Тень имени его

Цзинь Лин узнал, что Цзян Чэн находится в Облачных Глубинах, за полдня до того, как они сами должны были туда приехать. До этого он держался почти прилично. Почти — потому что глава ордена Цзинь, как выяснилось, мог ехать верхом с видом человека, которого оскорбили лично дорога, погода, лошадь, чужие разговоры, слишком тихие птицы, слишком громкий Цзинъи и сама необходимость возвращаться в Гусу с отчётом. Но это было обычное состояние Цзинь Лина, и потому никто особенно не тревожился. Сычжуй ехал впереди, иногда оборачиваясь, чтобы проверить, не отстал ли Цзычжэнь, который всё ещё пытался читать в седле сборник местных преданий, найденный в последнем городе. Цзинъи уже три раза сказал, что однажды Цзычжэнь так уткнётся в книгу, что его лошадь сама привезёт его к какой-нибудь нечисти, и тот даже не заметит, пока нечисть не попросит автограф. Цзычжэнь на это ответил, что некоторые нечисти, возможно, тоже любят литературу. Цзинъи сказал, что именно поэтому мир катится в пропасть. Сычжуй слушал их и улыбался. После разговора в чайной прошло два дня. Два дня — слишком мало, чтобы решение стало планом, но достаточно, чтобы оно перестало казаться случайной вспышкой. Они успели вернуться к месту ночной охоты, записать отчёт для Гусу Лань, получить подписи старейшин деревни, перепроверить, не остались ли у моста следы духа, и на каждом шаге Сычжуй ловил себя на одном и том же ощущении: обычные дела стали слишком обычными. Как будто рядом с ним уже стояла другая дорога. Её ещё не было видно. Она ещё не имела названия. Но тень от неё уже ложилась поверх всего. В отчёте он аккуратно написал: «Дух очищен. Причина задержки души — невысказанная просьба о помощи. Местным жителям рекомендовано восстановить старый придорожный алтарь и не оставлять безымянные могилы без табличек». Последнюю строку он писал дольше остальных. Цзинъи, заглянув через плечо, сказал: — Ты опять сделал отчёт таким, будто даже бумаге должно стать стыдно. — Отчёт должен быть точным. — «Не оставлять безымянные могилы без табличек» — это не точность. Это моральное давление каллиграфией. Цзычжэнь, не поднимая глаз от своей книги, сказал: — Но хорошее моральное давление. Цзинь Лин только фыркнул: — В Гусу Лань такое любят. Сычжуй хотел ответить, но в этот момент им навстречу выехал посыльный из Ланьлиня. У Цзинь Лина посыльные почему-то всегда выглядели немного испуганными. Даже когда несли безобидные новости. Этот был молодым, в аккуратной жёлто-золотой одежде, с лицом человека, который всю дорогу повторял про себя: «Главе Цзинь нужно говорить быстро, чётко и без лишнего дыхания». Он спешился, поклонился так низко, будто рядом с Цзинь Лином уже стояли все предки ордена Цзинь и оценивали угол наклона. — Глава Цзинь. Письмо из Ланьлина. Старейшина велел передать немедленно. Цзинь Лин взял письмо с таким видом, будто оно заранее виновато. Пока он читал, лицо его менялось. Сначала оно было раздражённым. Потом озадаченным. Потом таким, что Цзинъи осторожно перестал качать ногой в стремени. — Что-то случилось? — спросил Сычжуй. Цзинь Лин медленно поднял глаза. — Мой дядя в Гусу. Цзинъи моргнул. — Какой? Цзинь Лин посмотрел на него. — Сколько, по-твоему, у меня дядь, присутствие которых в Гусу вызывает у меня ужас? — Справедливо. Цзычжэнь закрыл книгу. — Глава Цзян в Облачных Глубинах? — Да. — Зачем? — Вот это, — сказал Цзинь Лин, складывая