Скованные одной цепью

Для погружения в атмосферу советую включить «Labour» – Paris Paloma.

Рина

Два дня я почти не выходила из рабочего кабинета, зациклившись не на поиске лекарва, – а в данных условиях, уверена, вероятность удачи была слишком мала, – а на попытке понять работу вируса. «Морталис», насколько мне известно, появился очень давно. Почти сразу, как мир изменился, погрязнув во лжи и бесконечных войнах, вирус заразил огромное количество людей, отняв у них последний шанс. Изначально он передавался по воздуху, поэтому от него невозможно было спрятаться: оставалось лишь молиться на то, чтобы организм оказался достаточно выносливым и сильным, чтобы либо уберечься от заражения, либо «переболеть», что происходило в редких случаях в самом начале. Но это лишь официальная версия. Если верить информации, указанной в документах, которые мне передал Макс, – а не верить причин не было: подпись Михаила не давала усомниться в подлинности, – Клейтор, ещё до основания города за стеной, самостоятельно заражал людей, призывая тех проходить медицинское освидетельствование. Заражение проходило выборочно: люди делились на богатых и бедных, на элиту и отбросов. Первым доставалось всё, а вторые же были вынуждены скитаться по миру в поисках пропитания и попытках выжить среди тех, кто уже перестал быть человеком. Именно им доставалась эта тяжёлая участь. Позже «отбросов», ради получения лекарства, которого не существовало, заставили строить стену вокруг Клейтора. Я помню, какие эмоции во мне вызвала эта информация. Она сломала меня. Сейчас же я не чувствовала ничего, но всё так же была настроена решительно. Не только ради Феликса. Ради всего человечества. Но нуждается ли оно в лекарстве? Если вакцина появится, то мир вряд ли изменится. Безнаказанность, породившая жестокость, и вседозволенность – то, от чего людям будет сложно отказаться. Возможно, наш мир обречён. Но если объяснить людям, что Клейтор – это угроза, а не спасение, что они хотят отобрать у нас свободу и заставить подчиняться, то мы сможем объединиться против общего врага. Макс с Виктором давно объяснили, что негативное отношение к Клейтору лишь у жителей поселения, знающих правду. Конечно, никто не исключал вероятность того, что о других мы просто не знали, но это уже говорило о многом: люди слепо верят тому, что твердят люди, в руках которых вся власть. И нам нужно убедить их в том, что Михаил, как и все его приближённые, не пытаются сделать мир лучше. Они пытаются его уничтожить. — Рин, ты ужинать собираешься? — в кабинет вошла мама в своём любимом белом платье, которое потихоньку стало превращаться в серое. — Время словно куда-то девается, — я поднялась, а мама кивнула. — Я не думала, что прошло уже столько времени. — Заканчивай. Хватит на сегодня. Я кивнула, убрала все документы в ящик, а затем вышла на улицу. У костра уже собрались люди, и первым делом мой взгляд упал на Адель. Воспоминания о том, как она призналась в чувствах, моментально всплыло в голове, и остальные мысли отошли на задний план. Это не пробудило во мне никаких эмоций, но я прекрасно понимала, что почувствовала, если бы могла. Больнее было бы от осознания того, что она ощущала, когда смотрела на меня. Делать ей больно – последнее, чего мне хотелось. Но мы были обречены. И пусть Адель говорила, что её чувств хватит на двоих, это было ложью. Никому не нужен рядом человек, не способный разделить такие эмоции и показывает лишь пустоту. Это причиняло бы боль, поэтому я старалась держаться в стороне и избегала её при любой возможности: так она сможет быстрее забыть о них. Однако глупое сердце порой ускорялось, стоило только подумать о том, что Адель что-то испытывает ко мне. Раньше это казалось чем-то невозможным, но до боли желанным. Я отчаянно хотела вернуть себе возможность чувствовать, чтобы не делать больно близким, но была слишком трусливой, чтобы самой принять боль, без которой этого бы не произошло. Именно поэтому так зациклилась на работе с вирусом и почти перестала общаться с остальными: пыталась отвлечься и избавиться от чувства вины хотя бы на время. — Нам нужно обсудить кое-что очень важное, — мама отчего-то горько вздохнула. — Я хотела, чтобы ты никогда об этом не узнала, но сейчас понимаю, что лучше тебе узнать от меня, чем от Михаила. — Что такое? — спросила я, взглянув на неё. — Не сейчас. Сначала тебе нужно отдохнуть. Обсудим это завтра, — она сжала ткань платья рукой. — Просто хотела сказать сразу, чтобы не уговаривать тебя завтра выйти из кабинета. — Хорошо. После обеда нормально будет? — Да. Вполне. Я заинтересованно смотрела на спину мамы, пытаясь понять, о чём она могла так сильно хотеть поговорить и при этом словно бояться чего-то. Тогда я ещё не знала, что этот разговор меня уничтожит.

