Досье на бога

Я хотел знать. Это было сильнее меня. Сильнее похоти, сильнее одержимости, сильнее всех инстинктов, которые гнали меня к ней каждую ночь. Наши тайные встречи продолжались вторую неделю: архив, библиотека, машина, тренировочный зал. Она по-прежнему подкладывала записки с временем и местом, я по-прежнему приходил ровно в назначенный час, и мы трахались как звери, без нежности и слов. А потом она уходила, оставляя меня с мокрым членом, с пустой пачкой презервативов и с вопросом, который жрал меня изнутри: что она чувствует ко мне на самом деле? Ненависть? Похоть? Равнодушие? Что-то среднее? Я не знал. И не знать было невыносимо. Я привык понимать людей с полувзгляда — Шесть Глаз давали мне такую возможность. Но с ней они словно барахлили. Её ледяная броня, её безупречный контроль, её манера смотреть мне в глаза и лгать — «это просто секс, Годжо-сан, не обольщайтесь» — всё это сбивало мои настройки. Я не мог прочитать её. И это сводило меня с ума. И тогда я решился. Техника Шести Глаз многогранна. Большинство думает, что она даёт только боевое преимущество: ускоренное восприятие, анализ проклятой энергии, трёхмерную карту пространства. Но была у неё и другая сторона, о которой я почти никому не рассказывал. Если сосредоточиться — по-настоящему, до предела, — я мог видеть не только энергию. Я мог видеть эмоции. Не читать мысли, нет. Скорее, ощущать их вкус, их цвет, их температуру. Чувствовать, что происходит у человека внутри, пока он стоит передо мной с каменным лицом. Я никогда не использовал это на ней. Из уважения? Из страха? Из дурацкого чувства, что это было бы нечестно? Возможно. Но в тот вечер я решил, что уважение подождёт. Она назначила встречу в архиве — уже привычно, без фантазии. Ровно в час ночи я вошёл в пыльное помещение, освещённое единственной тусклой лампой. Она уже ждала — стояла у стеллажа, распустив волосы, скинув пиджак, расстегнув блузку ровно на три пуговицы. Моя идеальная, предсказуемая, безумно желанная Рей. — Ты вовремя, — сказала она вместо приветствия. — Я всегда вовремя на твои вызовы, — ответил я, подходя ближе. — Ты лучше всех дрессируешь сильнейшего мага современности. — Кто-то же должен. Она потянулась ко мне — губы, руки, тело. И я ответил. Как всегда. Поцелуй — жёсткий, с привкусом зубов. Мои ладони на её талии, на бёдрах, на заднице. Её пальцы сжимают мои плечи. Мы опустились на сложенные стопкой старые газеты, она оседлала меня, задрала юбку, и я вошёл в неё одним толчком — она уже была мокрая, готовая, всегда готовая, когда приходила ко мне. А потом я активировал технику. Это было похоже на то, как если бы кто-то включил второй слой реальности. Физический мир остался прежним: её влажная киска, сжимающая мой член, её бёдра, двигающиеся в бешеном ритме, её грудь в моих ладонях, её стоны у моего уха. Но сверху наложилось другое зрение — эмоциональный спектр, разливающийся вокруг неё цветными пятнами. Я ожидал увидеть похоть. Красную, горячую, пульсирующую. И её было много — целое море алого, заливавшее всё вокруг. Но под этим алым слоем, прямо под ним, пульсировало что-то ещё. Чёрное. Густое. Как дёготь. Боль. Я чуть не выпал из ритма. Сосредоточился сильнее, пробиваясь сквозь слои, как сквозь толщу воды. Под похотью — боль. Под болью — страх. Холодный, липкий, детский страх, который пах горелым деревом и пролитым чаем. И под всем этим — пустота. Такая глубокая, что у меня перехватило дыхание. Пустота брошенного ребёнка, который ждёт кого-то у окна и знает, что никто не придёт. — Сатору, — выдохнула она, толкаясь навстречу. — Не останавливайся. Сильнее. Я двигался механически, но внутри меня всё застыло. Вот, значит, что она прятала за своей бронёй. Вот что скрывали её ледяные зелёные глаза, её безупречная осанка, её саркастичные улыбки. Она была не просто холодной. Она была искалеченной. Кем-то. Когда-то. И теперь использовала секс, чтобы не думать об этом. Я кончил почти на автомате. Она кончила тоже — громко, с