письмо слишком резко, — и есть вопрос, из-за которого я не хочу туда ехать. Цзинъи оживился. — Может, его пригласили на совет? — Тогда бы мне сообщили. — Может, он приехал к Ханьгуан-цзюню? Цзинь Лин посмотрел на Цзинъи так, будто тот предложил, что Цзян Чэн приехал в Гусу разводить кроликов. — Может, — продолжил Цзинъи, явно наслаждаясь процессом, — он приехал к Вэй-цяньбэю? Цзинь Лин побледнел. — Не говори так. — Почему? — Потому что если мой дядя приехал в Гусу к Вэй Усяню и мне об этом никто не сказал, значит, либо скоро будет катастрофа, либо она уже случилась, просто стены Облачных Глубин ещё держатся. Сычжуй осторожно убрал отчёт в сумку. — Возможно, это обычный визит. Все трое посмотрели на него. Сычжуй выдержал их взгляды несколько мгновений. — Да, — признал он. — Это маловероятно. Цзинъи удовлетворённо кивнул. — Вот. Сразу лучше, когда мы не притворяемся. Цзинь Лин всю оставшуюся дорогу был невыносим. Не громко. Громко был бы проще: можно было бы спорить, шутить, дразнить, отвлекать. Но Цзинь Лин молчал и от этого становился похож на натянутую тетиву. Он ехал быстрее, чем нужно, потом резко замедлялся, будто вспоминал, что они не преследуют врага. Дважды он начинал что-то говорить и обрывал себя. Один раз сказал: — Если они там снова поссорились… И замолчал так резко, будто собственные слова показались ему слишком личными. Сычжуй не стал спрашивать. Они все знали, кто такие «они». Цзян Чэн и Вэй Ин в одном месте всегда делали воздух немного плотнее. Даже когда не кричали. Даже когда разговаривали спокойно. Особенно когда разговаривали спокойно. У них была такая история, которую невозможно было полностью вынести из комнаты. Она всё равно оставалась в углах, в паузах, в слишком резких жестах, в словах, которые выбирали дольше, чем следовало. Цзинь Лин вырос в этой истории, даже если его туда никто не приглашал. Поэтому Сычжуй просто подъехал чуть ближе и сказал: — Если будет нужно, мы пойдём вместе. Цзинь Лин бросил на него сердитый взгляд. — Мне не нужна защита. — Я знаю. — И не надо говорить так, будто я маленький. — Хорошо. — И не надо соглашаться таким голосом. Цзинъи, ехавший позади, громко прошептал Цзычжэню: — Вот это семейная дипломатия. Я бы уже упал с лошади. Цзинь Лин обернулся: — Я всё слышу. — Это потому что я хотел, чтобы ты услышал. — Лань Цзинъи. — Глава Цзинь. — Оба, — мягко сказал Сычжуй. Цзычжэнь снова открыл книгу, но теперь уже не читал. Только держал её на коленях, как будто переплёт мог дать рукам занятие и помешать тревоге расползтись по пальцам. К вечеру они поднялись к Облачным Глубинам. Гусу встретил их прозрачным воздухом, влажным запахом бамбука и тишиной, которая всегда сначала казалась пустой, а потом оказывалась наполненной множеством мелких звуков: далёким ударом колокольчика, шорохом ветра в листьях, шагами учеников по камню, приглушённым голосом дежурного у ворот. Цзинъи выпрямился почти автоматически, будто сам воздух Гусу схватил его за воротник и напомнил о правилах. Цзинь Лин это заметил. — Что, страшно? — Я дома, — гордо сказал Цзинъи. — Просто мой дом осуждает меня с каждой стены. — Наконец-то у стен хороший вкус. Сычжуй поклонился дежурным ученикам, передал отчёт о ночной охоте и узнал, что Ханьгуан-цзюнь сейчас в павильоне у холодного источника, Вэй-цяньбэй — «где-то поблизости», а глава Цзян действительно прибыл утром и сейчас разговаривает с Лань