Тень имени его

— Ай-я, какие гости, — сказал глава Не, раскрывая веер. — Лань-гунцзы, Лань-гунцзы, глава Цзинь, Оуян-гунцзы. Какая неожиданность. Цзинъи тихо сказал: — Конечно. Не Хуайсан сделал вид, что не услышал. Сычжуй сложил ладони и поклонился. — Глава Не. Простите за беспокойство. — Что вы, что вы, какое беспокойство. Путники с дороги, молодые господа, такие серьёзные лица… Проходите, сначала чай. А потом расскажете, какая беда заставила вас приехать ко мне так, будто я могу что-то знать. Он улыбнулся из-за веера. Очень мягко. Совершенно невинно. И Сычжуй вдруг понял, что Цзинъи был прав. Иногда слова «я ничего не знаю» действительно звучали как начало ловушки. Цзинь Лин не сдвинулся с места. — Мы приехали не за чаем. — Какая жалость, — вздохнул Не Хуайсан. — Чай у нас лучше, чем моя репутация. Цзинъи едва слышно пробормотал: — Это несложно. Сычжуй чуть повернул голову. — Цзинъи. — Я почти молчу. — Почти не считается. — В Гусу считается. — Нет. — Поэтому я и страдаю. Не Хуайсан, кажется, снова ничего не услышал. Или услышал всё и счёл невинность более удобной формой ответа. Он только отступил в сторону, приглашая их внутрь, и тонкая цепочка на его веере блеснула в свете дня. Они вошли в зал за ним. И вот здесь Сычжуй впервые понял, что дом главы Не не был тихим. Он только притворялся. В Облачных Глубинах тишина лежала на стенах как снег: чисто, ровно, без права на лишний звук. В Цинхэ тишина была другой. Она сидела под потолочными балками, пряталась в золотых птичьих клетках, шевелилась в складках занавесей, звенела маленькими кольцами на лапках птиц и делала вид, что просто слушает ветер. Птиц было много. Не нарисованных. Не вышитых. Настоящих. Золотистые, тёмные, бело-серые, с длинными хвостами и быстрыми головами, они сидели в тонких бронзовых клетках у окон, на резных подставках, в нишах между свитками и даже под балками. У некоторых к лапкам были прикреплены крошечные футляры для записок. У некоторых футляры были пусты. У некоторых — нет. Слуга прошёл мимо гостей, остановился у клетки, снял с лапки золотистой птицы тонко свернутую бумажку, заменил воду в маленькой чаше и ушёл так спокойно, будто передача сообщений птицами была тем же самым, что подмести пол. Не Хуайсан, не оборачиваясь, сказал: — Я правда ничего не знаю. Цзиньи посмотрел на птицу, потом на него. — Мы всё ещё ничего не спросили. — Вот именно, — печально сказал глава Не. — В этом и ужас. Цзинь Лин оглядел зал с выражением человека, который привык к политическим интригам Цзиньлинтай и всё равно вдруг понял, что здесь всё устроено иначе. В Ланьлине за тобой следили открыто: золотом, лестницами, старейшинами, взглядами из-за занавесей. Здесь же всё выглядело почти домашним. Птицы чистили перья. Слуги носили чай. Ученики Не проходили мимо с бумагами, клетками, свечами, делали вид, что заняты только своими делами, и почему-то оказывались рядом ровно в те моменты, когда кто-то произносил важное слово. Цзычжэнь смотрел вокруг с осторожным восхищением. — Красиво, — сказал он тихо. — Подозрительно, — сказал Цзинъи так же тихо. — Это не противоположности, — заметил Цзинь Лин. Сычжуй не ответил. Он смотрел на дальнюю стену. Среди вееров, свитков, птиц и мягкого движения слуг там стояла стойка с саблями. Не парадными. Не декоративными. Слишком тяжёлыми для украшения, слишком прямыми для игры. Под ними было свободное место, аккуратно вычищенное, но ничем не занятое. В этом доме было много Не Хуайсана. Но Не Минцзюэ из него никто не убирал. Не портретом. Не громким почитанием. Просто