Тень имени его

— Я всё ещё считаю, что надо было вернуться и вытрясти из него нормальные объяснения, — сказал Цзинъи. Он сказал это уже в третий раз. В первый раз — когда они покидали резиденцию Не, и одна из птиц, сидевшая под крышей, проводила их таким внимательным взглядом, будто собиралась потом составить отчёт. Во второй — когда Цзинь Лин развернул полученный от Не Хуайсана фонарь прямо на дороге, рассмотрел нарисованные на бумаге мост, воду, ветви, три фонаря и четвёртый огонёк в отражении, после чего с мрачным видом признал, что вещь не выглядит проклятой, что в их случае почему-то было почти хуже. В третий раз — сейчас, когда они стояли у старой переправы на границе торговой дороги, и сумерки уже начали собираться в низинах, а фонарь в руках Сычжуя казался совсем лёгким и слишком красным для такого серого места. — Что именно ты предлагаешь вытрясти? — спросил Цзинь Лин. — «Глава Не, объясните, пожалуйста, как попасть в Призрачный город, чтобы Вэй Усянь потом убил вас не сразу, а после чая»? — Хотя бы так, — сказал Цзинъи. — Это было бы честнее, чем стоять у старого моста и делать вид, что бумажный фонарь от Не Хуайсана — нормальный источник навигации. Цзычжэнь, до этого рассматривавший переправу, мягко заметил: — В легендах часто говорится, что путь в такие места не может быть нормальным. Цзинъи повернулся к нему. — Знаешь, что меня тревожит? Что ты каждый раз говоришь это с воодушевлением. — Я не с воодушевлением. — С почти воодушевлением. — Мне страшно. — У тебя лицо человека, которому страшно и интересно. — Разве это невозможно одновременно? — Возможно, — сказал Цзинь Лин. — Но обычно из-за таких людей остальные потом вынуждены вытаскивать кого-то из колодца, проклятой лавки или чужого родового проклятия. Цзычжэнь смущённо кашлянул. — Я всего один раз упал в колодец. — Два, — сказал Цзинъи. — Второй не считается, там не было воды. — Именно поэтому он считается сильнее. Сычжуй слушал их и держал фонарь обеими руками. Красная бумага была тонкой, но прочной. Если поднести её к свету, линии рисунка становились глубже: мост вытягивался, ветви над водой казались почти живыми, а тени от трёх нарисованных фонарей падали в разные стороны, словно художник забыл, где находится луна. Или не забыл. Четвёртый фонарь был только в воде. Маленький огонёк, почти случайная точка краски. После дома Не эта точка казалась не ошибкой, а приглашением, написанным человеком, который никогда не признается, что держал кисть. Старая переправа была почти такой, какой её описывали в одной из записей, найденных в Гусу. Слишком почти. Река здесь была неширокой, тёмной, с мутной водой, в которой вечернее небо отражалось пятнами. Деревянный мост давно стоило чинить: некоторые доски потемнели от влаги, некоторые пружинили под ногой, перила с одной стороны просели. На другом берегу виднелся заброшенный рынок — несколько лавок под провалившимися навесами, старая чайная с заколоченными окнами, пустой столб для объявлений, на котором висели обрывки бумаги, выцветшие так, что слова исчезли. Днём это место, наверное, казалось просто усталым. В сумерках оно выглядело так, будто усталость тоже могла стать дорогой. — Здесь три фонаря, — сказал Цзычжэнь. Он показал на дорогу у берега. Там действительно висели три старых бумажных фонаря: один у входа в заброшенную чайную, второй на кривом шесте возле моста, третий под ветвями дерева, которое росло так близко к воде, что нижние ветви почти касались реки. Все три были погасшими. — Не горят, — сказал Цзинъи. — Это ещё не самое странное, — ответил Цзинь Лин. — Спасибо, очень успокоил. Цзинь Лин подошёл к фонарю у моста и поднял его за край. Бумага была старая, хрупкая, почти серая. Внутри не было ни свечи, ни фитиля. Только сухая паутина и маленькое гнездо какого-то насекомого. — Мёртвые фонари, — сказал Цзычжэнь тихо. — Не называй их так, — мгновенно сказал Цзинъи. — В нашем положении вещи, названные