криком, вцепившись ногтями в мою спину. И когда всё закончилось, когда мы оба тяжело дышали на груде старых газет, она снова начала собираться. Встала, одёрнула юбку, застегнула блузку, собрала волосы в привычный пучок. — Спокойной ночи, — бросила она, направляясь к выходу. — Рей. Она остановилась, но не обернулась. — Что? — Ничего. Иди. Она ушла. А я остался лежать на газетах, глядя в пыльный потолок, и впервые за долгое время не знал, что делать дальше. После этого я не мог спать. Просто не мог. Встал, оделся, побрёл в гостевой корпус, куда никогда не заходил. Сам не знаю зачем. Может, надеялся увидеть свет в её окне. Может, надеялся не увидеть. Свет горел. Я поднялся по лестнице, миновал коридор, остановился у двери с табличкой «Р. Асато». Постучал. — Открыто, — раздалось изнутри. Она стояла на балконе. Босая, в одной простыне, накинутой на плечи. Волосы снова распущены, и в лунном свете они казались жидким серебром. В руке — стакан с виски. Первый раз я видел её с алкоголем после наших встреч. Обычно она не позволяла себе. — Мы уже закончили на сегодня, — сказала она, не оборачиваясь. — Или ты хочешь добавки? Я подошёл и встал рядом. Положил ладони на перила. Ночь была тихой, звёздной, и Токио вдалеке мерцал тысячами огней. — Я хочу знать, — сказал я, — что с тобой случилось. — Ничего. — Рей. — Ничего такого, о чём тебе стоит беспокоиться. — Я видел, — сказал я тихо. — Когда мы трахались. Я использовал технику Шести Глаз. Я видел твои эмоции. Она замерла. Потом медленно повернула голову, и я увидел в её глазах то, чего никогда не видел раньше. Не ледяное спокойствие. Не гнев. Не похоть. Страх. Чистый, незамутнённый страх. — Что именно ты видел? — спросила она шёпотом. — Боль. Много боли. И ещё больше страха. И пустоту. Такую, будто из тебя вынули что-то важное, когда ты была совсем маленькой, и заменили на... — На лёд? — Она горько усмехнулась. — На протоколы и регламенты? На графики и отчёты? — Что-то такое. Она долго молчала. Потом сделала большой глоток виски и поставила стакан на перила. — Мне было пять, — произнесла она, глядя в темноту. — Пять лет. Мы жили в Лондоне. Отец — Ричард Асато, дипломат Лондонской Гильдии, маг высокого ранга, специалист по западной щитовой магии. Красивый, харизматичный, гениальный. Звучит знакомо? Я промолчал. — Он был всем для меня. Буквально всем. Я обожала его. Ждала с работы каждый вечер. Бежала к двери, когда слышала его шаги. Он подхватывал меня на руки, кружил, обещал научить магии, когда я вырасту. — Она замолчала, сглотнула. — Мама была из японского клана. Древнего, но обедневшего. Она вышла за него по любви и отказалась от всего ради этой любви. От семьи, от клана, от страны. Думала, что он — её судьба. Что он защитит её. — Что случилось? — Он ушёл. Просто ушёл в один прекрасный день. Собрал вещи и ушёл обратно в Гильдию. Сказал, что семья мешает его работе. Что гениальный маг не может позволить себе роскошь привязываться. Что он должен следовать своему предназначению, а мы — я и мама — просто отвлекаем его. — Её голос дрогнул на слове «отвлекаем». — Ему потребовалось десять минут, чтобы разрушить наш мир. Десять минут, пара фраз — и всё. Я больше никогда его не видела. Я стоял молча, чувствуя, как внутри закипает злость на человека, которого никогда не встречал. Бросить своего ребёнка. Бросить женщину, которая отказалась ради него от всего. Назвать это «роскошью привязываться» — как будто любовь была статьёй расходов, а не чёртовым сердцем, вырванным из груди. — После этого мама сломалась, — продолжала Рей, всё ещё глядя в ночь. — Она пыталась вернуться в Японию, в свой клан, но её не приняли обратно. Позор. Дочь клана, которая сбежала с иностранцем и вернулась с ребёнком-полукровкой. Мы жили в нищете. Я росла, глядя, как она угасает. В пятнадцать я поступила в Лондонскую Гильдию — на стипендию, чудом. Хотела стать сильной. Хотела доказать, что я чего-то стою. И тогда я увидела его. — Отца? — Да. Он преподавал там. Вёл