Досье на бога

Утро после того, как мы впервые трахнулись, началось с игнора. Нет, серьёзно. Я пришёл в свой кабинет к десяти — позже обычного, потому что ночью почти не спал, ворочаясь в простынях, которые всё ещё пахли ею, — и обнаружил на столе свежие отчёты, подшитые и разложенные по папкам. К ним была приколота записка: «Подписать до полудня. Отметки оставить на полях». Подпись — «Р. Асато». Ни «Годжо-сан», ни «доброе утро», ни «спасибо за вчерашнее, кстати, твой член — лучшее, что со мной случалось». Ничего. Я хмыкнул, уселся в кресло и принялся подписывать. В голове крутились обрывки прошлой ночи: её волосы, рассыпанные по столу, её грудь в моих ладонях, её соки на моих пальцах, звук, с которым мои яйца шлёпали по её клитору. Я снова возбудился, просто вспоминая. Пришлось одёрнуть себя и сосредоточиться на бумагах. Днём я увидел её в коридоре. Она шла с планшетом, прямая как штырь, в новой блузке — разумеется, белой, застёгнутой до горла, — и юбке-карандаш, обтягивающей её задницу так, что у меня пересохло во рту. Я вспомнил, как эта задница смотрелась без юбки: упругая, с ямочками у основания позвоночника, с красным следом от моей ладони. Она прошла мимо, коротко кивнула и произнесла: «Годжо-сан». И всё. Просто «Годжо-сан». Таким тоном, каким говорят «добрый день» незнакомому человеку в лифте. — Асато-сан, — отозвался я, стараясь, чтобы голос звучал так же нейтрально. Не получилось. Она уже скрылась за поворотом. Весь день она вела себя так, будто ничего не произошло. Будто прошлой ночью она не стонала на моём столе, не вскрикивала моё имя, не кончала так, что стены дрожали. Будто я не засовывал язык в её киску где-то в районе полуночи, когда мы, обессилев после первого раунда, начали второй — на полу, на разбросанных отчётах, с её коленями, закинутыми на мои плечи. Ледяная сука. Я хотел её снова. Ещё до того, как она вышла за дверь утром, ещё до того, как стянул использованный презерватив и бросил в мусорку, — я уже хотел её снова. Мой член стоял полчаса спустя, пока я лежал в постели и думал о том, как она смотрела на меня снизу вверх, когда я входил в неё, — с этим диким, голодным, ненавидяще-любящим выражением в глазах. Но теперь она играла в холодную войну. Ладно. Я тоже умею. Три дня мы держали дистанцию. Я подписывал бумаги, она их забирала. Я пытался шутить — она не реагировала. Я пытался задеть её — она отвечала ледяной вежливостью. Как будто мой член никогда не был внутри неё. Как будто она не сосала мои пальцы после того, как я трахнул её ими. Как будто её соки не текли по моим запястьям. На четвёртый день я задержался допоздна. Работал — на самом деле работал — над отчётом по барьеру. Часы показывали половину одиннадцатого, когда я решил налить себе виски и заканчивать. И тут заметил то, чего раньше не было. На краю стола лежала пачка презервативов. Но не просто пачка — к ней была прикреплена записка. Её почерк. Её безупречный, каллиграфический почерк: «Сегодня в 2:00, архив. Не опаздывайте». Я прочитал трижды. Сердце забилось где-то в горле. Архив. В два часа ночи. Серьёзно? Она назначала мне, блять, тайное свидание? Она — Рей «это-просто-работа» Асато — подкладывала мне записки с временем и местом, как школьница, которая передаёт любовные послания на уроке? Я скомкал записку — и тут же разгладил, убрал в ящик стола. Налил ещё виски. Выпил. Посмотрел на часы. Одиннадцать. До двух часов ещё три. Три часа, чтобы сойти с ума от ожидания. Остаток вечера я провёл, пытаясь читать какой-то отчёт, но строчки расплывались. В голове было только одно: она хочет меня снова. Достаточно, чтобы назначать секс по расписанию — только теперь это расписание было не для моих пассий, а для неё самой. Ровно в час пятьдесят я вышел из кабинета. Школа была пуста. Только аварийное освещение горело в коридорах тусклым жёлтым. Мои шаги гулко отдавались от стен, пока я спускался в подвальный этаж, где в дальнем крыле располагался архив — пыльное, всеми забытое помещение, куда никто не заходил годами. Дверь была приоткрыта. Я скользнул внутрь и закрыл за собой. Она стояла у дальнего стеллажа, освещённая единственной тусклой лампочкой. Без пиджака. Без туфель. Босая. Блузка расстёгнута на две верхние пуговицы — для неё это было эквивалентом непристойности. Волосы распущены. И она смотрела на меня — тот самый взгляд, голодный и злой одновременно, от которого у меня всё переворачивалось внутри. — Ты опоздал, — произнесла она вместо приветствия. — На две минуты. — Две минуты — опоздание. Я подошёл к ней в три шага и схватил за талию, прижимая к стеллажу. — Тогда накажи меня, — прошептал я