мёртвыми, имеют привычку обижаться. Сычжуй посмотрел на воду. Там отражались три фонаря. И только три. Четвёртого не было. — Может, это не то место, — сказал Цзинь Лин. — Возможно, — ответил Сычжуй. Цзинъи резко повернулся. — Ты сказал это слишком спокойно. — Что именно? — «Возможно». Обычно когда ты говоришь «возможно», это значит, что у тебя уже есть ещё один неприятный вариант. Сычжуй помолчал. Цзинъи закрыл глаза. — Я знал. — На фонаре изображена луна, — сказал Сычжуй. — Здесь ещё не взошла. Цзинь Лин посмотрел на сереющее небо. — Значит, ждём? — Думаю, да. — Отлично, — сказал Цзинъи. — Подождём у заброшенной переправы, пока взойдёт луна и, возможно, появится фонарь, которого не существует. Почему бы и нет. Очень разумный вечер. — Мы можем вернуться, — мягко сказал Сычжуй. Цзинъи тут же посмотрел на него так, будто тот сказал что-то оскорбительное. — Я не это имел в виду. — Я знаю. — И не надо так отвечать. — Как? — Как будто ты заранее понял, что я всё равно останусь. Цзинь Лин фыркнул. — Все поняли, что ты всё равно останешься. — Тебя никто не спрашивал. — Но всем стало лучше от правды. Цзычжэнь сел на край старой каменной плиты у дороги и раскрыл свою тетрадь. — В одной из цинхэйских сказок говорилось, что путь появляется не тогда, когда ищущий приходит, а когда место признаёт, что его ищут. Цзинъи обернулся к нему. — Ты сейчас серьёзно решил добавить переправе самомнение? — Это образ. — У нас слишком много образов. Мне бы хотелось один нормальный указатель. — «В Призрачный город, направо», — сказал Цзинь Лин. — И подпись Не Хуайсана внизу. — Я бы не пошёл направо, — сказал Цзинъи. — Вот именно. Сычжуй не вмешивался. Он подошёл к краю моста и посмотрел вниз. Река была почти неподвижной. Иногда по поверхности проходила мелкая рябь, хотя ветра почти не было. Вода отражала небо темнее, чем должна была. На противоположном берегу пустые лавки стояли косо, и их отражения в воде казались ровнее самих построек. Несоответствие. Он начал замечать это слово везде. Не потому, что раньше мир был правильным. Скорее потому, что теперь им сказали смотреть туда, где привычная форма не совпадает с тем, что её отбрасывает. Один фонарь у чайной висел прямо. В воде его отражение было чуть наклонено. Дерево на берегу стояло слева. В воде его ветви казались ближе к мосту. Тени от перил, хотя солнце уже почти ушло, всё ещё тянулись по доскам не к востоку и не к западу, а вдоль моста, как будто кто-то незримый стоял в конце и светил им навстречу. Сычжуй медленно выдохнул. — Не идите пока на мост. Цзинъи тут же замер на полшага от первой доски. — Я и не собирался! Цзинь Лин посмотрел на его ногу. — Конечно. — Я проверял. — Доску? — Концепцию. Цзычжэнь поднялся и подошёл к ним. — Что-то не так? Сычжуй кивнул на тень перил. Цзычжэнь посмотрел. Потом ещё раз. — Она не туда падает. — Да. Цзинъи наклонился. — Почему я уже ненавижу фразу «не туда падает»? — Потому что после неё обычно начинается беда, — сказал Цзинь Лин. — Спасибо. Они отошли от моста и устроились у старой чайной, не заходя внутрь. Дверь была перекошена, но закрыта. На ней висела выцветшая табличка, где ещё можно было разобрать два иероглифа: «чай» и «путь». Цзинъи сказал, что это, конечно, совершенно случайно. Цзинь Лин сказал, что если он ещё раз произнесёт слово «случайно» рядом с предметами Не Хуайсана, то сам станет случайностью. Солнце ушло. Воздух стал холоднее. И тогда зажёгся первый фонарь. Не тот, что у моста. У чайной. Он вспыхнул сам, мягко и приветливо, тёплым красным светом. Бумага, ещё недавно серая и мёртвая, стала яркой, почти новой. Под ним сразу сделалось уютнее: крыльцо чайной, пустые ступени, старый столб с объявлениями — всё на миг стало похоже на место, куда путник мог бы зайти, выпить горячего, спросить дорогу и поверить, что ночь не так уж опасна. Цзинъи медленно поднял палец. — Первый свет? — Первый свет, — сказал Сычжуй. — Значит, не идём? — Не идём. Фонарь