тяжестью дерева, прямотой оружия, старой зарубкой на колонне у бокового входа, мимо которой каждый ученик Не почему-то проходил чуть ровнее. Сычжуй подумал: у некоторых людей тень остаётся не на стене, а в том, как другие продолжают держать спину. — Прошу, — сказал Не Хуайсан, указывая веером на низкий стол. — С дороги нужно сначала выпить чаю. Иначе все важные решения получаются резкими, а резкие решения потом портят жизнь окружающим. Я, конечно, не специалист. Просто наблюдение. Цзинь Лин сел первым. — Глава Не. — Глава Цзинь, — тут же отозвался Не Хуайсан. — Мы приехали по делу. — Я уже испугался. — Вы не выглядите испуганным. — У меня хрупкая внутренняя жизнь. Цзинъи сел рядом с Сычжуем. — У него вся внутренняя жизнь, кажется, умеет писать записки и летать. Одна из птиц у окна чирикнула. Не Хуайсан вздохнул: — Даже птицы теперь против меня. — Они на вашей стороне, — сказал Цзинь Лин. — Как можно обвинять бедных птиц в политической позиции? — Они буквально разносят ваши сообщения. — Очень ответственные птицы. Сычжуй принял чашку чая от слуги. Чай был тёмным, терпким, с запахом сухих трав и жареного зерна. Совсем не похожим на чай в Гусу. Он согревал ладони грубее, прямее, будто не обещал спокойствия, а требовал держаться. Не Хуайсан подождал, пока всем поставят чашки. Потом раскрыл веер. — Итак, — сказал он. — Какая беда привела ко мне таких серьёзных молодых господ? Сычжуй поставил чашку на стол. — Мы ищем сведения о ночных рынках, которые не принадлежат миру живых. Перо одной из птиц мягко упало на пол. Не Хуайсан посмотрел на него. Потом на Сычжуя. — Ай-я, — сказал он. — Как много страшных слов за один глоток чая. Цзинь Лин скрестил руки. — Вы знаете, о чём мы. — Глава Цзинь, я много чего слышал. Слухи сами прилетают в Цинхэ. В этот момент бело-серая птица у окна перелетела с одной жерди на другую. На её лапке блеснул маленький футляр. Цзинъи посмотрел на птицу. Потом на Не Хуайсана. — Иногда буквально. — Очень способные птицы, — с нежностью сказал глава Не. — Сам удивляюсь. — Не сомневаюсь, — сказал Цзинь Лин. Не Хуайсан улыбнулся так, будто это был комплимент. Сычжуй продолжил: — В старых отчётах встречаются упоминания места, куда можно попасть через фонари, отражения, переправы или неверную тень. Названия разные. Ночной рынок. Город красных огней. Место за рекой. Иногда — Призрачный город. В этот раз замолчали не только птицы. Цзинъи заметил это и напрягся. Не Хуайсан медленно провёл пальцем по краю веера. — Допустим, — сказал он наконец, — я слышал пару сказок. Допустим, в некоторых местах действительно верят, что есть город, где продают вещи, которые живые не сумели сохранить. Имена. Долги. Клятвы. Воспоминания. Свидетельства, которые никто не успел дать. Он поднял глаза. — Зачем это вам? Вот теперь воздух в зале изменился. До этого они могли прятаться за словами: сведения, отчёты, легенды, ночные рынки, возможный путь. Но Не Хуайсан не спрашивал о пути. Он спрашивал о причине. И это было опаснее. Сычжуй ответил не сразу. За последние дни он успел несколько раз произнести внутри себя: «нам нужны доказательства». Эта фраза была удобной. Почти правильной. В ней было достаточно рассудительности, чтобы не звучать как боль. Доказательства можно искать. Доказательства можно предъявить. Доказательства можно сложить в дело, заверить, подтвердить, передать. Но Не Хуайсан смотрел на него так, будто видел не дело, а человека, который держит его в руках. — Мы ищем доказательства, — сказал Сычжуй. — Доказательства чего? — Искажений в историях