* * *

Мысли путались. Ночь выдалась невероятно тяжёлой: я видела жуткий сон, действия которого происходили в тёмном, сыром подвале. Сначала передо мной стоял ухмыляющийся Михаил, а затем всё погружалось во тьму, но в этот момент память выключалась. Думаю, к счастью. Страшно даже представить, что там могло происходить, но от мысли, что ненавистный мужчина имел власть надо мной даже в моём собственном сне, становилось плохо. Я слышала много историй о сексуальном насилии, которому подвергались женщины в Хаосфолле. Мой отец не был ярким примером смелого и сильного мужчины – таким стал лишь Макс. Остальные же вызывали отвращение, подпитанное рассказами о насилии, ведь почти каждый готов был причинить боль любой женщине ради удовольствия: страдали и маленькие дети, и взрослые, которым не удавалось убежать. Я стала одной из них. Однако, вспоминая, как именно это случилось со мной, благодарила вселенную за то, что всё прошло не так плохо, как могло. Я осталась жива, с целыми ногами и руками, здоровым телом без шрамов – пострадала лишь душа. Именно поэтому в тот день, когда рассказала о произошедшем Феликсу, отрицала, что это было насилием. Только вот сравнивать подобные ситуации нельзя. Уровень жестокости не должен влиять на восприятие произошедшего в этом плане. Насилие – есть насилие. Я не собиралась тратить время на то, чтобы жалеть себя: это бессмысленно, ведь произошедшего уже не изменить. Однако точно планировала сделать всё, чтобы заставить Михаила страдать. Его жалость мне не нужна. Я хочу видеть страх в глазах этого человека, ломать волю и наслаждаться зрелищем. Возможно, жестоко, но ничего другого он не заслужил и должен заплатить за всё, что сделал. Михаил пытался разрушить и отнять мою жизнь. А я сделаю это с ним. После обеда мы с мамой отделились от остальных и направились на поляну. Я ничего не чувствовала, но внутри тихий голос предупреждал о том, что разговор мне не понравится. — Все вокруг всегда считают меня сильной, — заговорила мама, подняв голову и взглянув на удивительно чистое небо. Её глаза вдруг заблестели, — Но я далеко не всегда была такой. И моя сила, скорее, всего лишь маска. — Мам, ты – самый сильный человек из всех, кого я знаю. Ничто не способно изменить моё мнение, — тихо сказала я, когда всё внутри вдруг сжалось от болезненного предчувствия. — Твоя сила – не маска, поэтому её и видит каждый. Ты много лет искала меня и бросилась в центр сражения, чтобы помочь. Я никогда этого не забуду. — Я – мать, — она гордо вздёрнула подбородок, — Поэтому не могла поступить иначе. Я натянула улыбку, которая точно появилась бы от этих слов. — Но разговор о другом, дорогая. Мне до сих пор стыдно и больно говорить об этом, но я не хочу, чтобы Михаил в какой-то момент попытался заставить тебя растеряться этим, поэтому должна рассказать сама. — Ты меня пугаешь, — честно сказала я, когда ощутила нервозность. Лёгкую, но даже она была удивительной в моём состоянии. Мама молчала какое-то время, продолжая смотреть на небо. Её плечи были напряжены, но лицо казалось умиротворённым. Только глаза блестели, выдавая состояние. — Когда-то давно я любила Михаила. Любила так сильно, что прощала ужасные поступки – такие, от которых нужно убегать. Он поднимал на меня руку и заставлял жить в вечном страхе, но каждый раз вымаливал прощение. До тех пор, пока в мою жизнь не ворвался твой отец. Александр был другом Михаила на протяжении многих лет, но мы встретились не сразу, а после знакомства между нами вспыхнули чувства. Он дарил мне ощущение безопасности, и со временем я влюбилась в него и наконец смогла найти в себе силы на уход от Михаила. Тот простил друга и отпустил меня. Я же со временем очень сильно изменилась и научилась отстаивать свои границы, так что спустя год после нашей последней встречи Михаил вдруг решил, что хочет вернуть меня. Он говорил, что моя новая версия сводит его с ума, а мне хотелось лишь сбежать от него и больше никогда не видеть, но, к сожалению, это было невозможно. В одну из ночей, когда Александр был на дежурстве, пьяный Михаил ворвался в нашу квартиру, — мама сглотнула, сжав край платья в руке, а я прикрыла глаза от ужаса. — Он изнасиловал меня. Реальность, нахлынув неожиданно, прибила меня к скамейке и в очередной раз причинила боль, как это постоянно делал Михаил. Мне захотелось обнять маму и подарить ей всю свою поддержку, но я не могла