качнулся. Изнутри чайной послышался звук. Будто кто-то поставил чашку на стол. Цзычжэнь побледнел, но шагнул не назад, а ближе к Сычжую. — Там кто-то есть. — Возможно, — сказал Сычжуй. — Нет, — сказал Цзиньи. — Даже не начинай. Мы не проверяем чайную, где сам зажёгся фонарь, потому что Не Хуайсан сказал не идти за первым светом, а я, к своему ужасу, начинаю ценить его советы. Цзинь Лин посмотрел на дверь. — Она хочет, чтобы мы вошли. — Вот именно, — сказал Сычжуй. Звук повторился. Теперь будто смех. Тихий, женский, приглушённый дверью и расстоянием. Цзычжэнь сжал тетрадь. — В легендах путнику часто предлагают гостеприимство. — А потом что? — спросил Цзинъи. — Зависит от легенды. — Ненавижу этот ответ. Сычжуй заставил себя не смотреть на дверь слишком долго. Красный свет чайной был тёплым. Слишком тёплым. Он подумал о Вэй Ине в павильоне Гусу, о чашке чая, о слове «сын», сказанном так легко, будто оно не могло перевернуть всё внутри. Первый свет почти всегда горит для тех, кто уже решил, что хочет увидеть. Сычжуй отвернулся. — Ждём дальше. Фонарь у чайной горел ещё некоторое время. Потом, когда стало ясно, что они не подходят, погас так же внезапно, как вспыхнул. И в ту же секунду загорелся второй. У моста. Этот свет был ярче. Не уютный — уверенный. Красный, ровный, чистый. Он освещал первую доску моста, перила, тёмную воду под ними. В его свете мост выглядел почти надёжным. — Второй свет, — сказал Цзинъи. — Тоже не идём? — Не идём, — ответил Цзинь Лин раньше Сычжуя. Цзинъи посмотрел на него. — Ты так говоришь, будто уже понял систему. — Я понял, что если место слишком старается выглядеть полезным, оно, скорее всего, хочет нас съесть. — Ненавижу, когда ты прав. У второго фонаря тень падала правильно. Слишком правильно. Она ложилась за шестом ровной полосой, как и должна была при таком свете. В воде отражались фонарь, мост, перила, даже тёмная полоса тени. Всё было аккуратно. Честно. Убедительно. И поэтому никто не двинулся. — Глава Не сказал не верить фонарю, который слишком хочет быть замеченным, — тихо напомнил Цзычжэнь. — Глава Не много чего сказал, — проворчал Цзинъи. — Большая часть звучала как угроза в вежливой одежде. — Это не значит, что он ошибался, — сказал Сычжуй. — Вот именно это меня и раздражает. Второй фонарь погас. Третий загорелся под деревом. Этот почти не светил. Его красная бумага была затемнена ветвями, свет падал кусками, ломался о листья и едва доставал до земли. Он не звал прямо. Не обещал ни тепла, ни дороги. Просто висел под деревом, покачиваясь в воздухе, хотя ветра по-прежнему не было. — Вот этот выглядит подозрительно достаточно, чтобы быть настоящим, — сказал Цзинъи. Цзинь Лин вздохнул. — Потрясающий критерий. Сычжуй посмотрел на воду. В отражении третьего фонаря не было. Вода под деревом была тёмной. — Нет, — сказал он. Цзычжэнь нахмурился. — Почему? — Его нет в воде. — А должен быть? Сычжуй поднял красный фонарь Не Хуайсана. На рисунке три фонаря были у дороги. Четвёртый — только в отражении. — Думаю, настоящий знак будет не там, где горит свет, а там, где он отражается без источника. Цзинъи посмотрел на реку. — То есть мы ждём фонарь, которого нет. — Да. — Я просто уточняю, чтобы потом, если выживу, правильно жаловаться. Они ждали. Ночь вошла полностью. Луна поднялась над деревьями — не круглая, но достаточно яркая, чтобы вода стала серебристо-тёмной. На мост легла бледная полоса. Фонарь под деревом погас. На мгновение переправа осталась совсем без огней, только луна, вода и старые доски. И тогда Цзычжэнь тихо сказал: — Смотрите. В воде под мостом горел четвёртый фонарь. На берегу его не было. На мосту его не было. Он не висел на дереве, не стоял у чайной, не покачивался на шесте. Но в отражении, прямо под тёмными досками, горела маленькая красная точка. Такая же, как на фонаре Не Хуайсана. Цзинъи сделал шаг к воде и тут же остановился. — Я не буду спрашивать, почему. — Хорошо, — сказал Цзинь