о Вэй Усяне. Не Хуайсан не изменился в лице. От этого стало ясно, что он понял раньше. Возможно, когда они вошли в зал. Возможно, ещё до того, как они приехали. Возможно, его птицы и вправду были слишком способными. — О, — сказал он тихо. — Вот как. Цзинъи напрягся. — Что значит «вот как»? — Ничего плохого, Лань-гунцзы. — Когда вы говорите «ничего плохого», мне хочется проверить, не горит ли дом. — Какие у вас жестокие представления обо мне. — Заслуженные, — сказал Цзинь Лин. Не Хуайсан не стал спорить. И это было подозрительнее всего. Он только опустил веер чуть ниже, и взгляд его стал почти открытым. — Лань-гунцзы, — сказал он. — Вы ищете правду о Вэй-сюне? Или доказательство, что он был тем, кем вы хотите его помнить? Цзинъи резко поставил чашку. — Глава Не. — Это не обвинение. — Звучит как оно. — Большинство полезных вопросов сначала звучат именно так. Цзинъи хотел ответить, но Сычжуй поднял руку. Не приказ. Просьба. Цзинъи замолчал, хотя по лицу было видно, чего ему это стоило. Сычжуй посмотрел на чай. В тёмной поверхности отражались птицы, клетки, кусок окна. От пара отражения дрожали и складывались в странные формы. Если смотреть слишком долго, можно было решить, что одна из птиц сидит прямо в чашке, хотя на самом деле она была высоко под потолком. — Я не хочу сделать его святым, — сказал Сычжуй. Голос прозвучал ровно. Почти. — Это похвально, — мягко сказал Не Хуайсан. — Я хочу, чтобы мир перестал называть его чудовищем так легко. Одна из птиц тихо звякнула кольцом о жердочку. — А если правда окажется неудобной для защиты? Цзычжэнь замер. Цзинь Лин поднял взгляд. Сычжуй сжал чашку чуть крепче. На мгновение перед глазами вспыхнула не сцена, а ощущение: Вэй Ин смеётся слишком громко; Вэй Ин отмахивается от боли; Вэй Ин говорит «да ладно вам» так, будто можно закрыть этим чужой страх, свою вину и целую гору мёртвых. Не святой. Никогда не святой. Именно поэтому Сычжую было так больно, что мир предпочёл назвать его чудовищем. Святого можно поставить на алтарь. Чудовище — на стену страшной сказки. С человеком сложнее. — Тогда мы всё равно должны её знать, — сказал он. Не Хуайсан посмотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на Цзинь Лина. — А глава Цзинь? Вы ищете правду о Вэй-сюне или о том, что могут скрывать ваши собственные стены? Цзинь Лин застыл. В дальнем углу кто-то перевернул узкую полоску бумаги. — Осторожнее, — сказал Цзинь Лин. — Разумеется. Я человек осторожный. — Вы человек, который делает вид, что осторожный. Не Хуайсан улыбнулся. — Прекрасно. Вы уже учитесь смотреть за ширму. — Не играйте со мной. — Я бы не посмел. — Посмели бы. — Да, — признал Не Хуайсан после короткой паузы. — Посмел бы. Но сейчас спрашиваю серьёзно. Цзинь Лин отвёл взгляд к окну. За стеклом качнулась ветка. Её тень легла на подоконник резкой линией, похожей на трещину. — Если мой орден замял ложь, — сказал он медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать через зубы, — я должен это знать. — Чтобы наказать виновных? — Чтобы не стать их продолжением. Сычжуй тихо вдохнул. Цзиньи ничего не сказал. Даже птицы на несколько мгновений притихли, и от этого ответ Цзинь Лина повис в зале не как громкая клятва, а как тяжёлая вещь, которую положили на стол и больше нельзя было не замечать. Не Хуайсан кивнул. Не одобрительно. Не театрально. Просто принял. Потом посмотрел на Цзинъи. — А вы, Лань-гунцзы? Вы приехали кричать на несправедливость? — А что, нельзя? — мгновенно вспыхнул Цзинъи. — Можно. Иногда даже необходимо. Но кричать легче, чем