курс для старших студентов. Увидел меня в коридоре — свою дочь, которую не видел десять лет, — и прошёл мимо. Просто прошёл мимо, Сатору. Даже не замедлил шаг. Я была для него пустым местом. Я закрыл глаза. Картинка сложилась. Её манера держать дистанцию. Её одержимость контролем. Её страх привязанности. Всё, что она делала с первого дня — протоколы, графики, презервативы, — это была не просто работа. Это была защита. Броня, которую она построила вокруг себя, чтобы никто и никогда не смог сделать с ней то же, что сделал её отец. — И знаешь, что самое смешное? — Она повернулась ко мне, и в её глазах стояли слёзы — первые слёзы, которые я видел у неё. — Ты — точь-в-точь как он, Годжо. Гениальный. Высокомерный. Уверенный, что весь мир вертится вокруг тебя. Сначала я ненавидела тебя за это. А потом... — А потом ты захотела меня, — закончил я. — И это хуже всего. Потому что я поклялась себе, что никогда не буду с таким, как он. Никогда не позволю гениальному магу снова сделать меня уязвимой. А теперь я каждую ночь прихожу к тебе. Каждую ночь позволяю тебе трахать меня во всех позах. И каждую ночь ненавижу себя за это. Тишина после её слов была оглушительной. Я смотрел на неё — на её мокрые от слёз щёки, на распущенные волосы, на пальцы, которые сжимали простыню с такой силой, что костяшки побелели, — и понимал: всё, что между нами было, обречено. С самого начала. Она видела во мне не меня. Она видела во мне его. Проекцию. Замену. Возможность переиграть детскую травму — трахнуть того, кого ненавидишь, и тем самым исцелиться. Но исцеления не наступало. И не могло наступить. Я был для неё не Сатору. Я был призраком её отца, которого она хотела то ли убить, то ли соблазнить, то ли и то, и другое одновременно. — Прости, — сказал я. — За что? — За то, что я действительно высокомерный. За то, что не видел. За то, что всё это время думал только о том, как залезть тебе в трусики, а не в душу. Она горько усмехнулась. — Не извиняйся. Ты не виноват. Ты — это ты. Я — это я. Мы оба знали, во что ввязываемся. — Не знали. Ты знала. А я думал, что это просто игра. — Всё — игра, — эхом моих же слов ответила она. — Просто в моей игре слишком много шрамов. Я стоял и смотрел на неё. Прекрасная. Сломленная. Сильная и слабая одновременно. И именно в этот момент я понял, что не могу продолжать. Не так. Не когда я для неё — не я, а призрак её прошлого. Не когда наши встречи не исцеляют её, а разрушают ещё больше. — Я больше не приду, — сказал я. Она повернулась ко мне. В её глазах мелькнуло что-то странное — не облегчение, нет. Страх. Тот самый, детский страх брошенного ребёнка. — Что? — Я больше не приду на твои вызовы, Рей. Ни в архив, ни в библиотеку, ни в машину. Мы заканчиваем это. Её губы дрогнули. — Почему? — Потому что я не хочу быть твоим личным дьяволом. Не хочу быть тем, с кем ты переигрываешь свою травму. Ты достойна большего, чем секс в пыльном архиве с мужчиной, который напоминает тебе отца. — Ты не напоминаешь мне... — Напоминаю. Ты сама это сказала. И знаешь что? Может, когда-нибудь ты посмотришь на меня и увидишь просто меня. Не его. Не гениального мага. Просто Сатору. Но сейчас ты не готова. И я не хочу быть заменой. Она молчала. Слёзы текли по щекам — беззвучные, редкие, почти спокойные, — и от этого было ещё хуже. — И что теперь? — спросила она хрипло. — Теперь — работа. Я по-прежнему твой начальник, ты по-прежнему мой ассистент. Бумаги, отчёты, совещания. Всё как раньше. Только без секса. — Как раньше не получится. — Получится. Я постараюсь. И ты постарайся. Я развернулся и пошёл к двери. У порога остановился. — Рей. — Что? — Твой отец был дураком. Она не ответила. Я вышел в коридор, закрыл за собой дверь и прислонился к стене. Внутри всё дрожало. Каждая клетка тела орала: «Вернись, прикоснись к ней, утешь, останься». Но разум — холодный, расчётливый разум, который я так долго игнорировал, — говорил другое: «Нельзя. Ты сделаешь только хуже. Ты для неё — не лекарство, а яд». Я