Лин. — Но хочу, чтобы все знали: я не спрашиваю с большим трудом. Сычжуй подошёл к мосту. Теперь тень от перил стала ещё неправильнее. Она не падала от лунного света. Она тянулась к воде, как будто именно отражение было источником. Цзычжэнь открыл тетрадь, но не записал ничего. — В некоторых легендах дорога на тот берег появляется только в отражении. — Значит, нужно прыгнуть? — спросил Цзинъи с ужасом. — Нет, — сказал Сычжуй. — Ты уверен? — Нет. — Сычжуй! Цзинь Лин подошёл ближе, посмотрел на мост, потом на воду. — Отражение моста длиннее. Они все замолчали. В воде мост действительно не заканчивался там, где заканчивался в реальности. Отражение уходило дальше, за второй берег, туда, где над водой не было ничего, кроме темноты. Несуществующие доски тянулись от отражённого моста, поворачивали под странным углом и исчезали в красноватом свете четвёртого фонаря. — Ненавижу, — сказал Цзинъи тихо. — Что именно? — спросил Цзычжэнь. — Что это почти красиво. Сычжуй шагнул на первую доску. Она скрипнула. Цзинъи тут же схватил его за рукав. — Я держу не потому, что мне страшно. — Я знаю. — А чтобы ты не решил быть героем. — Я не решал. — Вот и хорошо. Цзинь Лин встал с другой стороны. — Идём вместе. Сычжуй посмотрел на него. Цзинь Лин нахмурился. — Не делай такое лицо. — Какое? — Будто сейчас скажешь что-то благодарное и невыносимо мягкое. — Я не скажу. — Отлично. Цзычжэнь подошёл последним, взялся за перила, потом передумал и вместо этого осторожно положил руку на плечо Цзинъи. Цзинъи покосился. — Ты тоже не потому что страшно? — Мне страшно, — честно сказал Цзычжэнь. — Вот! Наконец-то нормальный человек. Они пошли. Первые шаги были обычными: старые доски, скрип, запах реки, холодная влага снизу. Потом мост под ногами закончился. И не закончился. Сычжуй видел, что впереди — пустота. Видел тёмную воду, второй берег, кривую траву у края. Но если смотреть вниз, в отражение, под его ногой была доска. Тёмная, мокрая, несуществующая — и всё же держащая. Он сделал следующий шаг. Нога не провалилась. Цзинъи за его спиной издал звук, в котором было много слов, запрещённых правилами Гусу Лань, но ни одно не прозвучало полностью. — Смотри вниз, — сказал Цзинь Лин. — Обычно это худший совет на мосту! — Сейчас лучший. — От этого не легче! Цзычжэнь шёл тихо, слишком тихо. Сычжуй обернулся бы, но знал: нельзя. Если посмотреть на настоящую дорогу, можно перестать видеть отражённую. А если перестать видеть отражённую, неизвестно, что останется под ногами. Вода под ними стала глубже. Или это отражение стало выше. Звуки берега ушли. Ни чайной, ни ветра, ни скрипа деревьев. Только шаги по доскам, которых не было, и тихий плеск внизу, слишком ритмичный для реки. На середине моста красный фонарь в воде вспыхнул ярче. И дорога предложила им первое. Сычжуй увидел Вэй Ина на другом берегу. Не Илинского Старейшину. Не страшную тень. Просто Вэй Ина — таким, каким он сидел в павильоне Гусу с чашкой чая, с улыбкой, с печеньем, с небрежно сказанным «твой сын». Он стоял у конца моста и махал рукой, будто всё уже было легко. — А-Юань, — сказал он. Сычжуй остановился. Голос был тёплым. Слишком тёплым. В нём не было ни боли, ни страха, ни той осторожности, с которой Вэй Ин иногда смотрел на него, когда думал, что Сычжуй не замечает. Не было вины, от которой он отшучивался. Не было усталости, спрятанной за смехом. Не было тени. Только свет. Первый свет. Цзинъи дёрнул его за рукав. — Сычжуй. Голос Вэй Ина на другом берегу дрогнул. — А-Юань? Сычжуй закрыл глаза. — Не туда, — сказал он. — Что? — Цзинъи сжал рукав крепче. — Ничего. — Не называй, — резко сказал Цзинь Лин. Сычжуй открыл глаза. Цзинь Лин смотрел не на него, а куда-то в сторону, в собственный другой берег. Лицо у него побледнело. Значит, он тоже увидел. Сычжуй не спросил. Они пошли дальше. Теперь дорога предложила Цзинь Лину. Сычжуй не видел того, что видел он. Только заметил, как Цзинь Лин вдруг перестал