слушать, если тень окажется не такой, как вы ожидали. Цзинъи нахмурился. Сычжуй видел, как у него дёрнулась рука на колене. Цзинъи плохо выносил, когда его принимали за простой шум. Ещё хуже он выносил, когда под шумом кто-то замечал то, что он сам не хотел формулировать. — Я не хочу, чтобы молчание снова называли правильностью, — сказал он наконец. Не Хуайсан чуть склонил голову. — Хорошая причина. — Я не для вашей оценки сказал. — Разумеется. — И не надо так улыбаться. — Как? — Как будто вы уже это записали. Не Хуайсан виновато прикрыл веером лицо. — У меня просто выразительное лицо. Цзинь Лин фыркнул. — У вас лицо человека, который пишет три письма одновременно. В дальнем углу одна птица негромко чирикнула. Цзычжэнь тихо рассмеялся — и тут же понял, что теперь очередь дошла до него. Не Хуайсан повернулся. — Оуян-гунцзы. Цзычжэнь выпрямился. — Да? — Вы, кажется, любите истории. — Да, — осторожно сказал Цзычжэнь. — Тогда зачем вам история, которая может оказаться некрасивой? Этот вопрос был мягче остальных. И оттого больнее. Цзычжэнь опустил взгляд на тетрадь. Его пальцы легли на край обложки, потёртой от дороги, от ночных охот, от слишком частого желания записать то, что другие считали неважным. — Потому что красивая ложь всё равно остаётся ложью, — сказал он. Потом поднял глаза. — И потому что если о хорошем человеке рассказывать только страшные сказки, однажды дети начнут бояться доброты. Сычжуй почувствовал, как что-то тихо сжалось у него в груди. Не Хуайсан молчал. В этот раз — без улыбки. За его плечом в клетке золотая птица повернула голову. Очень внимательно. Почти по-человечески. — Вы понимаете, — сказал Не Хуайсан наконец, — что правда, которую вы ищете, может оказаться хуже лжи? Цзинъи первым нарушил тишину. — Это как? — Ложь можно опровергнуть. С правдой придётся жить. Никто не ответил. Эта фраза не была похожа на предупреждения, которыми взрослые обычно пытались отговорить младших от опасных дел. Там всегда было что-то удобное: «вам рано», «это не ваше дело», «вы не понимаете», «старшие разберутся». Не Хуайсан сказал другое. Не «не ходите». А «если пойдёте, не думайте, что потом сможете оставить найденное за дверью». — Мы понимаем, — сказал Сычжуй. Не Хуайсан посмотрел на него так, будто проверял, действительно ли. — Нет, — сказал он мягко. — Пока нет. Цзиньи открыл рот. Сычжуй не дал ему ответить. — Тогда помогите нам понять. Это было почти грубо. Для Лань — почти. Не Хуайсан заметил. Конечно, заметил. Его веер на мгновение перестал двигаться. — Если я вам расскажу, Вэй-сюн меня убьёт, — сказал он. Сычжуй поднял глаза. — Вэй-цяньбэй не стал бы… Не Хуайсан посмотрел на него с редкой для себя прямотой. Без веера между ними. Без улыбки. Без «ай-я». — Лань-гунцзы, вы собираетесь искать опасный призрачный артефакт, чтобы восстановить его имя, не сказав ему об этом. Поверьте человеку, который однажды уже был частью очень плохого плана: Вэй-сюн убьёт всех причастных. Возможно, после чая. Но убьёт. Сычжуй не ответил. Потому что впервые за весь путь кто-то произнёс вслух не только их цель, но и её худшую сторону. Они собирались защитить Вэй Ина так, чтобы сам Вэй Ин не успел их остановить. Цзинь Лин резко сказал: — Мы ещё ничего не решили окончательно. Не Хуайсан снова поднял веер. — Конечно. — Не говорите так. — Как? — Будто уже знаете, что мы решили. — Глава Цзинь, я ничего не… — Если вы закончите эту фразу, — сказал Цзинь Лин, — я действительно переверну стол. Не Хуайсан вздохнул. — Молодое поколение стало таким прямым. Где уважение к