сделать этого даже сейчас, поэтому слегка отвернула голову и зажмурилась, надеясь, что мама не увидит моего состояния. — Я рассказала об этом Александру, который в ярости набросился на Михаила, но это не имело никакого значения, ведь не могло ничего изменить. Мы оказались заперты в клетке с монстром, ведь побег в Хаосфолл казался самоубийством, — мама опустила взгляд и сделала нервный вдох. — Михаил превратил мою жизнь в ад и продолжал всё портить теперь уже моей дочери. Я надеюсь, что ты никогда не пройдёшь через подобное. — Что было дальше, мам? Как вы сбежали? — спросила я, чувствуя, что это не вся история. — Через какое-то время я узнала, что беременна. Мы сказали Михаилу, что у нас с Александром будет ребёнок, и он изменился: стал интересоваться здоровьем, заставлял лучших врачей Клейтора следить за моим состоянием и делать всё, чтобы плоду ничего не угрожало. Меня это напрягало: я хотела, чтобы Михаил исчез из нашей жизни. Александр же поверил бывшему другу, что стало роковой ошибкой. — Ты говорила про опыты над тобой во время беременности, — вспомнила я, проклиная себя за бесчувственность. Маме нужна была поддержка, а я могла лишь молча слушать, изредко задавая уточняющие вопросы, чтобы узнать полную картину. — Верно. Врачи следили не за моим плодом, а за распространением вируса, которым специально заразили меня. Мы с Александром случайно узнали об этом и решились на побег, который пугал нас всё это время. Михаил казался не таким страшным, какими мы считали монстров Хаосфолла, но оказалось, что бесчувственные твари, жаждущие лишь смертей, были куда приятнее этого мужчины. Я неосознанно протянула к маме руку, но резко дёрнулась, когда поняла, что делаю. Мне хотелось обнять и успокоить её, но не могла, и это разрывало моё сердце на куски. — Мы сбежали, и я уничтожила все документы о своей беременности, но так и не смогла избавиться от боли, которая напоминала о себе каждый раз, стоило кому-то упомянуть Михаила. Но это не вся история. — Мне жаль, что ты столкнулась с таким ужасом. Михаил – ужасный человек, который причиняет боль всем вокруг. Его интересуют лишь его собственные желания, и он готов на всё ради достижения цели. Такие люди не должны жить. — Не нам решать, кто должен жить, а кто – нет, но я с тобой согласна, — мама нервно поправила платье, а затем сказала то, что я захотела навсегда вырвать из своей памяти: — Надеюсь, Михаил никогда не узнает правду, которую знал лишь Александр. Он принял её, оставался рядом и растил чужого ребёнка. Воздух вдруг испарился, и дышать стало невозможно. Казалось, чья-то рука сжала моё горло и не собиралась отпускать, пока я пыталась переосмыслить услышанное. Сердце отказывалось верить, но мозг уже всё понял. — Михаил – твой родной отец. От ужаса и понимания того, что меня насиловал родной отец, всё внутри резко сжалось и превратилось в миллионы маленьких осколков. Меня словно выпотрошили. Я вздрогнула и почувствовала, как заслезились глаза. — Как это может быть правдой? — горько спросила я дрожащим голосом. — Почему именно он? Мам? За что? Я не обвиняла её. Я нуждалась в маминой поддержке, когда всё внутри разрывалось на куски. Мне было так больно, что хотелось вновь принять мелакс и отдаться тем чувствам, которые способен пробудить лишь он. Попытавшись подняться, упала коленями на мокрый снег и прикрыла глаза рукой. Из моего горла вырвался крик. Казалось, что-то действительно пыталось разорвать меня изнутри, и боль от этого ощущалась везде. Мама опустилась рядом и что-то спрашивала, но я ничего не понимала. — Он заставил меня переспать с ним, — глотая слёзы и задыхаясь, еле разборчиво бормотала я, даже не надеясь на то, что она поймёт хоть слово, — А перед убийством пытался изнасиловать. Отец! Какой он отец? Но мама поняла. Поддавшись порыву, она едва ощутимо прикоснулась ко мне, но я неожиданно потянулась к ней и обняла так крепко, как могла, продолжая задыхаться от жгучих слёз. Вся боль, что была заперта, вырвалась и накрыла меня с головой: я стала рыдать ещё громче, содрогаясь и сжимая тело мамы. Только потом поняла, что это не мои рыдания стали громче, а к ним добавились мамины. Мы разделяли боль друг друга от одного человека. — Анна, Рина! — услышала я громкий крик Макса. — Что случилось? Никто ему не ответил. Я сильнее прижалась к маме, позволяя ей обнимать меня, пока не почувствовала, как моё сознание испаряется.