ей в губы. Она впилась в мой рот с той же яростью, что и в первый раз. Её руки скользнули под мою водолазку, ногти проехались по спине, оставляя горячие дорожки. Я задрал её юбку до талии — снова эта чёртова юбка-карандаш, которая сводила меня с ума целыми днями, — и обнаружил, что под ней ничего нет. Вообще. Только голая, горячая, уже мокрая плоть. — Блять, Рей, — выдохнул я, нащупывая её голую киску. — Ты ходила так весь день? Без трусиков? Пока вела совещания, пока общалась с Ягой, пока строила из себя ледяную мисс Совершенство? — Да, — прошептала она, кусая мою шею. — Весь день. Каждую минуту. Я тёрлась о стул, когда печатала отчёты. Я сжимала бёдра под столом, когда говорила с тобой. Я была мокрая с утра, с того момента, как проснулась и вспомнила, что мы сделали ночью. — Грязная, — прорычал я, врываясь в неё двумя пальцами. — Грязная, развратная сучка. Ты назначаешь мне встречи в архиве, как будто мы в дешёвом порнофильме. — А тебе не нравится? — Она толкнулась бёдрами навстречу моим пальцам, насаживаясь на них. — Мне, блять, нравится так, что я готов трахать тебя прямо здесь, среди этих пыльных папок, пока ты не забудешь своё имя. — Так сделай это. Я развернул её лицом к стеллажу. Она упёрлась ладонями в полки, прогибая спину. Я дёрнул ширинку, освобождая уже твёрдый, как камень, член. Презерватив — быстрее, чем когда-либо. И вошёл в неё одним грубым толчком. Она застонала в голос — в пустом архиве звук разнёсся эхом, и мне было плевать, услышит ли кто. Пусть слышат. Пусть вся школа знает, что ледяная мисс Асато — горячая, мокрая дырочка, которая течёт от моего члена. Я вбивался в неё резко, глубоко, без нежности. Она толкалась навстречу, и наши тела сталкивались с влажными шлепками. Её соки текли по бёдрам, капали на пол архива, пропитывали бумажную пыль. — Скажи, — рычал я, не сбавляя темпа. — Скажи, зачем ты это делаешь? Зачем назначаешь мне встречи? Зачем ходишь без трусиков? Ты хочешь меня? Или просто хочешь, чтобы тебя трахали? — Тебя, — выдохнула она, и голос сорвался. — Хочу тебя. Только тебя. Твой член. Твои руки. Твой рот. Я думаю о тебе постоянно. Я не могу работать, не могу спать, не могу есть. Я схожу с ума, Сатору. — Хорошо, — прорычал я, ускоряясь. — Потому что я тоже схожу с ума. Я дрочил на тебя каждый вечер. Каждый. Грёбаный. Вечер. — Покажи мне. Покажи, как ты дрочил на меня. Я вышел из неё, заставив её застонать от разочарования, развернул к себе и толкнул на колени. Она опустилась охотно, глядя на мой член снизу вверх — мокрый от её соков, с натянутым презервативом, всё ещё твёрдый как скала. — Хочешь посмотреть, как я кончаю на тебя? — спросил я, сжимая член у основания. — Да. Покажи мне. Я начал дрочить прямо перед её лицом. Медленно, растягивая момент. Она смотрела заворожённо, облизывая губы. Её рот был приоткрыт, глаза блестели в тусклом свете лампы. — Думаешь обо мне, когда трогаешь себя? — спросила она хрипло. — Постоянно. О том, как ты стонешь. Как твои соки текут по моим пальцам. Как ты кончаешь, закатывая глаза. — Кончи на меня, Сатору. Я хочу это видеть. Я сорвал презерватив. Моя сперма выплеснулась густыми, горячими струями — на её щёку, на губы, на шею, на грудь, которая всё ещё была полуобнажена из-под расстёгнутой блузки. Она не отстранилась. Приняла всё, глядя мне в глаза, а потом медленно слизала каплю с уголка губ. — Вкусно, — сказала она. Я чуть не кончил снова от одного этого зрелища. Это стало нашим ритуалом. Она не смягчилась ни на грамм в рабочее время — всё так же игнорировала меня, общалась сухо и по делу, отчитывала за просроченные отчёты и отклоняла мои запросы на выезд в город. Но теперь каждый вечер на моём столе появлялась записка с временем и местом. «Полночь, секция редких книг в библиотеке». «Час ночи, тренировочный зал номер три». «23:00, заднее сиденье вашей машины. Не забудьте загнать её в гараж». И я шёл. Как послушный пёс, как голодный зверь, как зависимый, который не может отказаться от дозы. Я приходил в указанное место ровно в указанное время, и мы трахались. В библиотеке, на стремянке, которая угрожающе скрипела под нами. Она сидела на верхней ступеньке, юбка задрана, ноги разведены, моя голова у неё между бёдер. Я вылизывал её киску, высасывая каждый миллиметр, зарываясь языком так глубоко, как мог, пока она зажимала себе рот ладонью, чтобы не закричать на всю школу. Её соки текли по моему подбородку, капали на рубашку, пропитывали воздух запахом её возбуждения — мускусным, терпким, сводящим с ума. Когда она кончила, её бёдра так сжали мою голову, что у меня зазвенело в ушах. В тренировочном зале, на матах, где