое вино, которое приятно пощипывало язык и тёплым румянцем разливалось по щекам. Феликс рассказывал Хенджину про Дон Сока, который вчера умудрился уронить целый поднос с тремя чашками и теперь ходит с огромным синяком на лбу, про Чанбина, который вдруг, ни с того ни с сего, научился рисовать на пенке сердечко — идеальное, как на картинке из учебника для бариста, и про Чана, который так переживает из-за падения выручки, что начал лично развозить заказы на дом, лишь бы удержать клиентов.       Хенджин слушал его, не перебивая, не отвлекаясь на телефон, не поглядывая по сторонам, просто слушал, иногда улыбался, иногда задавал короткие вопросы. И Феликс чувствовал каждой клеточкой, каждым нервом, что он сейчас важен, по-настоящему важен этому человеку. Не как официант, не как случайный собеседник за столиком, а как тот, кого наконец-то увидели и разглядели. — Ты жалеешь о чём-нибудь? — спросил Феликс, когда официант унёс пустые тарелки и они остались вдвоём с недопитым вином. — О чём именно? — не понял Хенджин. — О том споре с Минхо, о том, что согласился стать Кофеменом, о том, что теперь не можешь просто выйти на улицу без того, чтобы тебя не узнали, — перечислил Феликс. — О том, что выпить кофе в одиночестве — это для тебя целая проблема.       Хенджин задумался, рассеянно водя пальцем по краю бокала и глядя на догорающую свечу. — Нет, — сказал он наконец твёрдо. — Я ни о чём не жалею. — Почему? — спросил Феликс. — Потому что если бы не всё это, если бы не тот спор и не этот контракт, я бы никогда не встретил тебя, — Хенджин поднял на него глаза, и в них отражался пляшущий огонёк свечи. — Я бы не зашёл в тот день в вашу кофейню, не увидел бы, как ты роняешь ручку на пол, не услышал бы, как ты говоришь «я повторю ваш заказ». И не заметил бы, как ты краснеешь каждый раз, когда я на тебя смотрю. — Я не краснею, — возразил Феликс и тут же покраснел. — Ещё как краснеешь, — Хенджин снова улыбнулся. — Прямо сейчас, например.       Феликс закрыл пылающее лицо ладонями, а Хенджин рассмеялся громко, от души, так, что официант за соседним столиком обернулся и понимающе улыбнулся. — Пожалуйста, не смейся надо мной, — пробормотал Феликс из-под ладоней. — Не буду, но это очень сложно, — пообещал Хенджин, но всё равно продолжал тихо, счастливо смеяться.       Они вышли из ресторана, когда свеча почти догорела, превратившись в лужицу воска на дне стакана, а официанты начали убирать скатерти с соседних столиков. На улице стало ещё холоднее, чем вечером, и Феликс поёжился, застёгивая куртку до самого горла. — Может, пойдём немного пешком? — предложил Хенджин. — Пешком до моей квартиры? — удивился Феликс. — Это же не меньше часа идти, а то и больше. — Не до квартиры, — Хенджин кивнул куда-то в сторону набережной, откуда доносился шум воды. — Просто пройдёмся, подышим воздухом.       Они пошли по узким, пустынным переулкам, мимо старых домов с тёмными окнами, а потом неожиданно вышли к широкой набережной. Вода в реке была тёмной, почти чёрной, и в ней, как в зеркале, отражались далёкие огни мостов и редкие, холодные осенние звёзды. Ветер дул прямо с воды, сырой и пронизывающий, но Феликс почти не чувствовал холода, будто внутри у него горел маленький огонь.       Хенджин шёл рядом, иногда легонько касаясь его локтя, когда они обходили замёрзшие лужи или наледь на тротуаре. Сегодня он не прятал лицо: не поднимал воротник, не надвигал капюшон, не опускал голову, не надевал тёмные очки. И Феликс замечал, как редкие прохожие иногда оглядываются, как скользят по Хенджину взглядом, как кто-то достаёт телефон, а кто-то шёпотом делится догадками со спутником. — На нас смотрят, — тихо сказал Феликс. — Я знаю, — спокойно ответил Хенджин. — А ты разве не боишься? — Боюсь, конечно, — он посмотрел на Феликса долгим взглядом. — Но почему-то сегодня мне не хочется прятаться.       Феликс смотрел на него и чувствовал, как что-то внутри сладко сжимается, и страх, который до этого тихо сидел где-то под рёбрами, вдруг отступил. Он сам, первым, взял Хенджина за руку, просто так, не думая, не анализируя, просто потому что хотелось. Пальцы Хенджина были холодными после прогулки, но он сжал ладонь Феликса в ответ, крепко и тепло.       Они подошли к старому каменному мосту с коваными перилами и фонарями, которые горели тусклым, жёлтым светом, отбрасывая на воду длинные дрожащие блики. Внизу под ними медленно и бесшумно текла река, и в её тёмной воде отражались тысячи огней, город, перевёрнутый вверх дном.       Феликс остановился у перил и заглянул вниз. — Как красиво, — прошептал он. — Очень, — отозвался Хенджин, но смотрел он вовсе не на воду.       Тишина между ними стала вдруг глубокой, наполненной чем-то почти осязаемым. Феликс почувствовал, как Хенджин приблизился, сначала просто встал рядом, плечом к плечу, а потом его руки легли на перила по обе стороны от Феликса, и он оказался словно в тёплом, живом коконе: между холодным металлом и телом Хенджина, который обнял его со спины.       