дышать и как его рука сжалась на рукояти Суйхуа. — Не слушай, — сказал Сычжуй тихо. Цзинь Лин зло усмехнулся. — Думаешь, я слушаю? Но голос его был хриплым. Перед ним, возможно, были золотые ворота. Или старейшины Цзинь. Или кто-то, кто говорил: «Ты не виноват. Оставь мёртвым их грязь. Закрой архивы. Живым нужен порядок». Сычжуй не знал. Но видел, как Цзинь Лин сделал следующий шаг почти с яростью. — Я сам решу, — сказал он кому-то, кого остальные не слышали. Доска под их ногами дрогнула. Цзинъи резко выругался. — Не разговаривай с мостом! — Я не с мостом! — Мне всё равно, с кем ты там собрался спорить, делай это после! Они прошли ещё несколько шагов. Теперь замолчал Цзинъи. Это было так неправильно, что Сычжуй едва не обернулся. — Цзинъи? — спросил он. — Иду. Слишком коротко. Слишком тихо. Цзычжэнь, всё ещё держась за его плечо, сказал: — Цзинъи. — Я сказал, иду. Но голос его был сдавленным. Сычжуй понял не сразу. Потом увидел отражение в воде сбоку: белая лестница, ровные стены, силуэты старших Лань, которые смотрели на Цзинъи без раздражения, без усталости, без вечного «слишком громкий». Возможно, там кто-то говорил ему, что он был прав. Возможно, впервые молчание проиграло, и все признали это так просто, что больше не нужно было кричать. Слишком сладкая победа. Слишком удобная. — Если они там наконец согласились с тобой, — сказал Цзинь Лин сквозь зубы, — значит, это точно ловушка. Цзинъи резко вдохнул. — Заткнись. — Живой, — сказал Цзинь Лин. — Что? — Раз огрызаешься, живой. Цзинъи дёрнулся, будто хотел ударить его локтем, но не отпустил рукав Сычжуя. — Ненавижу вас обоих. — Потом, — сказал Сычжуй. — Обязательно. Последним дорога предложила Цзычжэню. Он увидел что-то и вдруг улыбнулся. Не своей улыбкой. Сычжуй почувствовал это раньше, чем понял. У Цзычжэня улыбка обычно была открытой, чуть смущённой, слишком честной. Эта была мягче. Красивее. Как у человека на сцене, который уже знает, что умрёт к финалу, и принимает аплодисменты заранее. — Цзычжэнь, — сказал Сычжуй. Тот не ответил. В отражении воды красный свет стал похож на сценический фонарь. Где-то далеко послышались аплодисменты. — Оуян Цзычжэнь! — резко сказал Цзинъи. Цзычжэнь моргнул. Улыбка исчезла. Он побледнел так сильно, что даже в красноватом свете это было видно. — Я… здесь. — Да уж надеюсь, — сказал Цзинъи, и в голосе его внезапно было больше страха, чем раздражения. — Потому что если ты сейчас решил стать красивой трагедией, я лично испорчу тебе весь финал. Цзычжэнь слабо рассмеялся. — Спасибо. — Не благодари, я сделаю это грубо. — Именно поэтому спасибо. Красный фонарь в воде мигнул. Путь под ногами повернул. Теперь они шли уже не над рекой. Не совсем. Настоящая вода исчезла. Или они перестали смотреть на неё как на воду. Под ногами отражались фонари, которых не было над головой, и дома, которых не было по сторонам. Звук плеска стал похож на шёпот толпы. Запах мокрого дерева сменился дымом, жареным сахаром, вином, благовониями и чем-то металлическим, от чего Цзинь Лин поморщился. — Не останавливаемся, — сказал он. — Я и не собирался, — ответил Цзинъи. — Это я себе. — А. Сычжуй держал фонарь Не Хуайсана перед собой. Свечи в нём не было. И всё равно красная бумага едва заметно светилась. На последнем шаге доска под ногой исчезла. Сычжуй почувствовал пустоту. Цзинъи дёрнул его назад, Цзинь Лин одновременно толкнул вперёд, Цзычжэнь вскрикнул, и все четверо вывалились не в воду, а на каменную мостовую. Шум ударил сразу. Смех. Торг. Музыка. Чей-то крик. Звон костяных фишек. Шипение масла. Кваканье. Очень много кваканья. Цзинъи, всё ещё держась за рукав Сычжуя, медленно поднял голову. — Я передумал, — сказал он. — Мост был лучше. Перед ними лежала улица. На первый взгляд — обычная ночная торговая улица, слишком яркая после тёмной переправы. Лавки теснились одна к другой, красные огни висели над рядами, торговцы кричали цены, покупатели спорили, кто-то