Сичэнем. Цзинь Лин закрыл глаза. — С Лань Сичэнем? — Да, — ответил ученик, заметно удивившись реакции. — А Вэй Усянь? — Вэй-цяньбэй некоторое время был с ними, но потом ушёл. Цзинь Лин выдохнул. — Значит, стены пока целы. Цзинъи наклонился к Сычжую и прошептал: — Он говорит так, будто реально проверял. — Возможно, проверял, — так же тихо ответил Сычжуй. — Сычжуй! — Что? — Иногда ты пугаешь сильнее меня. Сычжуй улыбнулся. Они успели только передать вещи в гостевые комнаты и переодеться после дороги, когда у входа появился младший ученик Лань и сообщил, что Вэй-цяньбэй зовёт Сычжуя выпить чаю, если тот не слишком устал. Сычжуй на мгновение замер. Не потому, что приглашение было необычным. Наоборот. Именно потому, что оно было слишком обычным. После возвращения Вэй Ина в мир, после всех разоблачений, после храмов, криков, кровавых истин и слишком поздних признаний между ними постепенно возникло нечто, чему Сычжуй всё ещё не умел подбирать имя без осторожности. Не официальное. Не громкое. Не такое, которое можно было внести в родословную или объяснить старейшинам. Просто Вэй Ин иногда звал его выпить чаю. Иногда жаловался на ланьскую еду так драматично, будто это было отдельное направление тёмного пути. Иногда спрашивал о ночных охотах. Иногда рассказывал что-то нелепое из юности так, что Лань Ванцзи молча ставил рядом новую чашку, а Сычжуй понимал: это не просто история, это способ дать ему кусочек прошлого без насилия. Иногда Вэй Ин смотрел на него слишком мягко и быстро отводил взгляд. Сычжуй тогда делал вид, что не заметил. Потому что некоторые вещи нельзя было вытаскивать на свет рывком. — Иди, — сказал Цзинъи, неестественно бодро. — Мы пока проверим, не начал ли глава Цзинь драться с собственными мыслями. — Я могу драться и с тобой, — сказал Цзинь Лин. — Вот видишь, работа уже есть. Цзычжэнь улыбнулся Сычжую. — Мы подождём. Сычжуй кивнул. — Я скоро. — Не спеши, — сказал Цзинь Лин слишком резко, а потом отвернулся. Сычжуй понял, что это означало: иди, пока можешь. Он нашёл Вэй Ина в маленьком боковом павильоне, где обычно пили чай те, кто не хотел сидеть в главных залах под вниманием правил, портретов предков и Лань Цижэня, даже если самого Лань Цижэня рядом не было. Вэй Ин сидел на перилах. Разумеется, не на циновке, не на подушке, не так, как полагалось сидеть приличному гостю в Облачных Глубинах. Одна нога свисала вниз, вторая была согнута, рукав красно-чёрной одежды почти касался деревянного пола. На столике рядом стояли чайник, две чашки и маленькое блюдо с печеньем, которое точно не принадлежало кухне Гусу Лань. Лань Ванцзи сидел рядом правильно. От этого всё выглядело ещё более неправильно и почему-то совершенно естественно. — Сычжуй! — Вэй Ин сразу просиял. — Вернулся! И целый. Отлично. А то Цзинъи жив, значит, отчёт наверняка преувеличивает степень опасности. — Вэй-цяньбэй, — Сычжуй поклонился. Потом поклонился Лань Ванцзи. — Ханьгуан-цзюнь. Лань Ванцзи кивнул. — Садись. Вэй Ин покачал головой. — Лань Чжань, ты опять пугаешь ребёнка одним словом. — Не пугаю. — Ты говоришь «садись» так, будто это заповедь. — Садись, — повторил Лань Ванцзи, посмотрев уже на Вэй Ина. Вэй Ин тут же спрыгнул с перил и сел на подушку с видом глубоко оскорблённого, но послушного человека. Сычжуй опустил глаза, чтобы скрыть улыбку. Не потому, что это было смешно. Потому что это было домом. Странным, поздним, неправильно