* * *

Очнулась я в домике Феликса в полном одиночестве. Абсолютно без сил и с охрипшим голосом. Горло болело так сильно, словно его разодрали изнутри, а сердце всё ещё продолжало болезненно сжиматься, когда наш с мамой разговор всплыл в голове. Всё, что почувствовала в тот момент, хотелось забыть и вновь запереть. Я не была уверена в том, что готова ощутить это снова, поэтому отчаянно пыталась найти ту дверь, но она исчезла. Внезапно входная дверь открылась, и на пороге показалась Адель. Заметив, что я проснулась, она замерла. — Я думала, ты проспишь дольше, — сказала она, закрыв за собой дверь. Адель приблизилась, держа в руках какой-то пакет. Её взгляд был настороженным, но я всё же заметила в нём надежду. — Я бы хотела вообще не просыпаться, — пробормотала я, смахнув слёзы. — Это слишком больно. — Анна сказала, что Михаил – твой отец. Мне жаль, Рина. Правда жаль. Ты не заслуживаешь такого ужаса, — она смотрела мне в глаза, а мой взгляд бегал по дому. Я поднялась и встала напротив неё, пошатнувшись. Адель была единственным человеком, к которому я когда-либо испытывала подобные чувства. И сейчас отчаянно желала её прикосновений, пусть и не была уверена в том, что они не уничтожат меня. — Помоги мне забыть, — тихо попросила я, опустив взгляд. Мои руки нашли край кофты и сжали ткань в попытке занять себя хоть чем-то, чтобы отвлечься. — Как? Ты только скажи, Рина. Я всё сделаю, — она шагнула вперёд и оказалась ещё ближе. Я подняла на неё болезненный взгляд, показывая всё, что испытывала. — Я не знаю. Просто помоги мне, Адель. Пожалуйста, — взмолилась я, чувствуя, как по лицу вновь стекают слёзы. — Я не могу прикоснуться к тебе, и это сводит меня с ума. Ты ведь знаешь. Без твоего разрешения не стану трогать. Я на мгновение прикрыла глаза, собираясь сказать, что нуждаюсь в её прикосновениях, но не смогла. Вместо этого шагнула вперёд, прикоснулась руками к щекам Адель, а затем накрыла её губы своими. Она тут же поражённо ответила на поцелуй и прижалась ближе, поняв, что это моё молчаливое разрешение. В голове перемешалось абсолютно всё: ужас из-за всплывших воспоминаний о руках и толчках Михаила, боль за наши с мамой судьбы и чувства. Те самые чувства к Адель, которые испытывала почти с самого начала. Сейчас она могла ответить на них взаимностью, но я не была уверена в том, что нам это нужно. Сминая мои губы, Адель сделала шаг вперёд, заставив меня отступить. Ноги наткнулись на преграду, и я медленно опустилась на кровать, а она нависла сверху и продолжила целовать, прикоснувшись к моим волосам. Всё перестало иметь значение. Но боль никуда не исчезла.