смеялся, кто-то ругался, из котлов поднимался ароматный пар, мимо прошёл мальчик с корзиной сладких лепёшек, женщина в красивом платье торговалась за шпильку, старик пересчитывал монеты. Если смотреть только первым взглядом, всё было почти нормально. Потом ближайший фонарь моргнул. Цзинъи застыл. Фонарь моргнул снова, раздул полупрозрачное горло и тихо квакнул. — Это, — медленно сказал Цзинъи, — лягушка. — Очень наблюдательно, — сказал Цзинь Лин, поднимаясь. — Она светится. — Это тоже заметно. — Почему она светится? Сычжуй посмотрел на ряд красных «фонарей», которые теперь один за другим поворачивали к ним круглые влажные глаза. У каждой лягушки живот светился мягким красным светом, будто внутри горела свеча. Одна лениво поймала языком ночную бабочку, которая тоже, кажется, была чьей-то душой, потому что успела пискнуть. — Возможно, лучше не спрашивать у неё самой, — сказал Сычжуй. Лягушка-фонарь обиженно квакнула. Цзычжэнь очень тихо сказал: — Это ужасно красиво. Цзинъи мгновенно повернулся к нему. — Не начинай. — Я просто… — Нет. Это не «красиво». Это рынок, где фонари — лягушки. — Но… — Никаких «но». Цзинь Лин оглядел улицу. — Держитесь вместе. — Спасибо, глава Цзинь, — сказал Цзинъи. — Без этой команды я собирался немедленно уйти в толпу светящихся земноводных. — Можешь попробовать. — Не соблазняй. Мимо них прошла компания девушек в лёгких ярких одеждах. Сначала Сычжуй подумал, что они живые. Потом одна из них повернула голову слишком далеко, почти через плечо, не меняя положения тела, и улыбнулась. Призраки. Красивые, полупрозрачные только на краях рукавов, с лентами в волосах и веерами, прикрывающими улыбки. Они шли по улице так свободно, будто город принадлежал им или они давно перестали нуждаться в разрешении. — О, — сказала одна. — Живые. — Молодые живые, — добавила вторая. — И с мечами, — третья лениво обвела их взглядом. — Такие серьёзные. Наверное, думают, что здесь это поможет. Цзинъи не выдержал: — А должно не помочь? Девушки рассмеялись. Звонко. Красиво. Холодно. — Какой громкий. — Ланьский? — Ланьский, но не скучный. Редкость. Цзинъи мгновенно выпрямился. — Что значит «не скучный»? Цзинь Лин схватил его за локоть. — Не разговаривай с местными. Одна из девушек посмотрела на Цзинь Лина и улыбнулась веером. — А этот золотой кусается. — Не кусается, — сказала другая. — Делает вид, что у него зубы острее сердца. Цзинь Лин побледнел от возмущения. — Что? Сычжуй сложил ладони и поклонился. — Простите. Мы ищем… — Все здесь что-то ищут, — перебила первая. — И почти никто — то, что называет, — добавила вторая. Третья наклонилась к Цзычжэню. — А ты, маленький рассказчик, не покупай красивых трагедий. Здесь их подделывают лучше, чем жемчуг. Цзычжэнь замер. Девушка уже прошла мимо. Одна из них, обернувшись, бросила почти ласково: — Не покупайте еду, если она первая заговорит с вами. Цзинъи сразу сказал: — Если еда заговорит, я и так не собирался её есть! Из огромного котла у соседней лавки тут же донеслось: — Очень грубо с вашей стороны. Все четверо повернулись. Лавка выглядела как обычная супная. Почти. Большой котёл, пар, миски, очередь, торговец в засаленном фартуке, запах перца, мяса и чего-то кислого. В очереди стояли призраки, демоны, один человек с лицом человека, который очень старательно не хочет понимать, где оказался, и старуха, у которой из рукавов выглядывали три дополнительные руки. В котле плавал демон. Не кусками. Целиком. Длинный, серо-зелёный, с небольшими рогами, по плечи в бульоне, он держался когтистой рукой за край котла и выглядел раздражённым, но не особенно страдающим. — Я сказал, не клади кориандр, — сообщил демон повару. — Он портит послевкусие. Повар ударил половником по краю котла. — Ты в супе, а не в совете поваров. — Я основа вкуса! — Ты арендуешь котёл третий месяц и всё ещё споришь. Покупатель впереди получил миску и деловито спросил: — Сегодня демон свежий? — Разговорчивый, — сказал