тонким разговорам? — В Гусу, — сказал Цзинъи. — Заперто в архиве. Мы проверяли. Цзычжэнь, кажется, хотел улыбнуться, но не смог до конца. Разговор стал слишком настоящим. Не Хуайсан это понял и, как человек, который умел обращаться с настоящим не хуже, чем с притворством, вдруг хлопнул веером по ладони. — Раз уж вы здесь, — сказал он совсем другим голосом, почти жалобным, — может быть, поможете мне с одной ужасной бедой? Цзинъи медленно повернул к нему голову. — Нет. — Я ещё не сказал, с какой. — Именно. — Лань-гунцзы, у вас предвзятое отношение к моим бедам. — У меня опыт. Не Хуайсан выглядел оскорблённым. — Всего лишь пропала маленькая подвеска. Цзинь Лин закрыл глаза. — Началось. — Очень ценная маленькая подвеска, — продолжил Не Хуайсан. — От веера. Подарок. Почти семейная реликвия. Цзинъи скрестил руки. — Почти? — Семейная реликвия по настроению. — Вы её сами спрятали? — Какое жестокое предположение. — Значит, да. Сычжуй посмотрел на Не Хуайсана. Тот смотрел в ответ с выражением человека, которого обидели несправедливые обвинения мира, судьбы и особенно Лань Цзинъи. Но одна из золотых птиц в клетке над боковым столиком вдруг чирикнула три раза. Слуга, проходивший мимо с чайником, остановился на половине шага, но тут же пошёл дальше. Сычжуй заметил. Цзинь Лин тоже. — Что за подвеска? — спросил Сычжуй. Не Хуайсан просиял. — Нефритовая. Маленькая. В форме птичьего пера. Обычно крепится вот к этому вееру. Он поднял веер. Кисточка у рукояти действительно висела странно: слишком легко, без грузика, из-за чего шёлковая нить отклонялась в сторону и ложилась на тёмный лак стола тонкой дугой. — Когда она пропала? — спросил Цзычжэнь. — Ай-я, трудно сказать. Я человек рассеянный. Цзинъи немедленно: — Неправда. — Иногда я рассеянный. — Когда это выгодно. — Лань-гунцзы, вы раните меня. — Вы переживёте. — Надеюсь. Цзинь Лин встал. — Если это проверка, она глупая. — Возможно, — сказал Не Хуайсан. — Но ведь вы всё равно хотите знать, где подвеска. Цзинь Лин посмотрел на него. — Не хочу. Пауза. — Но найду. Не Хуайсан улыбнулся за веером. — Какое ответственное молодое поколение. Подвеску начали искать. Сначала — прилично. Сычжуй спросил, кто последний видел веер с подвеской. Слуга ответил, что утром, когда глава Не принимал письма. Другой слуга добавил, что веер лежал на столе рядом с коробкой для печатей. Ученик Не сказал, что видел главу у окна, где тот кормил птиц. Не Хуайсан всё это время сидел с видом человека, которому очень неловко причинять гостям хлопоты, и тем самым причинял хлопоты ещё сильнее. Цзинъи проверил под столом. — Если она окажется у вас в рукаве, я уйду. — У меня много рукавов, — печально сказал Не Хуайсан. — Какой именно вас интересует? — Все. — Как строго. Цзинь Лин проверил коробку для печатей, потом подставку для кистей, потом край ковра. Его движения были резкими, почти раздражёнными, но Сычжуй видел, что он ищет внимательно. Цзинь Лин вообще всегда искал внимательно, когда переставал делать вид, что ему всё равно. Цзычжэнь рассматривал веер. — Здесь рисунок изменился, — сказал он. Не Хуайсан поднял брови. — Правда? — На этой стороне ветка должна продолжаться до края. Но её закрывала подвеска. Без неё линия кажется оборванной. Цзинъи поднял голову. — Ты запомнил рисунок за время разговора? Цзычжэнь смутился. — Он красивый. — Конечно. Сычжуй подошёл к окну. Свет падал через решётку косо, разбиваясь на полосы. На столе лежала тень от веера, который Не Хуайсан всё ещё держал в руке. Из-за отсутствующей подвески кисточка отклонялась не