собранным, без табличек и официальных слов, но домом. Вэй Ин разлил чай. — Рассказывай. Что за дух у моста? Цзинъи уже наверняка описал его как опаснейшее существо, которое пыталось убить его скукой. — Дух был слабым, — сказал Сычжуй, принимая чашку. — Но место долго оставалось без очищения, поэтому она начала путать путников. Ей нужен был гребень, который потеряли во время похорон. — Видишь, Лань Чжань? — Вэй Ин повернулся к Лань Ванцзи. — Я всегда говорил, что потерянные вещи опаснее мечей. — Ты говорил это о своём поясе. — И был прав! Однажды из-за него произошёл целый спор. Лань Ванцзи посмотрел на него. Вэй Ин кашлянул. — Неважно. Сычжуй сделал глоток чая. Чай был светлый, мягкий, с чуть сладким послевкусием. Не такой, как в чайной на дороге. Не слишком горячий. Ровно такой, чтобы ладони согрелись, но не обожглись. — Вы не слишком устали? — спросил Лань Ванцзи. — Нет, всё хорошо. Вэй Ин прищурился. — «Всё хорошо» — это по-ланьски «я спал четыре часа и счёл это достаточным» или действительно хорошо? Сычжуй почти рассмеялся. — Действительно хорошо. — Мм. Подозрительно. — Вэй Ин, — тихо сказал Лань Ванцзи. — Что? Я ответственный старший, я обязан проверять. Сычжуй посмотрел на них — на то, как Лань Ванцзи чуть повернулся к Вэй Ину, как Вэй Ин взял печенье и тут же положил второе на блюдце Сычжуя, даже не подумав спросить, хочет ли тот, как будто это было само собой. Как будто забота могла быть не торжественной, не тяжёлой, а такой: печенье, чай, взгляд, который проверяет, не слишком ли ты устал. И на мгновение разговор в чайной на дороге показался почти невозможным. Чудовище. Просто теперь ему нашли повод быть полезным. Сычжуй опустил взгляд на чашку. Вэй Ин заметил. Конечно, заметил. Он заметил слишком многое, когда не делал вид, что занят шутками. — На охоте что-то случилось? — спросил он легче, чем должен был. Сычжуй мог бы сказать. Не всё. Но что-то. Он мог бы рассказать о чайной, о разговоре, о том, как люди продолжали называть его тенью, потому что так было привычнее. Мог бы спросить, не больно ли это. Мог бы спросить, почему Вэй Ин всегда смеётся, когда ему должны бы принести извинения, а не новую шутку. Но Вэй Ин сидел рядом, живой, тёплый, с чашкой в руках, и Сычжуй вдруг понял: если он скажет сейчас, Вэй Ин улыбнётся. Не потому, что ему всё равно. Потому что он не захочет, чтобы Сычжую было больнее. И эта улыбка станет ещё одной ширмой. — Нет, — сказал Сычжуй. — Просто думаю об отчёте. Вэй Ин посмотрел на него чуть дольше. Потом легко вздохнул: — Ай-я, Лань Чжань, твой сын стал совсем как ты. Думает об отчётах за чаем. Чашка в руках Сычжуя едва заметно дрогнула. Твой сын. Вэй Ин сказал это так просто, почти шутливо, будто слово не могло осветить всю комнату. Лань Ванцзи не поправил. Только посмотрел на Сычжуя и очень спокойно сказал: — Отчёт хороший. Сычжуй вдруг не смог сразу ответить. Он опустил голову. — Спасибо. Вэй Ин, видимо, понял, что случайно сказал слишком прямо. А может, наоборот, сказал именно так, как хотел, и теперь сделал вид, что всё было случайно. — Печенье бери, — сказал он. — Оно не из кухни Гусу. То есть вкус у него есть. — Вэй Ин. — Что? Это медицинский факт. Сычжуй взял печенье. Оно было сладким, чуть рассыпчатым, с ореховой крошкой. Совершенно неважная вещь. Именно поэтому она почему-то почти болела. Они говорили о ночной охоте, о новых учениках, о том, что Лань Цижэнь