повар. — Значит, свежий. Цзинъи медленно сделал шаг назад. — Мы не едим здесь. Никогда. Цзычжэнь, тоже шёпотом: — Он, кажется, не против. Цзинь Лин посмотрел на него так, будто собирался запретить ему думать навсегда. — Это не делает ситуацию лучше. Демон из котла повернул голову. — Беленький уже посмотрел. Цзинъи вспыхнул: — Я не беленький! — А шумный ещё и вкус обижает, — вздохнул демон. Сычжуй мягко потянул Цзинъи дальше. — Идём. — Он меня оскорбил! — Он в супе. — Это не оправдание! Они прошли глубже по улице. И чем дольше Сычжуй смотрел, тем сильнее обычность распадалась на неправильные детали. Торговец продавал тени — тонкие, свёрнутые в рулоны, подписанные: «почти новая», «ношена один раз», «подходит для невысокого чиновника», «слегка запятнана семейной тайной». На соседнем лотке лежали зубы, аккуратно разложенные как семечки. Покупатель пробовал один на вкус, одобрительно кивал и просил взвесить ещё горсть. Музыкант без головы играл на флейте, вставленной в рукав. Мелодия была весёлой, но у Сычжуя по коже побежали мурашки: в ней каждая третья нота будто возвращалась слишком поздно. Маленький ребёнок-призрак гонял бумажный мячик. Мячик один раз подпрыгнул к ним ближе, раскрылся глазом, посмотрел на Цзинь Лина и сам укатился обратно. — Я ненавижу это место, — сказал Цзинь Лин. — Мы здесь меньше палочки благовоний, — заметил Цзычжэнь. — Я быстро принимаю решения. Цзинъи, всё ещё оглядываясь на лягушек-фонарей, сказал: — Редко правильные, но быстро. — Хочешь проверить? — Здесь? Нет. Я не уверен, что драка не станет платной услугой. Сычжуй держал фонарь Не Хуайсана ближе к груди. Красная бумага больше не светилась. Зато город вокруг светился слишком многим. И всё же среди этого шума он чувствовал одно: их заметили. Не так, как замечают чужаков на рынке. И не так, как за ними следили птицы в доме Не. Здесь внимание было открытым, голодным, любопытным. Они были живыми. Молодыми. С мечами. С фонарём, который пах чужой интригой. Призрачный город смотрел на них и решал, сколько они стоят. — Куда теперь? — спросил Цзинь Лин. Сычжуй посмотрел вдоль улицы. Красные огни сгущались впереди, там, где шум становился ниже, глубже, почти как дыхание большого зверя. Над крышами в той стороне поднимался силуэт высокого здания с изогнутыми карнизами. У входа висели не лягушки, а настоящие фонари — или, по крайней мере, они не моргали. Пока. — Думаю, туда. Цзинъи проследил за его взглядом. — Конечно. Самое большое, самое красное и самое подозрительное здание на улице. Отличный выбор. — Если нам нужен хозяин города, — сказал Цзычжэнь, — вероятно, мы должны идти туда, где играют. — Ты слишком спокойно произносишь «хозяин города», — сказал Цзинь Лин. — Я не спокойно. — У тебя снова лицо человека, которому страшно и интересно. — Я работаю над этим. У входа на улицу, ведущую к большому зданию, сидел маленький привратник. По крайней мере, Сычжуй решил, что это привратник. Он был ростом с ребёнка, с лицом старика, в огромной шапке, которая закрывала почти всё тело. Перед ним лежала книга гостей, такая большая, что в ней можно было бы похоронить козу, если бы кому-то в Призрачном городе пришла в голову такая административная необходимость. Привратник поднял взгляд. — Плата за вход. Цзинь Лин нахмурился. — Мы уже внутри. — Это была улица. Туда пускают всех, кто достаточно глуп, мёртв или приглашён. Дальше — плата. Цзинъи скрестил руки. — А если мы не заплатим? Привратник посмотрел на него с усталостью человека, которому живые задают один и тот же вопрос уже много лет. — Тогда останетесь на улице, пока не станете подходящим товаром. Цзинъи открыл рот. Цзинь Лин ткнул его локтем. — Молчи. Сычжуй достал фонарь. — У нас есть это. Привратник посмотрел на фонарь. Потом на Сычжуя. Потом снова на фонарь. Его лицо сморщилось ещё сильнее. — А. Гости с веером. Цзинь Лин очень медленно повернул голову. — Я убью главу Не. — В очередь, — сказал Цзинъи. — Сначала