туда, и тень от неё пересекала рисунок на лаке столешницы. Не рисунок. Нет. Сычжуй наклонился. На тёмном лаке была тонкая инкрустация: почти незаметные линии гор, мост, река и маленькие точки фонарей. Пока кисточка висела правильно, её тень, должно быть, закрывала часть инкрустации. Теперь же линия легла иначе — и один фонарь оказался будто не на дороге, а в воде под мостом. — Здесь, — сказал Сычжуй. Все повернулись. Он провёл пальцем по краю столешницы, где тень кисточки пересекала инкрустацию. Под лаком, в узкой щели между двумя деревянными пластинами, что-то блеснуло. Цзинь Лин достал тонкий нож для писем раньше, чем кто-то успел попросить. — Осторожно, — сказал Сычжуй. — Я не Цзинъи. — Эй! Цзинь Лин поддел край щели. Маленькая нефритовая подвеска в форме птичьего пера выскользнула на стол. Не Хуайсан всплеснул руками. — Нашлась! Какая радость. Цзинъи медленно повернулся к нему. — Она лежала в вашем столе. — В моём доме много столов. — В вашем столе, в вашем зале, под рисунком, который совпал с тенью вашего веера. — Судьба удивительно поэтична. — Судьба тут ни при чём. Цзинь Лин поднял подвеску и положил её перед Не Хуайсаном. — Мы прошли? Не Хуайсан на мгновение перестал улыбаться. Потом взял подвеску и прикрепил её обратно к вееру. Кисточка потяжелела, опустилась ниже, и её тень снова легла на стол иначе, закрыв фонарь в воде. Будто его там никогда не было. — Вы заметили не вещь, — сказал Не Хуайсан. — Вы заметили отсутствие. Это полезнее. Сычжуй посмотрел на стол. На месте, где секунду назад был скрытый фонарь, теперь была просто гладкая тень кисточки. — Для чего? — спросил он. — Для дорог, которые не хотят быть дорогами. Цзинъи тихо сказал: — Вот теперь началось. Не Хуайсан встал. — Я всё ещё ничего не знаю о Призрачном городе. — Конечно, — сказал Цзинь Лин. — Но в Цинхэ есть старые сказки. В них говорится, что если путник ищет место, которого нет на карте, он не должен идти за первым светом. Первый свет почти всегда горит для тех, кто уже решил, что хочет увидеть. Сычжуй поднял взгляд. — А за каким идти? Не Хуайсан не ответил сразу. Он подошёл к одной из клеток. Чёрная птица с красной ниткой на лапке наклонила голову, позволила ему снять маленький футляр, но клюнула его в палец так быстро, что Цзинъи даже не успел предупредить. — Ай! — Не Хуайсан отдёрнул руку. — Неблагодарное создание. Птица выглядела довольной. — Даже птицы вас кусают, — сказал Цзинъи. — От любви, — печально ответил Не Хуайсан. Он вынул из футляра не записку, а тонкий сложенный бумажный фонарь. Красный. Совсем маленький, дорожный, с бамбуковыми рёбрами и аккуратно сложенной свечной чашечкой внутри. На бумаге был нарисован пейзаж: мост, вода, ветви дерева и три фонаря у дороги. Цзычжэнь первым заметил. — Тень неправильная. Сычжуй взял фонарь осторожно. Рисунок был тонким, почти прозрачным. Свет из окна проходил сквозь бумагу, и линии становились мягче. Три фонаря стояли вдоль дороги. Но тени от них падали в разные стороны, хотя источник света на рисунке был один — луна над мостом. Одна тень вообще уходила не от фонаря, а к нему. А в воде под мостом был нарисован четвёртый фонарь. Его на дороге не было. Только отражение. Цзинь Лин нахмурился. — Что это? — Подарок, — сказал Не Хуайсан. — Нет. — Почему нет? — Потому что подарки от вас обычно оказываются планами. — Какое недоверие. — Обоснованное. Не Хуайсан сложил веер и очень аккуратно положил его на стол. — Не идите за первым светом, — сказал он. — И не верьте фонарю, который слишком хочет быть замеченным. Цзинъи скрестил