Медленно. Осторожно, почти не дыша. Положил подбородок ему на плечо и замер.       Феликс закрыл глаза, чувствуя, как сердце колотится везде одновременно в горле, в висках, в кончиках пальцев, которыми он вцепился в перила. Он чувствовал тепло Хенджина через слои одежды, чувствовал его дыхание на своей шее, медленное, неровное, и не мог пошевелиться. — Спасибо тебе, — прошептал Хенджин ему на ухо, — за то, что не испугался.       Феликс судорожно выдохнул: — Я испугался, ещё как испугался. Просто ты нравишься мне гораздо больше, чем мой страх.       Хенджин ничего не ответил, только сжал его чуть крепче, и Феликс почувствовал, как дрожат его руки, совсем чуть-чуть, на грани заметного, но этого было достаточно, чтобы понять: он тоже боится, не меньше самого Феликса, но тоже не отступает.       Они стояли на мосту, глядя на огни далёкого города, и сзади изредка проезжали машины, а внизу текла тёмная вода, а где-то далеко-далеко глухо и неразборчиво играла музыка. И они стояли, прижавшись друг к другу, и Феликс чувствовал, как с каждой секундой что-то меняется: страх медленно уступал место чему-то тёплому, тягучему, похожему на расплавленный мёд. — Хенджин, — тихо позвал он. — М-м? — Я так рад, что ты в тот день зашёл в нашу кофейню. — Я тоже, — отозвался Хенджин. — Я тоже очень, очень рад.       Феликс осторожно развернулся в его руках, и теперь они стояли лицом друг к другу — слишком близко для обычных знакомых, слишком близко для простых коллег. И он смотрел на Хенджина и видел в его глазах отражения далёких огней, и снежинку, которая непонятно откуда взялась и таяла на его ключице, и улыбку, которая не сходила с его губ. — Можно тебя поцеловать? — спросил Хенджин шёпотом. — Я думаю, да, — так же шёпотом ответил Феликс.       Хенджин наклонил голову и поцеловал его в губы, мягко, несмело, словно пробовал на вкус что-то невероятно хрупкое. Феликс ответил на поцелуй, и весь мир вокруг перестал существовать, остались только они, мост, река и тысячи дрожащих внизу огней.       Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали, и Феликс смотрел на Хенджина и не мог до конца поверить, что всё это происходит с ним наяву, а не в каком-то невероятном сне. — Ты в порядке? — спросил Хенджин, и голос его звучал чуть хрипло. — Я даже не знаю, — честно ответил Феликс. — У меня немного кружится голова. — Это, наверное, от вина. — Нет, это от тебя, — поправил его Феликс.       Хенджин тихо усмехнулся и прижался лбом к его лбу, так близко, что Феликс чувствовал его дыхание на своих губах. — Ты дурак, — сказал он ласково. — Да ну, — ответил Феликс.       Они стояли так ещё несколько минут, не двигаясь, не говоря ни слова, и время словно остановилось. Потом Хенджин взял его за руку и повёл обратно к машине. — Я отвезу тебя домой, — сказал он. — У тебя завтра смена. — Вообще-то у меня завтра выходной, — напомнил Феликс. — Тогда я отвезу тебя домой, — повторил Хенджин с улыбкой, — и останусь с тобой. Если ты, конечно, позволишь.       Феликс бросил на него быстрый взгляд. — Смотря что ты собираешься делать. — Просто смотреть на тебя, — ответил Хенджин. — И, может быть, немножко обнимать. — Может быть? — Феликс усмехнулся. — Ты ещё не уверен? — Я боюсь тебя напугать, — признался Хенджин тихо. — Ты уже напугал меня, — ответил Феликс. — В самый первый день, когда я уронил перед тобой ручку. — Вообще-то это ты уронил ручку, а не я. — Это ты… — начал было Феликс, но осёкся, потому что Хенджин снова поцеловал его, и все мысли мгновенно разбежались, как тараканы от внезапно включённого света.       В машине было тепло, тихо играла какая-то медленная, тягучая песня, и Феликс сидел, откинувшись на сиденье, смотрел на проплывающие за окном огни и улыбался так широко, что уже начинали болеть скулы. — Ты всё время улыбаешься, — заметил Хенджин, не отрывая глаз от дороги. — Я просто счастлив, — ответил Феликс. — Это пройдёт со временем, — усмехнулся Хенджин. — Даже не надейся на это, — возразил Феликс.       Хенджин взял его за руку и не отпускал всю оставшуюся дорогу, а Феликс смотрел на их переплетённые пальцы и думал о том, что в его жизни, наверное, и не было момента более счастливого, чем этот.       Они стояли на старом мосту и целовались под светом фонарей, и никого вокруг не существовало, потому что были только они двое и бесконечные огни ночного города, которые смотрели на них тысячами тёплых, жёлтых глаз.       Машина мягко остановилась у подъезда Феликса. — Спасибо тебе, — сказал он, отстёгивая ремень безопасности. — За что? — спросил Хенджин. — За самый лучший день в моей жизни, — ответил Феликс и вышел в холодную, снежную ночь.