вернёмся, — сказал Сычжуй. Цзычжэнь тихо добавил: — Это уже звучит обнадёживающе. Привратник сухо хмыкнул. — В Призрачном городе возвращение никогда не входит в цену входа. Цзинъи посмотрел на него. — Вот теперь я точно хочу мост обратно. Привратник мокнул кисть в чернила, которые сами ползли по щетине, и сделал отметку в книге. — Имена? Сычжуй замер. Цзинь Лин мгновенно положил руку на рукоять меча. Цзинъи шагнул вперёд. — А зачем? Привратник поднял глаза. — Чтобы записать. — Что именно? — Кто вошёл. — А если мы не хотим давать имена? — Тогда можете дать прозвища, титулы, детские страхи, последние обещания или по одному зубу. Но имена удобнее. Цзычжэнь побледнел. Сычжуй вспомнил: имя — не мелочь. Не здесь. Он поклонился ровно настолько, чтобы жест остался вежливым, но не уступчивым. — Мы гости с веером, — сказал он. — Этого должно быть достаточно. Привратник посмотрел на него внимательнее. Потом усмехнулся. — Учитесь. Он захлопнул книгу. — Идите. Первое правило: не покупайте то, что само вас зовёт. Второе: не ешьте то, что помнит ваше имя. Третье: если фонарь моргнул, не моргайте ему в ответ. Цзинъи сказал: — Это шутка? Привратник поднял кисть. — Пока нет. Их пропустили. Улица за привратником была уже не рыночной. Здесь шум становился гуще, красный свет — темнее, лица — красивее и опаснее. На балконах смеялись призраки в дорогих одеждах. На низких столиках играли в кости, карты, ракушки, пальцы и что-то похожее на маленькие сгустки света. У одной стены мужчина спорил с женщиной о цене воспоминания, которое держал в ладонях как светящуюся рыбу. У другой двое демонов делили между собой чью-то удачу, взвешивая её на крошечных весах. Цзинъи шёпотом сказал: — Не покупайте то, что само вас зовёт. Отлично. А если всё вокруг зовёт? — Тогда не покупай ничего, — сказал Цзинь Лин. — Я и не собирался. — Ты уже три раза посмотрел на лавку с «честными ответами». — Она сама на меня посмотрела! Цзычжэнь вдруг остановился. На одной из вывесок было написано: «Красивые концы. Дёшево. Почти не использовались». Его лицо изменилось. Цзинъи заметил. Не сказал ничего резкого. Просто взял его за рукав и потянул дальше. — Пошли. Нам не туда. Цзычжэнь моргнул. — Да. Спасибо. — Я не для тебя. Эта вывеска мне не понравилась. — Конечно. Сычжуй это видел. И запомнил. После моста, после миражей, после девушек-призраков и лягушек-фонарей они всё ещё были собой. Испуганными, раздражёнными, слишком живыми для этого места. И, возможно, именно поэтому Призрачный город смотрел на них так внимательно. Большое здание впереди сияло красным и золотым. Над входом висела вывеска без названия. Только знак: изящная бабочка, вырезанная так тонко, что её тень на стене казалась живой. Цзинь Лин остановился. Цзинъи тоже. Цзычжэнь тихо вдохнул. Сычжуй сжал фонарь Не Хуайсана. Внутри здания смеялись, спорили, звенели фишки, падали кости. Звук был лёгким. Почти весёлым. Но тень от вывески падала не вниз, а к двери. Будто бабочка приглашала их войти. Цзинъи после долгой паузы сказал: — Я официально не одобряю. Цзинь Лин посмотрел на него. — Запиши. — Нечем. Цзычжэнь открыл тетрадь. — Я могу. — Не смей. Сычжуй шагнул к двери. Не один. Цзинъи всё ещё держал его за рукав. Цзинь Лин стоял рядом, рука на мече. Цзычжэнь, чуть бледный, но твёрдый, держал тетрадь так, будто в Призрачном городе даже записи могли стать оружием. Они переругались всю дорогу. Почти утонули в отражении. Едва не поверили в каждый свой удобный берег. Поспорили с лягушками, оскорбили суп, были высмеяны мёртвыми девушками и записаны как «гости с веером». И теперь стояли перед местом, куда, судя по всему, и вёл четвёртый фонарь. Сычжуй подумал о Вэй Ине. Не как о святом. Не как о чудовище. Не как о тени на стене чужой истории. Как о человеке, который наверняка убьёт их всех, если узнает. Возможно, после чая. Он выдохнул. — Идём. Двери распахнулись сами. Красный свет казино Хуа Чэна лёг им под ноги, как новая дорога.