снова запретил Вэй Ину «экспериментальные комментарии» на полях учебных текстов, хотя, по словам Вэй Ина, это были «методические уточнения для оживления материала». Лань Ванцзи сообщил, что среди этих уточнений был рисунок кролика с мечом. — Ученики лучше запоминают визуальные образы, — с достоинством сказал Вэй Ин. — Он подписан «Лань Чжань, когда кто-то нарушает комендантский час». — И разве нет сходства? Сычжуй тихо рассмеялся. Лань Ванцзи посмотрел на него. И в этом взгляде не было вопроса, но было разрешение: смеяться, быть здесь, быть не только отчётом, не только учеником, не только спасённым ребёнком. Просто быть. Позже, когда Сычжуй вышел из павильона, вечер уже стал синим. Он шёл по дорожке между бамбуком и чувствовал во рту вкус орехового печенья, а в груди — тяжёлое, тёплое, почти невыносимое «твой сын». Теперь он ещё яснее понимал, почему не сказал Вэй Ину. Не потому, что не доверял. А потому, что это пока было не для него. Не готовое. Не безопасное. Не то, что можно принести и положить перед ним, как чашку чая. Сначала им нужно было понять, можно ли вообще что-то найти. И как не превратить любовь в ещё одну боль. В гостевой комнате его ждали трое. Цзинъи сидел на полу среди разложенных листов и уже выглядел так, будто успел трижды пожалеть о собственном требовании составить правила. Цзычжэнь достал из сумки все свои сборники легенд, заметки и одну тонкую тетрадь с закладками. Цзинь Лин стоял у окна, скрестив руки. — Ну? — спросил он. Сычжуй закрыл дверь. — Они в порядке. Цзинь Лин сделал вид, что не это хотел узнать. — Я не спрашивал. — Я знаю. — Сычжуй, — сказал Цзинъи, — я очень рад семейному чаепитию, правда, трогательно, почти хочется не нарушать правила ближайшие две палочки благовоний, но у нас тут Призрачный город, и он не ищется. Цзычжэнь виновато поднял одну книгу. — Ищется. Просто… странно. — Всё, что ты читаешь, странно. — Нет, это другое странно. Они дождались полной темноты. В Облачных Глубинах ночь не наступала резко. Она опускалась слоями: сначала синела вода, потом исчезал серебристый край на листьях, потом белые стены становились почти светящимися сами по себе, а тени под крышами густели так, что казались глубже, чем должны. В архивы они пошли официально. Почти. У Сычжуя было право работать с отчётами ночных охот. Цзинъи был учеником Лань и выглядел достаточно уверенно, чтобы младшие дежурные решили не спрашивать. Цзычжэнь шёл с таким благоговейным лицом, будто его пустили в храм всех историй мира. Цзинь Лин, как глава ордена, в теории мог запросить доступ к части межклановых материалов; на практике он просто шёл рядом с выражением лица, которое сообщало: попробуйте меня остановить. Их не остановили. Внутри пахло бумагой, сухим деревом, пылью и спокойствием, которому было слишком много лет. Светильники стояли в нишах, ровные ряды полок уходили в глубину. Каждая табличка была подписана аккуратной рукой. Каждая свиточная полка знала своё место. Цзинъи шёпотом сказал: — Вот здесь я понимаю, почему ты иногда такой. — Какой? — так же тихо спросил Сычжуй. — Страшно упорядоченный. Цзинь Лин посмотрел на полки. — По-моему, если тут что-то спрятано, оно умрёт от скуки раньше, чем мы найдём. — Тише, — сказал Сычжуй. — Я шёпотом. — У тебя шёпот оскорбительный. Цзычжэнь уже стоял у каталога. — Нам нужны упоминания не самого Призрачного города. Его, скорее всего, так не назовут. Нужно