руки. — Это совет? — Сказка. — Полезная? — Кто знает? Я ведь ничего не знаю. Цзинъи закрыл глаза. — Я начинаю ненавидеть эту фразу. — Значит, начинаете понимать её пользу. Сычжуй всё ещё смотрел на фонарь. Четвёртый огонёк в воде был нарисован совсем крошечным. Если не знать, что ищешь, его легко было принять за случайную точку краски. — Почему вы помогаете нам? — спросил он. Не Хуайсан помолчал. В этот раз никто не шевельнулся. Даже птицы. — Потому что однажды я тоже искал правду, которую все предпочитали считать невозможной, — сказал он наконец. — И потому что тогда я слишком хорошо выучил: если человек не оставил свидетельства при жизни, это не значит, что ему было нечего сказать. Слова легли в зал тихо. Без украшений. Без игры. Потом Не Хуайсан снова поднял веер, и лицо его стало привычно мягким. — Но если Вэй-сюн спросит, вы украли фонарь сами. Цзинъи возмутился: — Мы не крали! — Вот именно поэтому вам нужно тренироваться. Очень слабая легенда прикрытия. Цзинь Лин забрал фонарь у Сычжуя, рассмотрел, фыркнул и вернул. — Если это ловушка… — Тогда не идите, — сказал Не Хуайсан. Это прозвучало неожиданно просто. Цзинь Лин замолчал. — Я не подталкиваю вас, — продолжил глава Не. — Не веду. Не обещаю, что дорога существует. Не обещаю, что она безопасна. Не обещаю, что то, что вы найдёте, поможет. Я даю вам только старую сказку и вещь, которая, возможно, ничего не значит. — Вы сами себе верите? — спросил Цзинъи. Не Хуайсан улыбнулся. — Иногда. По большим праздникам. Сычжуй сложил ладони и поклонился. — Спасибо, глава Не. — Не благодарите заранее, Лань-гунцзы. Это тоже плохая привычка. — Почему? Не Хуайсан посмотрел на фонарь. — Потому что некоторые подарки становятся подарками только после того, как вы с ними вернётесь. Они вышли из зала не сразу. Цзинь Лин ещё пытался выяснить, что именно означает четвёртый фонарь в воде. Цзинъи пытался выяснить, можно ли считать «старую сказку» достаточным основанием для будущего самоубийственного путешествия. Цзычжэнь расспрашивал о легендах Цинхэ и получил от Не Хуайсана три противоречивых ответа, два из которых наверняка были правдой, а третий звучал красивее всех, поэтому вызывал наибольшее подозрение. Сычжуй в основном молчал. Он держал красный фонарь в руках и чувствовал, как тонкая бумага едва слышно шуршит от его дыхания. Не свет. Не дорога. Только рисунок с неправильной тенью. Но почему-то, когда они уже выходили из зала, одна из птиц вдруг запела. Коротко. Низко. Не красиво. Как предупреждение. Не Хуайсан остался у стола. Веер снова был раскрыт. Птицы снова шумели. Слуги снова ходили так, будто всё это не имело никакого отношения к происходящему. У выхода Цзинъи обернулся. — Глава Не. — Да, Лань-гунцзы? — Вы правда ничего не знаете? Не Хуайсан улыбнулся за веером. — Конечно. Цзинъи долго смотрел на него. Потом сказал: — Вот именно это и пугает. Не Хуайсан рассмеялся негромко. — Умный мальчик. Цзинъи возмутился: — Я не мальчик! — Конечно. — И не говорите так, будто уже знаете, что я всё равно пойду! — Разумеется, не знаю. Цзинь Лин схватил Цзинъи за рукав. — Пошли, пока он не подарил нам ещё что-нибудь. Цзычжэнь прижал тетрадь к груди. — Но это было бы полезно… — Нет, — сказали Цзинь Лин и Цзинъи одновременно. Сычжуй поклонился ещё раз. Не Хуайсан ответил поклоном легче, почти небрежно. И только когда они уже оказались в коридоре, за спиной тихо щёлкнула клетка. Сычжуй не обернулся. Ему вдруг показалось, что если он обернётся, то увидит, как одна из птиц смотрит на фонарь в его руках. И запоминает.