обычно занимались студенты. Я поставил её в собачью позу, задрал её спортивные шорты (она, разумеется, надела их специально для нашей встречи) и входил в неё сзади так грубо, что её колени покраснели от трения о мат. Мои яйца шлёпали по её клитору, мой большой палец был у неё в заднице — я только начал разрабатывать её там, понемногу, палец за пальцем, готовя к тому, что однажды возьму её полностью. Она скулила, стонала, умоляла не останавливаться, и когда я кончил, у неё уже текло по ногам так, что мат пришлось вытирать моей футболкой. На заднем сиденье моей машины, в гараже школы. Она сидела сверху и скакала на мне в бешеном темпе, упершись ладонями в запотевшее стекло. Её грудь прыгала перед моим лицом — без бюстгальтера, соски твёрдые и тёмные, — и я ловил их ртом по очереди, сосал, кусал, оставляя засосы на бледной коже. Она кричала так громко, что я боялся, что сработает сигнализация. Но мне было плевать. Вообще плевать. И каждый раз — каждый грёбаный раз — после секса она натягивала одежду, поправляла волосы и уходила. Без поцелуев. Без нежностей. Без «спокойной ночи». Просто уходила, оставляя меня одного с мокрым членом, с пустой пачкой презервативов и с растущим, грызущим чувством внутри. Одержимость. Я, Сатору Годжо, сильнейший маг современности, стал одержим своей ассистенткой. Не просто хотел её — хотел постоянно, не мог думать ни о чём другом. Когда она проходила мимо в коридоре, мой член дёргался. Когда я слышал её голос на совещании, у меня пересыхало во рту. Когда я видел её почерк на записке с указанием времени и места, мой пульс учащался как у пацана перед первым свиданием. Я начал замечать детали. Раньше мне было плевать на детали — я просто хотел её трахнуть. Но теперь я видел, как она кусает нижнюю губу, когда сосредоточена. Видел, как дёргается маленькая мышца на её левом бедре, когда она близка к оргазму. Видел, как расширяются её зрачки за секунду до того, как она кончит, и как на её ресницах дрожат слёзы в этот момент. Я знал её запах в разные моменты: утром — цитрус и сандал, её обычный парфюм; днём — бумага и чернила; вечером, перед нашими встречами, — мускус и возбуждение, её собственный, ни с чем не сравнимый аромат, который сводил меня с ума. Я знал, как она дышит перед оргазмом — быстро, поверхностно, со всхлипами. Знал, как она стонет, когда я вхожу в неё особенно глубоко — низкий, гортанный звук, который шёл откуда-то из самого нутра. Я знал её тело лучше, чем своё собственное. Каждую родинку, каждый шрам, каждый изгиб. И это бесило меня больше всего. Потому что она не была просто сексом. Она не была просто красивой женщиной, которая классно трахается. Она залезла мне в голову. В душу. В каждую грёбаную клетку тела. Однажды ночью, после особенно жёсткого секса в архиве (она стояла на четвереньках на стопке старых газет, я дрючил её так, что газеты разъезжались под её коленями), я попытался заговорить. — Рей. Она замерла, натягивая юбку. — Что? — Почему мы делаем это тайно? Почему ты уходишь каждый раз? Она долго молчала. Потом обернулась и посмотрела на меня — и в её глазах я увидел ответ раньше, чем она его произнесла. — Потому что так проще, — сказала она. — Потому что если я останусь, это будет означать что-то большее. А я не могу позволить себе что-то большее. И ты тоже. — Почему? — Потому что ты — Сатору Годжо. А я — твой ассистент, навязанная тебе старейшинами. У этого нет будущего. — Мне плевать. — А мне нет. — Она застегнула блузку и пошла к двери. У порога обернулась. — Завтра в полночь, секция запрещённых текстов. Не опаздывай. И ушла. А я остался стоять, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как внутри разрастается что-то тёмное и голодное. Она контролировала всё. Она назначала время и место. Она решала, когда нам трахаться и как долго. Она уходила первой. И я соглашался на это — потому что не мог отказаться. Потому что лучше так, чем никак. Лучше иметь её на час в день, в пыльном архиве или на заднем сиденье машины, чем не иметь вообще. Но одержимость росла. И где-то на задворках сознания я понимал: долго это не продлится. Рано или поздно что-то сломается. Или я сломаю её. Или она сломает меня. Или мы оба разобьёмся вдребезги. А пока — я снова приду в полночь, снова увижу её почерк на записке, снова почувствую, как её тело сжимается вокруг моего члена. И снова притворюсь, что мне достаточно только этого. Хотя это была ложь. Мне было недостаточно. Мне было мало её киски. Мне нужна была она вся. Целиком. Со всеми её ледяными взглядами, колкими фразами, чёртовыми отчётами и безупречным почерком. Но это я понял позже.