искать «рынок мёртвых», «город красных фонарей», «ночной торг», «место за рекой», «игорный дом духов»… Цзинъи посмотрел на него. — Почему ты говоришь это так спокойно? — Я волнуюсь. — У тебя лицо человека, который нашёл редкое издание любимого романа. — Это тоже форма волнения. Сычжуй взял первый каталог. Они работали долго. Сначала всё казалось почти смешным: четверо молодых заклинателей, сидящие в самом правильном архиве мира и ищущие дорогу в место, которое приличные кланы предпочитали считать страшной сказкой для пьяных торговцев. Но чем больше они читали, тем меньше было смешно. Прямых записей не было. Были обрывки. Отчёт о купце, который исчез на три дня и вернулся с красной нитью на запястье, утверждая, что выиграл её у мёртвой женщины в городе, где не было солнца. Запись о заклинателе малого клана, найденном у старой переправы: живом, невредимом, но без тени до следующего полнолуния. Слух, занесённый в примечания к делу о призрачном караване: «если идти за фонарём, который отражается в воде раньше, чем появляется на дороге, можно попасть на ночной рынок». Короткая пометка рукой какого-то старого ученика Лань: «Не проверять. Информация неполна. Возможная ловушка восприятия». Цзинъи, прочитав это, сказал: — Обожаю ланьские записи. «Возможная ловушка восприятия» — это у нас так пишут «вас съедят, но научно». Цзинь Лин держал другой свиток. — Здесь говорится, что вход появляется там, где живой готов поставить то, что не может вернуть. — Чудесно, — сказал Цзинъи. — Просто прекрасное место. Почему мы ещё не там? Цзычжэнь смотрел в тонкую тетрадь с легендами. — А здесь наоборот. Говорится, что попасть туда можно только тому, кто пришёл не торговать, а искать то, чему нет цены. — Это противоречит первому, — сказал Цзинь Лин. — Легенды часто противоречат. — Архивы тоже, — тихо сказал Сычжуй. Они посмотрели на него. Сычжуй держал старый отчёт. Не о Призрачном городе. О слухах после первой осады Луаньцзан. В отчёте не было ничего нового. Почти ничего. Просто сухие строки: «народные рассказы распространяются быстро; в нескольких уездах зафиксированы детские страшилки об Илинском Старейшине; рекомендуется не усиливать распространение прямыми запретами». Ниже другой рукой было добавлено: «страх полезен для поддержания порядка среди простого населения». Сычжуй смотрел на эту строку слишком долго. Цзинъи подошёл первым. Прочитал. Его лицо изменилось. — Кто это написал? — Подписи нет, — сказал Сычжуй. — Конечно нет. Цзинь Лин прочитал следом и тихо выругался. Цзычжэнь закрыл рот рукой. — Детские страшилки… Сычжуй аккуратно свернул отчёт обратно. Пальцы не дрожали. Это почему-то беспокоило больше, чем если бы дрожали. — Вот так тень и становится удобной, — сказал он. Никто не ответил. Они продолжили искать. К середине ночи стало ясно: обычными архивами дорогу не найти. В Гусу было много знаний. Много осторожности. Много попыток записать даже странное так, чтобы оно не разрушило порядок. Но Призрачный город ускользал. В каждой записи он назывался иначе, появлялся в другом месте, требовал другую цену, открывался на разных условиях. То за красным фонарём, то за мёртвым караваном, то через воду, то через сон, то через проигрыш, то через приглашение. Как будто место само не хотело становиться картой. Цзинъи положил голову на стол. — Всё. Я официально признаю: архивы проиграли подозрительным книжкам Цзычжэня. — Не