отлепился от стены и пошёл прочь На следующий день я стал другим. Никаких шуток. Никаких провокаций. Никаких грязных намёков. Я вошёл в учительскую ровно в девять, кивнул коллегам, сел за стол и открыл отчёты. Когда Рей вошла с очередной папкой, я поднял голову и сказал ровным, официальным тоном: — Доброе утро, Асато-сан. Оставьте документы, я подпишу до обеда. Она замерла на секунду. Посмотрела на меня — и я увидел в её глазах замешательство. Она ждала привычной ухмылки, саркастичного комментария, какого-то скрытого намёка. Не дождалась. — Хорошо, Годжо-сан, — ответила она так же ровно и вышла. Так пошло день за днём. Я был вежлив. Я был профессионален. Я подписывал бумаги вовремя. Я не опаздывал на совещания. Я даже не флиртовал ни с кем — ни с Кики, ни с кем-либо ещё из моего чёртова каталога. Я превратился в образцового преподавателя, и это пугало всех вокруг. Юдзи спросил, не заболел ли я. Маки сказала, что я стал «подозрительно нормальным». Даже Яга посмотрел на меня с недоумением, когда я сдал квартальный отчёт на два дня раньше дедлайна. А Рей молчала. Я видел, как она смотрит на меня — украдкой, короткими взглядами, — и в этих взглядах было что-то, чего раньше не было. Не похоть. Не злость. Вопрос. Она ждала, что я сломаюсь. Что я снова приду к ней ночью. Что всё вернётся. Но я не приходил. Ночами я лежал в своей постели и смотрел в потолок. Мой член болел от неудовлетворённого желания. Я дрочил на воспоминания — о том, как она скакала на мне в архиве, как сосала мой член, стоя на коленях среди старых газет, как кричала, когда я трахал её пальцами в задницу, разрабатывая для себя новую территорию. Я кончал, глядя в темноту, и чувствовал себя дерьмово. Но я держался. Потому что если я сорвусь, всё станет только хуже. Потому что я не хотел быть её личным призраком. Я хотел быть просто Сатору. И если для этого нужно было воздерживаться — что ж, пусть так. Она сама подкладывала мне статьи о пользе воздержания. Теперь я проверял их на практике. Прошла неделя. Потом вторая. Холодная война продолжалась — только теперь холод шёл не от неё, а от нас обоих. Два человека, которые трахались как дикие звери на каждой доступной поверхности школы, теперь обменивались официальными кивками в коридоре. Это было нелепо. Это было мучительно. Это было необходимо. Однажды вечером я засиделся допоздна в кабинете. Часы показывали половину первого, когда дверь приоткрылась. Я поднял голову — и увидел её. В том самом платье, которое она надевала в «Гэнсэн». С распущенными волосами. Без папки, без планшета, без делового выражения лица. — Асато-сан, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — что-то срочное? — Нет, — ответила она. — Ничего срочного. — Тогда почему вы здесь в такое время? — Не знаю, — честно сказала она. — Просто... я не знаю. Она стояла в дверях, и я видел, как она борется с собой. Все её инстинкты кричали: «Уйди, спрячься, не показывай уязвимость». Но что-то держало её на месте. — Вы сегодня подписали все отчёты, — произнесла она наконец, и в голосе прозвучало что-то, похожее на растерянность. — Даже те, что просрочены. Я проверила. — Я работаю над собой, — ответил я её же словами. — Вы перестали флиртовать с кем-либо. И перестали заказывать мне... бельё. — Решил, что это неуместно. — И вы не приходите. Уже две недели. Ни одной записки. Ни одной ночной встречи. — Я же сказал. Я больше не приду. Она замолчала, глядя на меня. Я молчал, глядя на неё. Пространство между нами искрило — как тогда, когда между нашими пальцами пробежала первая искра. Я хотел её так, что у меня тряслись руки. Я видел, что она хочет меня — по расширенным зрачкам, по приоткрытым губам, по тому, как её грудь вздымалась под тканью платья. — Спокойной ночи, Асато-сан, — сказал я. — Спокойной ночи, Годжо-сан. Она ушла. А я остался сидеть, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел. Я делал правильную вещь. Я знал, что делаю правильную вещь. Но блять, как же это было больно.