совсем, — сказал Цзычжэнь. — Мы хотя бы поняли, что путь не географический. Цзинь Лин сжал переносицу. — Замечательно. Значит, мы не знаем не только куда идти, но и как вообще определяется «куда». Сычжуй посмотрел на разложенные записи. Фонари. Переправы. Тени без тел. Ночной рынок. Город за водой. Место, где продают то, что живые не сохранили. И одна повторяющаяся деталь: веер. Не в каждой записи. Но в трёх. Один купец говорил, что видел человека с веером у ворот ночного рынка. В старой легенде из Цинхэ говорилось, что «тот, кто прячет лицо за расписанным ветром, знает, где тени меняют хозяев». В примечании к одному делу стоял рисунок: красный фонарь, мост и маленький веер в углу, будто знак рассказчика. Сычжуй положил эти три листа рядом. Цзинь Лин нахмурился. — Нет. Цзинъи поднял голову со стола. — Что опять «нет»? — Я знаю это лицо. — Тут нет лица. — Вот именно. Есть веер. Это хуже. Цзычжэнь наклонился ближе. — Цинхэ? Сычжуй кивнул. — Возможно, глава Не что-то знает. Цзинъи резко сел. — Конечно! Конечно, в истории о подозрительном городе, тенях, скрытых дорогах и невозможности получить прямой ответ должен появиться Не Хуайсан. Как же без него. — Он может помочь, — сказал Цзычжэнь. — Он может помочь так, что мы поймём это через три года и заплачем. Цзинь Лин уже вставал. — Едем завтра. Сычжуй посмотрел на него. — Тебе не нужно возвращаться в Ланьлин? — Нужно. Но если я сейчас вернусь, старейшины начнут задавать вопросы, почему я смотрю на архивы так, будто хочу их сжечь. Лучше я сначала поговорю с главой Не. — «Поговорю», — повторил Цзинъи. — Почему это звучит как угроза международного уровня? — Потому что ты начал меня понимать. Цзычжэнь улыбнулся устало. — Тогда решено? Цинхэ? Сычжуй снова посмотрел на три листа. Веер. Красный фонарь. Мост, который вёл не туда, куда должен. — Цинхэ, — сказал он. Утром Цзян Чэна они увидели только издалека. Он стоял у главного павильона вместе с Лань Сичэнем. Лицо у него было мрачное, но не яростное, что в случае главы Цзян уже считалось почти хорошим знаком. Вэй Ин рядом отсутствовал, и Цзинь Лин заметно расслабился, хотя тут же сделал вид, что просто поправляет рукав. Цзян Чэн обернулся как раз в тот момент, когда они проходили по нижней дорожке. Его взгляд нашёл Цзинь Лина мгновенно. Цзинь Лин выпрямился. Несколько мгновений они смотрели друг на друга: глава ордена Цзян и молодой глава ордена Цзинь, дядя и племянник, люди, которые слишком часто говорили резкостью вместо тревоги. Цзян Чэн нахмурился. Цзинь Лин нахмурился в ответ. Сычжуй почти физически почувствовал, как Цзинъи рядом сдерживает комментарий. Потом Цзян Чэн резко сказал что-то Лань Сичэню, спустился на несколько ступеней и крикнул: — Цзинь Лин! Ты опять куда-то собрался? Цзинь Лин вздрогнул от слова «опять», как от личного оскорбления. — У меня дела! — Какие ещё дела? — Дела ордена! Цзян Чэн прищурился. — Почему дела ордена ведут тебя из Гусу вместе с Ланями и Оуянем? Цзинъи тихо прошептал: — Хороший вопрос. Цзинь Лин шикнул: — Молчи. Сычжуй сделал шаг вперёд и поклонился. — Глава Цзян. Мы направляемся в Цинхэ, чтобы уточнить сведения по одному старому делу, связанному с ночными рынками и исчезающими духами. Глава Цзинь сопровождает нас, потому что часть сведений может касаться межклановых архивов. Цзян Чэн посмотрел на него. Долго. Сычжуй выдержал взгляд. Он сказал правду. Не всю, но правду. — Уточнить сведения, — повторил Цзян Чэн. — Да. — В Цинхэ. — Да. — У Не Хуайсана. Цзинъи совсем тихо сказал: — Когда так перечисляют, правда звучит хуже. Цзян Чэн резко перевёл взгляд на него. Цзинъи мгновенно стал лицом примерного ученика Лань. Цзян Чэн, к его несчастью, не был Лань Цижэнем и на примерное лицо не купился. — Если это его очередная игра… — Дядя, — сказал Цзинь Лин. Одно слово. Но в нём было достаточно просьбы, раздражения и «не при всех», чтобы Цзян Чэн замолчал. Он посмотрел на племянника уже иначе. Потом коротко сказал: — Напишешь, когда прибудешь. — Я не ребёнок. — Напишешь. Цзинь Лин сжал зубы. — Напишу. — И если Не Хуайсан начнёт говорить, что ничего не знает, считай, что он уже врёт. Цзинъи оживился: — О, это мы знаем. Цзян Чэн посмотрел на него ещё раз. — Тогда почему вы всё ещё едете? Цзинъи открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Сычжуя. Сычжуй поклонился. — Потому что иногда даже ложь указывает направление, если знать, где искать тень. Цзян Чэн молчал. Лань Сичэнь, стоявший выше на ступенях, вдруг очень мягко улыбнулся — так, будто услышал больше, чем было сказано. Цзян Чэн этого не видел. Или сделал вид, что не видел. — Пишите, — бросил он наконец. — И не делайте глупостей. Цзинъи едва слышно прошептал: — Поздно. Сычжуй наступил ему на край рукава. Так началась дорога в Цинхэ. Она была длиннее, чем дорога в Гусу, но легче в первом часу и тяжелее в последнем. Пока Облачные Глубины оставались позади, всё ещё можно было говорить о найденных записях, спорить о том, что означал «фонарь, который отражается раньше, чем загорается», и делать вид, что они просто едут за консультацией к главе Не. К вечеру следующего дня это стало сложнее. Цинхэ встретил их ветром. Здесь всё было резче, чем в Гусу: линии гор, крыши, голоса стражников, запах железа и сухой травы. Даже небо казалось ниже и твёрже. Сычжуй всегда чувствовал в Цинхэ странное отличие — не тяжесть, нет, но память о силе, которой приходилось держаться не на мягкости, а на кости. В резиденции Не их приняли быстро. Слишком быстро, как заметил Цзинь Лин. — Он ждал, — сказал тот, когда их провели через двор. — Возможно, просто хорошо организован приём гостей, — сказал Сычжуй. Цзиньи посмотрел на него с искренней жалостью. — Иногда твоя вера в приличия трогательна. — Иногда твоя вера в подозрения чрезмерна. — Сейчас мы у Не Хуайсана. — Принимаю замечание. Цзычжэнь тихо рассмеялся. Именно в этот момент двери внутреннего зала раскрылись. Не Хуайсан вышел им навстречу с веером в руке и выражением лица, на котором было написано ровно то, что Цзинъи больше всего не хотел видеть: радушие человека, который уже знает, зачем вы пришли, но собирается заставить вас произнести это самим. — Ай-я, какие гости, — сказал глава Не, раскрывая веер. — Лань-гунцзы, Лань-гунцзы, глава Цзинь, Оуян-гунцзы. Какая неожиданность. Цзинъи тихо сказал: — Конечно. Не Хуайсан сделал вид, что не услышал. Сычжуй сложил ладони и поклонился. — Глава Не. Простите за беспокойство. — Что вы, что вы, какое беспокойство. Путники с дороги, молодые господа, такие серьёзные лица… Проходите, сначала чай. А потом расскажете, какая беда заставила вас приехать ко мне так, будто я могу что-то знать. Он улыбнулся из-за веера. Очень мягко. Совершенно невинно. И Сычжуй вдруг понял, что Цзинъи был прав. Иногда слова «я ничего не знаю» действительно звучали как начало ловушки.